Футляр для скрипки

Когда именно началась наша дружба, сейчас сказать сложно, потому что тогда это понятие я наделяла менее значимым смыслом. Есть правда и другая важная и сильная причина неопределенности, но сейчас хочется стать хоть немного последовательной в попытке разбора. Не знаю ради чего, но мне зачем-то абсолютно необходимо выйти теперь один на один в этот отважный, и, заранее известно - проигранный поединок с собственным чувством. Я отчетливо помню наше знакомство и ему предшевствующее: на втором курсе нас стали отправлять в Гнесенское училище на лекции по истории музыки. Занятия проходили в светлой многоярусной аудитории, где кроме нас, искусствоведов, были еще и законные обладатели тайных знаний - студенты самой Гнесенки. Это они рассказали про Тасю. Впрочем... Тогда она еще не была Тасей для меня. Как и для всех - Татьяна Ланская. Ее имя произносили с гордостью и восторгом. О ней говорили. Говорили с некоторым придыханием, к которому, видимо, так распологал звук "т", дважды возникающий в ее имени. Этот звук привлек и меня - в нем ощущался воздух. Воздух... Которого всегда слишком не хватает в тяжелой духоте Москвы. Будучи существом любопытным, пусть порой и праздно, я все же отыскала и прослушала несколько композиций в исполнении Таси. Это был Бетховен. И это было... Это было особенно. При том что я вообще мало что понимала (и понимаю до сих пор) в музыке, воспринимая ее совершенно интуитивно. И интуиция с надрывом сообщила мне в этот раз, что путешествие в другую вселенную состоялось. И что пути обратно уже не будет. (О, как громко, должно быть, все это звучит. Но это было так, абсолютно. Только, пожалуй, значительно ярче - из меня никудышный вообще рассказчик.) Можно ли считать это первой встречей? Думаю, да. В ближайшую неделю после которой состоялось знакомство - в узеньком корридоре в ожидании начала лекции нас представили друг другу общие знакомые. Я не очень хорошо понимала как следует себя вести и вовсе не от смущения перед талантом, а от того что... Тася оказалась абсолютным ребенком в свои семнадцать. Робким и даже зажатым, однако вполне приветливым. Ребенком. Да, я представляла ее абсолютно иначе. И просто вежливо кивнула в ответ на ее открытую улыбку. Отвратительное "вежливо", знаю. Какая мне была разница, до того, как она выглядит, если меня так потрясло прежде ее исполнение. Но слишком, слишком эта детскость не соответствовала глубине исполняемой ею музыки. "Не может быть... какая-то ошибка". Мне стыдно и очень больно вспоминать это. Стыдно всякий раз, оказываясь в том самом корридоре, а я бываю там до сих пор и достаточно часто. Мучительно часто. Но мы переодически стали пересекаться на лекциях - при всякой возможности я стала наведываться на занятия в Гнесенку (с Тасей это связанно не было) - мой студенческий билет очень сопутсвовал бесприпятственному прохождению сквозь пост охраны, ну а педагоги были итак не против очередного вольного слушателя . Да, я слушатель. Слу-ша-тель. С пропадающей постепенно волей. Однажды вечером мы вышли из института вдвоем, так получилось, и, желая заполнить неприятное всегда молчание двух малознакомых людей, я заговорила с Тасей, что-то спросив о прошедшей только что лекции. Она отвечала с большим воодушевлением, подробно и просто разъясняя те моменты, которые, в силу недавнего и крайне относительного соприкосновения с музыкой, были мне тогда особенно не ясны. Удивительная вещь, но вопреки весьма нелепому облику, в Тасе, уже с первых произносимых ею слов, ощущался поражающий ум, мгновенно-поражающий. Я с большим интересом ее слушала. Слу-ша-тель. Так мы дошли до метро. - Тебе сейчас куда? - спросила я, замедляя шаг. - Домой. До Ботанического сада. - Не может быть! Я тоже там живу! Вот тут бы мне обрадоваться приятному собеседнику в дороге, и промолчать, но я зачем-то в шутку добавила: "Наша судьба определена!" Шутить - опасная игра. Зачем - зачем я это сказала? И неужели действиельно думаю, что все могло бы сложиться иначе? Московский метрополитен насчитывает 182 станции, а площадь города внутри МКАД составляет 870 квадратных киллометров, но оказалось, что мы живем так близко - на соседних улицах, через три дома, если быть точнее. Это десять минут пешком. Десять минут... это три песни. Или две инструментальные мелодии. Это Монтеверди и Люлли. Или четыре минуты стремительного бега. Тогда это только Клод Дебюсси. Вот почему так размыты границы начала нашего с Тасей общения - мы выросли в одних и тех же декорациях. Впоследствии, гуляя вдвоем по лесу, она показывала мне то или иное важное ей дерево, место... и для меня тогда, в раннем детстве, оно тоже было очень важно! А тут... тут я строила себе шалаш, на случай, если родители вдруг выгонят из дому. И даже спичечный коробок, обернутый фальгою, возможно, закопан до сих пор в земле. Значит тебе не страшна и война? Нет, не страшна конечно. Только я не планировала отсиживаться в шалаше, если она начнется. Вот с этой горы я столько раз спускалась на санках, да и ты, наверняка тоже, тут ведь больше неоткуда. Да я не люблю вообще санки. И я не люблю, но все равно спускалась. Интересно, сколько раз мы могли быть рядом с тобою, проходить мимо и не догадываться?.. На этой дороге я всегда каталась на велосипеде. А тут мы ездили на лыжах с классом, это было всегда так холодно и противно. Унизительно даже, могу представить. Над этим оврагом меня в полете несли качели. Как жаль, что их сняли потом. Говорят, что кто-то разбился. На этой скамье мы сидим с тобой, перелистывая страницы "Божественной комедии". Лес становится архетипом и личный Вергилий найден, один на двоих. Мы сочиняем о нем смешные в своей наивности куплеты. А здесь... здесь ты впервые взяла меня за руку. Непринужденно и легко. Как всегда по-детски доверчиво. Хотя тогда мне это и показалось несколько странным, скорее необычным. Но разве возможно иначе, если мы друзья? Теперь уже нет. Нет, конечно. От Арбатской до Ботанического сада ехать пол часа. С двумя пересадками под грохот поезда. В теплую погоду мы отправляемся пешком до Третьяковской. Через Гоголевский бульвар и речную гладь. В институте мы давно уже сидели вместе, если я приходила. Была вечерняя лекция "Моцарт и танатос". Одну за другой я записывала в блокнот наиболее необходимые фразы; "с детства обладает слабым иммунитетом, любая простуда может быть смертельной"; "Моцарту был дан постоянный страх смерти и все средства, чтобы этот страх преодолеть"; "При помощи любви победить танатос. Я отдаю музыку равную Богу". В отличии от меня, да и вообще от многих, Тася всегда конспектировала казалось бы всю лекцию целиком, безотрывно скользя чернильной вязью по разлинованным страницам. У нее очень красивый убористый почерк. Несмотря на его убористось, правда, Тасины тетради все равно заполняются слишком быстро. Нам зачитали, наконец, для наглядности фрагмент письма Моцарта к отцу: “Папа, вы не представляете себе что это за ужас, каждый вечер ложиться в постель со страхом, что утром я не проснусь”. Я заметила, что Тасины руки напряженно сложены на закрытой тетради, обложка которой не была, как обычно исписана, значит дело не в отсутсвии чистых листов. ... "нарушение сердечного ритма"... Хотя, конечно, с творчеством и биографией Моцарта она итак превосходна знакома, ну зачем же тогда конспектировать в сотый раз?.. ..." любой художник занимается самоуничтожением"... Только какая-то неясная тревога в тот момент коснулась меня и год от года стала сдавливать все крепче и надежнее. Беспощаднее.