Футляр для скрипки

Чтобы попасть в больницу с воспалением легких в середине еще не слишком пыльного, но ощутимо-горячего мая, нужно обладать особым даром. Но именно это со мной случилось в позапрошлом году. Тогда Тася была в Париже. И я сразу решила не думать ни о ней, ни о чудном городке на Сене, потому что столь необходимых писем и звонков в унылых и выцвевших больничных стенах не предвещалось. Перестав думать о Тасе, я вообще почти прекратила всякую мыслительную деятельность - обеспечив этим себе, правда, бесконфликтное прибывание в кругу других обитателей харкающей и хрипящей палаты... (Здесь ты снова мягко, с присущей тебе деликатностью, но упрекнула бы меня в высокомерии, ведь верно? Ну, значит, верно. Значит, так и есть. Но по-другому было невозможно: чтобы как-то выжить в школьных условиях, мне пришлось ухватиться за высокомерие, как за единственный шанс к спасению собственной личности. Собственных взглядов и отношений с миром.) Меня очень веселила, особенно первое время, игра в замершие сознательные процессы и я с нарочитым отупением переводила взгляд с потолка на окно, с окна на вошедшую медсестру, затем долго и трагично всматривалась в ревущий, даже по ночам, холодильник (надо заметить, что храп спящей по соседству женщины все же заглушал холодильник, так что я на него не в обиде) . Все бы ничего - в мое отключившеся сознание почти не проникала их, раздражающая меня своей бессмысленностью, болтовня. Но вот же напасть - стали включать свою любимую... Впрочем музыкой это назвать крайне сложно. Это чертова пытка, а не музыка! Данте зря тут не побывал, в поиске красок для описания ада! Вот бы мне теперь еще и оглохнуть! Может ли как-то пневмания распространиться на уши, нет? Нет! Если я оглохну, то я больше никогда не смогу слышать, как Тася играет на скрипке... Как видите, находиться в больничной тюрьме было сложно необыкновенно не только из-за кашля, уколов и временами высокой температуры... Я не знаю, честное слово, не знаю совсем, сколько в итоге прошло времени, счет которому был нарочно потерян. Ко мне никто не приезжал кроме родителей, впрочем и их визиты по ряду причин не доставляли истиной радости. Правда они привезли, наконец, плеер и Эмиля Золя, после чего я, все-таки погрузившись в Париж, постепенно пошла на поправку. В один из таких дней, а правильнее сказать - в богатую на звуковые эффекты ночь, мне на телефон пришло Тасино сообщение: "Во сколько ты просыпаешься? " Я ответила: "в 5:30" потому что с одной стороны, мне это показалось почему-то забавным, ну а с другой - прекрасно понимала, что теперь уже уснуть не смогу точно, но написать об этом сочла за немыслемое откровение. В пять тридцать две мне позвонила Тася: - Я стою у твоей больницы. Только тут ворота закрыты... - Боже мой, Тася!.. Ты ведь сейчас шутишь, да? - Если бы. Правда закрыты. - Через пять минут буду! Выхожу. Спешно накинув поверх пижамы джинсовый плащ, я осторожно выскользнула из палаты. Все спали. Тася, когда я ее увидела, стояла оперевшись плечом на забор. В ее руках был скрипичный футляр, а шагах в десяти, на траве лежала дорожная сумка. Мои мозговые процессы окончательно активировались, - она же сразу из аэропорта! Ну вот зачем?.. Я остановилась чтобы успеть определиться, ругаться на Тасю или благодарить. И то и другое сделать о, как хотелось. Но Тася заговорила прежде чем я успела принять какое-то решение: - Как себя чувствуешь? - Хорошо. - констатировала я. - Ну славно. Через забор перелезть сможешь? - Смогу... А что? Побег? - Да, побег. Подышишь свежим воздухом. Это, кстати, полезно для легких. Тут рядом парк неплохой. С фонтаном даже. - А... я в пижаме. - Ну, если это тебя так смущает, у меня с собой тоже пижама есть. Могу поддержать и составить компанию. - Представляю картину. Смешно. На самом деле я подумала, что человек, перелезающий в пижаме через забор больницы... будет выглядеть несколько подозрительно. Давай пройдем чуть дальше?.. За поворот, там нас не видно будет с проезжей части и из корпуса тоже. - Пойдем, - согласилась Тася и уже двинулась в нужном направлении, но тут вспомнила, что оставила сумку. Вернулась за ней. Мы шли неторопливо рядом, разделяемые забором, и молчали. Больше не комментируя абсурдность ситуации, я преодалела трехметровый забор. Подняла с земли скомканный плащ - его пришлось снять, чтобы не запутаться в полах. -Тась... Я правда, необыкновенно рада видеть тебя. Но мне грустно, что ты из аэропорта вот так сразу, не отдохнувшая. - А мне грустно, что мой друг не сказал, что болеет. Что я случайно узнала об этом в общем-то от посторонних. - Тебе было там не до этого... - Ну тебе виднее, конечно. Я не ответила. Потому что не знала совсем, что можно на это отвечать. В парке, расположившись вблизи фонтана, мы вначале сели, а потом, обе очень уставшие, все же прилегли на траву. Перебивая друг друга, ни на секунду не смолкали, переливчитые птичьи голоса. Вода в фонтане переливалась тоже. В трубах и на солнце. Я дышала. - Здесь волшебно. Спасибо тебе. - Волшебно саду у Родена. А тут скорее неплохо. - Все лучше, чем больница. - У Родена - настойчиво повторила Тася. - Обязательно туда сходим, и ты сама поймешь. - Ну ты мне лучше сейчас расскажи что-нибудь про Париж? Особенное... И я представлю, что мы уже там. - Расскажу. -поднявшись на колени, Тася открыла скрипичный футляр. - Музыка, да? - обрадовалась я. - Угу... Этюд. Она взяла в руки скрипку, но прежде чем положить ее на плечо, помедлила, чуть дольше обычного собираясь с мыслями. В этой незначительной паузе я, еще не видя написанных ее рукою нот, уловила смущение. - Твой? Ее лицо торопливо отвернулось. Подбородок уперся в сложенный черный платок, крепко прижав скрипку. Взгляд потяжелел и опустился. Казалось, будто она, прощается сейчас этим взглядом с тем личным и потаенным, что так скоро высвободит музыкой. Рука со смычком взлетела, пусть не высоко, но именно взлетела, замерла на мгновение и порывисто бросилась к струнам. Первые же извлеченные из скрипки звуки были необычаянно резкими: лишенная всяческих предисловий и объяснений мелодия сразу перешла в яростное наступление. Я совершенно не готова к подобной атаке. Совершенно, мой друг. Это совершенно. Разве позволительно теперь пытаться себя защитить? Крепко обхватив колени, кладу на них голову. Капитулирую, раз прозвучал сигнал. В эту самую беспомощную голову и врезается гремящий локомотив. Промчавшись на скорости сквозь, он пробивает правый висок, и взяв вагоны-мысли уносится... Кажется ввысь.   Скрипка замолчала. Я хорошо знаю Тасину привычку мгновенно после исполнения уходить со сцены. Почти убегать, не растворяясь прежде в продолжительных аплодисментах, только учтиво кивнуть вместо поклона и спешно спрятаться за кулисы. Поэтому я не хотела, да и не могла вторгаться сейчас в ее состояние, в ее необходимость быть одной. И я не стала поднимать головы , а все думала о том, чтó сама теперь должна за жизнь сделать, чтобы как-то оправдать Тасино время, потраченное на меня. Вот вроде бы талант близкого друга есть безмерное счастье, есть яркое наполнение ваших встреч, но какая ответственность вместе с тем... И можно ли сопаставить таланту преданность? Я слышала, как Тася закрыла футляр, как поднялась с колен. Она направилась к фонтану, но проходя мимо меня, на секунду остановилась и пожала мое плечо. Левое. Будто бы это оно послужило опорой для скрипки, опорой для отчаянной музыки, порожденной ею. Значит Тася знает, что я поняла ее и прочувствовала, что пережила то же. Значит мне не нужно будет пытаться что-то сформулировать и сказать об услышанном. И не станет беспокоить недосказанность. Я подождала еще, а затем все-таки подошла к Тасе - она сидела у фонтана, осторожно опуская ладони в воду. - Ты действительно назвала это этюдом? - Парижским этюдом. - Полностью меняет дело! Тася посмотрела мне в лицо с улыбкой. - Вода еще очень холодная - заметила она, встряхнув руки. - Но я, кстати, теперь знаю какого цвета у тебя глаза. - Да? - Да. Цвета Сены. Цвета Сены шестого мая, в пять часов вечера перед дождем. Когда в небе темно-синие тучи и поверхность воды от них становится серой, а в глубине все равно просматривается бирюза. - Так уникально? - Ты только представь, что до того, как попасть в Сену вода стекала с парижских крыш, она прошла через мостовые, вобрав в себя сам город. И даже сейчас, в эту самую минуту... Тут Тася замолчала. Затем повторила снова: - В эту самую минуту... Мне показалось, что ей стало тяжело продолжать. - Пожалуйста, извини. - Тася улыбнулась, совсем не глядя на меня. И улыбка эта была очень слабой и обеспокоенной. - Пойдем, ладно? Мне сегодня еще к Томасу нужно успеть, к восьми. Уже очень скоро. Томас это сводный маленький брат Таси. Тогда ему было шесть лет. О нем предстоит еще рассказать и весьма подробно, потому что Томас самый любимый ею человек. Мы вернулись к территории больницы и, крепко обнявшись, простились друг с другом, после чего я вновь перелезла через забор. - Лесь, подожди, - Тася опустила руку в карман кофты и достав черный лоскут, протянула его мне сквозь чугунные прутья - Вот, возьми. - Спасибо... - Ткань оказалось бархатом и скрывала в себе нечто увесистое - Что там? - Посмотришь потом. Нам обеим пора. Беги. И я побежала. Не оглядываясь, чтобы вдруг не задержать еще Тасю, чтобы дать ей спокойно уйти. Я бежала. Бежала до самой больницы, остановившись уже только внутри. О, как теперь хотелось поддаться любопытству, посмотреть что за предмет был в черном бархате. Но нужно воспитывать волю. И я пошла к палате по коридору, внешне очень спокойная. Мое сердцебиение востанавливалось после бега и уже не так заглушало собою шаги. Мое дыхание пусть и было еще глубоким, но становилось медленным, вдумчивым. И тогда постепенно, все отчетливее я стала различать новый звук. Звук зажатый в моем кулаке. Я поднесла его к уху. Так и есть. Ритм слаженного точного механизма. Часы. Карманные. Серебряные. Модерн. В эту самую минуту...