Футляр для скрипки

Раз мною был упомянут Томас, то не стоит теперь откладывать обещанный рассказ, каким бы сложным, по внутренним причинам, он мне не казался. Итак, Томас. Сводный брат Таси. Сын доктора Лёйхтера - немецкого офтальмолога, практикующего в Москве. Здесь и в последствии я так и буду его называть "доктор Лёйхтер", потому что именно немцам этот академический титул особенно важен, ну а вообще отца Томаса зовут Даниэль. К нему так обращается Тася . Несмотря на продолжительное прибывание в России - одиннадцать лет, доктор Лёйхтер не стал походить на русского ни единой чертой своего смуглого вытянутого лица, ни единой морщинкой лба и переносицы. (На переносице, ему, кстати, очень пригодились бы очки для завершения образа сдержанного интеллектуала, но отсутствие таковых являлось в первую очередь профессиональной "издержкой"). И хотя он очень хорошо, почти без акцента, и как-то особенно мягко, будто ласково даже говорит по-русски, в нем все-таки сходу определяется иностранец. К сыну доктор Лёйхтер обращался на немецком, кроме тех случаев когда окружающие могли их не понять, что было нередким. Но я понимала и радовалась наоборот всегда возможности послушать его перекатистую беглую речь, потому как за годы углубленного изучения языка в школе, общение с носителями мне (и никому) не посчастливилось. В первое время я не решалась говорить с доктором Лёйхтером на родном для него языке. Да и вообще не решалась говорить с этим умным, пусть так располагающем к себе, человеком. Но как-то раз, когда мы с Тасей сидели у нее, собираясь пить чай, и в приоткрытую дверь постучал доктор Лёйхтер: - Добрый вечер. Могу я взять у тебя книгу? - спросил он, стоя в проеме. - Да, конечно. Что-то конкретное? - Вряд ли. Лучше посоветуй. В небольшой тасиной комнате, благодаря полкам, практически целиком поглатившими стены, находилась впечатляющая масштабами библиотека. Тася слегка сощурилась, глядя на отчима: - А что если это будет Курт Воннегут? - Давно не перечитывал. - Угу,- Тася кивнула на высокий стеллаж за своею спиной, - здесь. Шестая полка снизу в твоем распоряжении. Там еще Хемингуэй, если интересно. Я немного удивилась, что она считает полки снизу. У меня появилось даже любопытное предположение на этот счет и я решила при случае обязательно выяснить насколько оно окажется верным. Пока доктор Лёйхтер решал что выбрать, перебирая однотонные книжные корешки, Тася вдруг решительно обратилась ко мне: - Вот, Леся, а кто-то английский не учит категорически. Могла бы читать сейчас Хемингуея в подлиннике. Или думаешь он не стоит того? Стыдно. Зная природную Тасину обходительность, я очень растерялась от неожиданного упрека и машинально схватила со стола стакан с остывающем чаем, очень желая в тот момент хоть за что-то схватиться. - Хотя... Чтение Гёте в оригинале, конечно, похвально, да, но... Она хотела продолжить реплику, но замолчала и видя, как я быстро расправилась с чаем, тоже потянулась к стакану. Доктор Лёйхтер поднял глаза от выбранной уже книги: - For Whom the Bell Tolls. И обменявшись взглядом со мной вышел. - Ты меня прости? Я это специально для Даниэля, но поняла, что перестаралась, когда увидела, как ты пьешь несладкий чай... - тихо обратилась ко мне Тася. Конечно, я не стану обижаться даже если тебе и вправду захочется раскритиковать мое принципиальное невежество. А благодаря этой, теперь понимаю, весьма безобидной импровизации, у меня, в лице доктора, появился впоследствии сложный, но крайне обходительный собеседник. Может показаться, что я отвлеклась, но мне действительно очень важны эти люди, составляющие самый близкий круг тасиного общения. И все-таки Томас. Характером он пошел в отца, только наверное еще более замкнут в силу особой детской осторожности к людям, но я наблюдала его с ранних лет и мальчик видя семейное расположение ко мне, постепенно проникся доверием и даже радовался всякий раз моему появлению в их прихожей, что случалось довольно часто. Надо заметить, что в тасиной семье особо ощущался любовный трепет по отношению к Томасу, только каждый проявлял его по-своему: доктор Лёйхтер был сдержан и здесь, а тасина мама Екатерина Николаевна, являясь человеком темпераментным без стеснений демонстрировала чувства, не упуская возможности крепко обнять своего Томми, покрывыв по-матерински расточительными поцелуями его лоб и светлую макушку. Томас смущался. Разумеется, он любил мать, но с ранних лет в нем стало явно проявляться нечто независимое и мужское. К Тасе Екатерина Николаевна относилась иначе. Не знаю даже, как это "иначе" можно объяснить. Стоит, пожалуй, начать с причины: когда Тася появилась на свет ее родители были молоды - Екатерине Николаевне недавно исполнилось двадцать. В то время почти у всех ее подруг были дети, поэтому, в первую очередь поэтому, она смиренно согласилась родить, очень обрадовав этим решением мечтающего о наследниках мужа. К сожалению, появление маленькой дочери не только не укрепило семью, а поспособствовало ее распаду - Тасе не исполнилось двух лет, когда родители, устав от непрекращающихся скандалов, все-таки развелись. Замечаю сейчас, что мой рассказ получается немного формальным и это легко объяснить тем стеснеем, что я испытываю, берясь за столь деликатную тему. То есть приводя лишь факты, я умышленно воздерживаюсь от эмоций. Или же они придушат и без того неуверенную попытку анализа. После развода Екатерина Николаевна взяла дочь и переехала к своим родителям. Воспитанием Таси стал заниматься дедушка, прививая ей любовь к музыке и книгам. Никого ближе долгие годы у Таси не было. Дедушка умер через 3 месяца после рождения Томаса. 17 февраля. Все это Тася рассказала мне тихим субботним вечером, когда стемнело совсем и мы, сидя на качелях, по соседству друг от друга, разговаривали. Зачем-то по всей улице разом погасли фонари, осталась только луна, почти полная и рисованные углем переплетения веток. - А почему ты, кстати, снизу вверх считала полки? - Ну... Я до них постепенно дорастала. Должна была дорастать. Это дедушка. Он все полки сделал сам. И самую верхнюю под потолком, по всему периметру комнаты... - Да, помню. - Помнишь, конечно. Ну да. Самая верхняя, она для старшего возраста. Правда сейчас их уже можно смотреть. А тогда я была чуть выше четвертой полки и додумалась залазить на дедушкин стол, чтобы доставать так-называемые "запретные" книги. А дедушка, он всегда замечал, если кто-то прикасался к столу. Даже когда мама просто пыль протирала, видел, что не на месте бумаги и сильно ругался. Как понимаешь, мне себя выдать было нельзя. Поэтому лезла босиком, очень осторожно, но маленькие листочки (и где он только их брал) приклеивались к пяткам. Я их потом собирала все и раскладывала по местам и ни разу, веришь, ни разу дедушка не распознал мой маневр. -Верю. Ты же виртуоз. Тася коротко рассмеялась и продолжила, слегка раскачиваясь. -Ну однажды я все-таки попалась! Это был Босх. Я сняла его с самой верхней полки и спустившись на пол, села недалеко от двери, у края ковра, чтобы спрятать под него книгу, если вдруг услышу в корридоре шаги. Первое, что открыла были фрагменты "Сада наслаждений". Я не заметила, как вошел дедушка. Он не ругался, нет. Молча посмотрел в мои оцепеневшие глаза, все поняв, забрал книгу и ушел. На кухню. Там он громко кричал на маму с бабушкой. -Что именно кричал? -Что не следят за мной совсем. - Защитная реакция? -Может. Ну, вообще они правда не слишком мною занимались. То есть как-то, занимались, конечно, но не так, как он. Иногда я даже... Иногда я втайне радовалась, что мои родители развелись. Маму конечно было жалко, но я понимала, что иначе бы никогда не узнала каким по-настоящему был дедушка. Мы бы никогда настолько не сблизились, если б я не выросла рядом с ним. А потом... потом Тася не менее двух часов говорила мне о дне его смерти. О том, как не помнит толком ничего из этого страшного дня. Как подкашивались ноги. Как она с детсва больше всего на свете боялась его потерять и иногда среди ночи плакала от этого страха, как шла на цыпочках к двери его комнаты и лишь услышав дыхание, успокаивалась и возвращалась в свою постель. Как все говорили на похоронах "пожалей маму, ей сложнее сейчас чем тебе", а она не верила и не могла жалеть. Как спустя две недели, выйдя из концертного зала Чайковского брала такси до Таганской, а приехав к нужному месту просила водителя провезти еще один круг по Садовому. Еще один круг. И еще. И еще. Как долго училась его отпустить. Как больше не плачет его вспоминая. Она действительно не плакала, но вот тень от качелей... Тень падала ей на лицо. Две расходящиеся темные линии, идущие точно от глаз по щекам. Я проводила ее по подъезда и всю дорогу домой меня била дрожь, которую можно списать на мартовский ночной холод, но ведь... Ведь я сама прихожу в ужас мысли, что с Тасей что-то может случится. И я чувствую, что мой страх имеет под собой основания. Как тогда будет? Станут подкашиваться ноги? Или потеряю сознание? Лучше умру. Умру сама сразу же. По-другому не может быть. Как же хорошо, что у нее теперь есть Томас, чтобы любить его. И я. Которая так ее любит. Екатерина Николаевна замечала мое отношение к Тасе и встречала меня всегда доброжелательно, с энтузиазмом даже. Я позволю себе дерзость допустить, что она чувствовала вину перед дочерью за свою любовь к долгожданному Томасу от самого надежного мужчины. Поэтому она не только не ревновала ко мне, а наоборот радовалась, что Тася все-таки получает ей необходимую заботу. А от кого конкретно, в общем-то не имело уже значения. Да, я заботилась о ней, этим защаищаясь от собственных тревог: Тасе ничто не грозит, пока буду рядом. Я научилась оберегать незаметно. Научилась ненавязчивой, но абсолютной самоотдаче. Отвлекаюсь, да, не стоит. Возвращаюсь к изначальному виновнику этой... Главы? Можно и так. Томас. За 4 месяца до рождения Томаса Тасин дедушка переехал в загородный дом, объясняя предстоящее уединенние множеством объективных причин, связаных с появлением в семье ребенка. Утаив, однако, главную - свое ухудшающееся здоровье. Тася не могла навещать его регулярно из-за сильной, уже тогда, занятости музыкой, но при всякой возможности приезжала и оставалась на весь день. Иногда, редко, получалось на два. Когда Томас родился, Тася была в Кракове и ей было 13. По возвращении домой состоялась первая встреча. Маленький брат не вызывал у Таси интереса. Ее мысли были поглощены иными переживаниями, не отменяющих, конечно, внутренней радости за мать, так заслужившей семейное счастье. Томас рос очень быстро и незаметно. (Возможно все потому, что крепко спал по ночам, а проснувшись, все равно оставался тих и серьезен.) Томас рос музыкантом. Тут конечно, ничего удивительного, но все же стоит сказать о том, как именно он, будучи еще трехлетним, очутился в комнате Таси, когда она занималась. Вечерами маленький Томас избавленный от настойчивой заботы - Екатерина Николаевна готовила в кухне ужин - обычно сидел в гостинной. В это время ему ставили мультфильмы, но вместо того чтобы смотреть их, Томас вслушивался в приглушенные тяжелыми стенами обрывки скрипичных партий. Репетируя, Тася несколько раз проигрывала один и тот же фрагмент, удерживая его, оттачивая, никак не давая музыкальной фразе полностью прозвучать. Но, наконец, смычок скользит по струнам и мелодия напряженными звенящими тросами строит над бездной полотно подвесного моста. И мчит, мчит по нему, бросая в лицо густой воздух... Мост обрывается. По инерции проносишься вперед. Еще несколько метров и эпох. Затем - вниз. Падаешь... Или летишь? Жизнь за полет - разумная плата. Нет, не сейчас. Сейчас музыка вновь уплотняет собою воздух, смягчает приземление, расстянутым покрывалом. Поняв, что под ногами, наконец, устойчивый ровный паркет, Томас настороженно замер. Окутанная пламенеющим закатом, перед ним возникала музыка. Тася не любила, когда нарушали уединение ее занятий, но в этот раз она будто не замечала постороннего присутствия. Из гостинной позвали к столу. Томас вздохнул и вышел из комнаты. Следующим вечером он вернулся.