Ангел Дьявола

      ../../….       Время — это относительная система измерения. Оно есть. Оно действительно. Оно идет и существует, но оно не охватывается рамками бесконечности, когда нет четкого отсчета.       Времени не существует, но также оно есть. Его нельзя почувствовать, но можно увидеть. В стрелке на часах, что передвигается с каждой секундой. В цифрах, что автоматически меняются, следуя за временем. На самом деле нигде оно даже не точное. Секунды в них не совпадают.       Время относительно, потому что в одну секунду это 12 часов дня, а завтра 12:05. Самое легкое — измерять его в днях. Неделях. Месяцах. Годах. Если следить за тем, как солнце садится и встает с рассветом нового дня. За временем можно следить по Луне, наблюдая за ее циклом и тем, как она становится меньше, а затем вновь растет.       Но в темноте нет времени.       В пустоте и других измерениях тоже.       Его нет как единицы.       Нет ничего, за чтобы можно было зацепиться, как за последнюю крошку надежды. Время не останавливается в общем своем цикле, но оно замирает. Не в мире, не для остальных людей, а лишь для тех, кто находится в темноте.       И ты не знаешь, какой сегодня день… сколько прошло времени.       День сейчас или ночь.       Ты остаешься в полном неведении.       В полной темноте существования. И тогда перестает существовать разница, граница между минутами, часами, а затем и днями. Все сливается в одно большое ничего.       И это все, что остается, когда в буквальном смысле больше ничего нет.

***

             Порой ей кажется, что она сошла с ума.       Опять.       Снова.       А в голове — пустота.       Ни вопросов… ни ответов.       Ни… че… го…       Порой, она все же двигается. Малейшие движения, которые заставляют снаружи загореться свету, будто тот чувствует ее. Реагируют на ее движения…       Она все еще не дотронулась до собственных кандалов, чувствуя их тяжесть на теле. Она так и не закрыла глаз во сне. Не произнесла ни слова. Она будто превратилась в замёрзшую статую. Вышла из собственного тела, покинув чертоги разума.       Она есть, но ее нет.       Оболочка, что от нее осталось. Все, что осталось.       

***

             Ее лихорадит. Тело дрожит в мелких конвульсиях, когда она лежит на холодном, влажном полу. Она не знает, когда оказалась внизу. В голове неприятно стреляет. Раз… тишина… два… Резкая боль проносится изнутри. Она не сильная, но она не прекращается.       Кажется, что у всего этого нет конца…       Ее глаза закрываются на очередном рваном вздохе, и у нее просто не хватает сил их больше открыть. Она слишком измотана от всего этого. И ей чертовски жарко… или холодно.       Острая боль в голове остается забытым воспоминанием.       

***

             — Эй! Кто здесь?! — выкрикивает незнакомый, почти детский голос, и Миа вздрагивает. Она озирается по сторонам, но ничего не видит вокруг себя кроме темноты. Здесь ничего нет. — Кто это?! — раздается опять голос на краю паники.       Миа продолжает вертеть головой, но ничего. Ничего кроме незнакомого голоса и темноты. Она будто окутывает ее в свои владения, призывая в черные пучины разума. Или…       Ее дыхание учащается, когда до нее доносится слабый шорох, и она замирает. Сердце учащенно бьется в груди и не останавливается. Кажется, что еще немного, и оно разорвет ее грудную клетку, вырываясь наружу.       — Что ты здесь делаешь, Малфой? — раздается голос за ее спиной, в котором больше не звучит той паники, что была еще минуту назад. Теперь голос звучит почти с пренебрежением. — Скоро отбой.       — Могу сказать то же самое про тебя… Грейнджер, — продавливает незнакомый, явно молодой голос. Он почти сияет.       Очередной шорох и хруст веток заставляет ее прервать дыхание, и она сглатывает. Шаги становятся ближе, будто проходят прямо за ее спиной. Она почти чувствует исходящее от тела тепло. Оно проносится мимо, оставляя след на коже. Ненадолго, но на мгновение, она ощущает это, как луч яркого теплого солнца в мае.       — Не думал, что ты будешь здесь, — его голос тих и почти кажется застенчивым, будто он не знает, что ему говорить.       — Не думала, что кто-то будет здесь, — отвечает она ему также тихо, будто они оба понимают друг друга и то, что все это значит. — Будешь?       За ее вопросом следует мягкая усмешка.       — Тот шоколад? Конечно буду, Грейнджер. Дай сюда…       — А хорошее слово?       — Ты сама предложила, — бурчит парень, и Миа почти чувствует, что тот в этот момент закатывает глаза. — Ладно… Пожалуйста, Грейнджер. Довольна?       — Хм… держи.              ../../….       Миа ведет пальцем в воздухе, поднимая руку, скрежа кандалами, и за дверью загорается свет. Она медленно моргает, и без сил опять опускает руку. Она делает это уже в десятый раз, иногда сидя в промежутках в темноте, потому что у нее больше нет сил ни на что другое.       Иногда ей кажется, что она начинает сходить с ума. Мелкие звуки преследуют ее, а шорох лишь добавляет болей. Порой ей кажется, что за ней наблюдают. Она ловит это чувство собственной кожей, всматриваясь в темный угол камеры.       Она никого никогда не видит.       Но это не значит, что там никого не может быть.       Миа кашляет. Кашель дерет горло, в голове проносится искрящая боль, а живот сжимается в спазмах. Она старается не обращать на это все никакого внимания, но не может. В пустоте и одиночестве все это лишь усиливается.       Она не сдерживается, когда порывы рвоты достигают горла, и ее тошнит. Ей удается лишь слегка подвинуться, чтобы желчь из желудка попала не на нее, а на камень рядом. Ее тело содрогается, дышать становится тяжело.              — Так будет всегда?       — Нет… Это всего лишь остатки того, что она использовала на тебе. Ничего серьезного…              Миа откашливается, пытаясь убрать из горла привкус желчи, что раздирает все изнутри. Во рту становится склизко и неприятно, и она вновь выплевывает слюну, надеясь, что это последнее. Но это не так…       Это желчь будто окутывает ее изнутри и снаружи, забираясь во все поры и проникая насквозь, пока от нее ничего не остается кроме этой притягательной вони. Она слишком липкая и тягучая.              — Сыграй мне что-нибудь, Малфой.       — Что тебе сыграть?       — Что-нибудь красивое. Я знаю, что ты умеешь.       — Хм…       До Миа доносится странная мелодия, которую она никогда не слышала. Она начинает бессознательно напевать ее себе под нос, слегка приоткрывая дрожащие глаза, ловя ресницами фрагменты света. Этого недостаточно, но так она чувствует себя не так одиноко, как в темноте со своим сумасшествием.       А затем голос внутри нее начинает петь.       — He deals the cards as a meditation…And those he plays never suspect. He doesn't play for the money he wins. He doesn't play for respect, — мужской голос медленный и мягкий, следует за мелодией. И на пару мгновений она утопает в его голосе, прежде чем вновь понимает его. — I know that the spades are the swords of a soldier. I know that the clubs are weapons of war. I know that diamonds mean money for this art. But that's not the shape of my heart, — Миа почти слышит улыбку в его нежном голосе, который он специально смягчает.       — Малфой? — раздается тихий женский голос, и Миа кажется, что она плачет.       — And if I told you that I loved you. You'd maybe think there's something wrong. I'm not a man of too many faces. The mask I wear is one. I love you…       — Это не часть песни.       — Это правда…              — Малфой… — эта фамилия сама слетает с ее сухих губ. Она не чувствует слез на худых щеках. Не чувствует боли в сердце. Она вообще старается ничего не чувствовать. И ей почти это удается.       Почти…       Но она так и не замечает, как раздирает безымянный палец левой руки большим, цепляясь ногтем за кожу на фаланге. Этого она не ощущает, раздирая все до крови…       

***

      Когда в камере появляется еда впервые за все время, она удивляется. Смотрит несколько минут на тарелку с чем-то холодным внутри и стакан с водой. Она смотрит так, будто это все просто плот ее воображения, и этого не существует.       Поэтому она даже не торопится с этим что-то сделать.       В этот раз в голове тихо. Нет ни боли, ни голосов, которые в последнее время становятся все громче и раздаются все чаще. Нет ничего, поэтому она прикрывает глаза от усталости.       Когда она открывает их вновь, едва разлепляя веки, еда все еще стоит недалеко от нее. И Миа слегка наклоняет голову вбок. Прищуривается от яркого внезапного света, что загорается за дверь, а затем медленно моргает.       Она с тяжестью поднимает руку, звеня цепью, и подается вперед, не обращая внимания на то, как цепь на ее шее впивается в кожу при движении. Она знает, чувствует, что под металлом давно образовались ссадины и раны, которые едва зарастают, покрываясь коркой.        Звон металла разносится по небольшой камере от ее движений, но она не обращает на это внимания, продолжая тянуться. Она почти подползает к тарелке с едой и останавливается почти рядом с ней.       Ее рука трясется от усталости и тяжести кандалов, Миа почти не поднимает ее от пола, кладя в белую жидкость похожую на кашу. Она ложится на пол, держа руку в тарелке, а затем медленно подносит обмазанные кашей пальцы к своему рту и слизывает остывшую, но все еще жидковатую, вязкую субстанцию каши. Она ей ничего не дает, но Миа все равно прикрывает глаза от странного блаженства.       Это не насыщает, но живот временно перестает так сильно ныть. Он даже больше не урчит, привыкший к голоду.       За первой порцией следует вторая. В третий раз, Миа пододвигает тарелку ближе, держа руку внутри. Она двигает ее к самому рту, а затем выгребает кашу на край и слизывает, вытаскивая сухой язык.       Она продолжает так делать, пока не съедает все, что было внутри тарелки. А затем она обсасывает собственные пальцы, не обращая внимания на привкус, который оставляет ее кожа, и вылизывает тарелку, слово собака на привязи.       Закончив с тарелкой, Миа заваливается на спину, чувствуя, как цепи от левой руки впиваются в спину, но не предпринимая ничего, чтобы прекратить это. Она лежит так какое-то время, а затем ее губы расползаются в грязной улыбке, обнажая пожелтевшие зубы, и она смеется. Горький смех наполняет камеру, отражаясь от голых каменных стен.       Она смеется до тех пор, пока ее не тошнит рядом с собой. Смеется, пока больше не может…       

***

             — Ты когда-нибудь мечтал стать кем-нибудь другим?       Миа смотрит на девочку перед собой. Ее кудрявые волосы заплетены в две больших косы. Она сидит на каком-то обрубке дерева, пока рядом с ней сидит мальчик с безумно белыми волосами.       Девочка держит в правой руке какую-то упаковку, смотря на мальчика рядом. Она улыбается ему. Миа не знает, сколько им лет. Ей кажется, что они подростки. Она видела их уже пару раз в своих снах. Ей даже нравится смотреть на них, слышать их голоса, которые стали почти родными.       Именно поэтому Миа не подходит ближе и никуда не уходит, она просто садится на холодную землю и наблюдает за ними. Смотрит на плод собственного воображения.       — Кем-нибудь кем? — интересуется парень, доставая какую-то конфету из упаковки, что держит девочка. Он разворачивает ее и запихивает в рот, пряча упаковку в карман брюк.       — Ну кем ты хотел стать, когда был ребенком?       Мальчик заметно хмурится, будто не совсем понимает ее вопрос. На что она лишь закатывает глаза, и Миа невольно хихикает, прикрывая тут же рот руками, боясь спугнуть свое воображение.       — Ну вот я хотела стать археологом.       — Архе… что?       Девочка сама берет себе конфету и откусывает небольшой кусочек. Она прожевывает его, прежде чем отвечает ему.       — Археолог — это такой ученый, который совершает исторические раскопки. К примеру, у нас очень много всяких раскопок, посвященных викингам, когда они приземлялись на востоке страны. Но самые популярные — это те, что раскапывали Египет. Пирамиды, тайны, болезни. Говорит, о чем-то.       — Хмм… мне кажется, отец говорил когда-то о чем- таком. Спонсирование какой-то девушки в Египте вроде.       — Есть еще палеонтологи.       — Салазар, а это кто?       Девушка улыбается, и Миа улыбается вместе с ней.       — Это те, кто раскапывают динозавров.       — И зачем они все это делают?       — Это же история, Малфой.       Мальчик фыркает, доставая очередную конфету.       — Неудивительно, что ты хотела стать ареологом.       — Археологом.       — Я так и сказал.       — Ага.       — Грейнджер.       — Что?!       — Иди сюда…       Миа успевает заметить только их счастливые лица, и как мальчик почти бросается к девочке. А затем ее вновь накрывает темнота.       

***

             — Мммм, — мычит Миа, — ииии, — сухо протягивает, — аааа…       Ее голос хрипит, когда она раз за разом произносит это имя. Ее имя. Оно принадлежит ей. Единственное, что все еще принадлежит ей. Больше ничего нет.       Она кладет руку на грудь, сворачивая пальцы в кулак, и легко трет, пытаясь вытащить из себя звуки.       — Мммм… ииии… аааа…       

***

             — Что мы будем делать?       — Выживать.       — Но…       — Нет, Грейнджер. Мы будем выживать…       

***

      — Мал… фой…       Миа ведет грязным пальцем по полу, вырисовывая буквы на камне. Буква за буквой. Она проговаривает их все, а затем рисует следующие, прямо под первым именем, которое часто слышит во снах.       За первым идет второе:       — Грей… н… джер…       Единственные спутники ее заточения.       

***

             — Тебе страшно?       Миа уже кажется по привычке расслабляется, слыша знакомые голоса в своем подсознании. На ее лице проступает едва заметная улыбка, а плечи опускаются вниз со вздохом облегчения.       — Все это?       Они сидят на берегу какого-то моря, смотря вдаль. Миа стоит прямо за ними, смотря на то, как их силуэты выделяются на фоне воды и лунного света, что играет бликами по несильным волнам.       — Мгм.       Девушка заметно ежится в темноте, укутываясь во что-то сильнее, а парень в этот же момент кладет свою руку поверх ее плеч и притягивает ее к себе. Они выглядят старше, понимание Миа. И их голоса звучат взрослее и тише.        — Мне страшно только за тебя, Ангел. — Миа не помнит, чтобы он когда-то называл ее так. Это странно и прекрасно. Ей нравится это слышать. Парень целует девушку в волосы. — Я готов был убить их всех прямо там.        — Ты не мог этого сделать, — тихо произносит она. — Они не должны знать. Не сейчас.       — Салазар, Грейнджер. Это то, что тебе внушают здесь? Я уничтожу их всех если это потребуется.       — Ты не тронешь их, Малфой. Обещай мне, что не тронешь их! Обещай мне!       — Только пока ты жива…       — Я люблю тебя… а за любовь можно умереть.       — Не смей умирать, Грейнджер. Слышишь меня? Обещай мне, что не умрешь…       — Обещаю…       

***

      Они оба фактически нарушили собственные клятвы на берегу моря.       

***

             Она не знает, как часто, но с периодичностью в камере появляется еда и вода. Возможно, будь она чаще в сознании, она могла бы отсчитывать примерные промежутки времени, но она слишком часто бывает в забытье.       Иногда она успевает съесть что-то горячее, иногда еда почти покрывается слоем сырости. Тарелки и кружки исчезают также, как и появляются. В один момент они есть, а через секунду их уже нет.       Этой еды явно мало для ее организма, но достаточно для поддержания хоть какого-то более-менее живого состояния. Миа не может просить о большем.       

***

             Миа просыпается от резкой боли в ноги. Ее глаза мигом открываются, и она дергает руками, создавая шум. Свет за камерой тут же зажигается, освещая темные стены. Сбоку раздаётся писк.       И Миа с ужасом обнаруживает небольшую крысу рядом с ногой. Она пищит еще раз и дергается вновь на Миа. Кусает ее за ногу, оставляя еще одну рану, отчего Мим взвизгивает, а ее сердцебиение учащается. Она ненавидит крыс.       — Кыш! — она дергает ногой, но крыса уходит недалеко. Она будто чувствует, что Миа легкая добыча. — Кыш, я сказала!       Но чертова крыса не слушается, она опять резко нападает на ее ногу, и Миа дергает ее вместе с крысой, что подлетает в воздух. Раны на икре заметно кровоточат и болят, но Миа не может с этим ничего сделать. Она бессильна в этом.       — Вон! — кричит она на грани испуга и паники, пытаясь подтянуть ближе свои обессиленные ноги. Ей даётся это тяжело, но она справляется, не обращая внимания на боль в икре и струйки крови, что теперь орошают холодный камень, какая вниз. — Уби... райся!       Крыса пытается подобраться к другому месту, а затем убегает в угол камеры. Она дергает своим носом и поднимает мордочку. Миа внимательно следит за ней и поэтому замечает тот момент, когда она вновь совершает нападение. Но Миа уже успела присесть, поэтому, несмотря на кандалы и общую усталость, она ловит крысу рукой, когда та подбегает слишком близко. Это получается почти молниеносно. Будь у нее время, она бы удивилась от самой себя.       Крыса извивается и пищит, царапаясь своими маленькими коготками. Но Миа не обращает на это внимания. Она со всей силы ударяет крысу об пол. Раз за разом. Пока крыса не перестает издавать звуков. Миа ударяет ее, стиснув зубы до боли, пока стоны прорываются сквозь плотно сомкнутые зубы.       Миа знает, если бы она оставила ее живой, крыса бы не оставила ее. И поэтому убивает ее, несмотря на ужас. Адреналин в ее крови берет свое и побеждает.       Она отбрасывает труп с пробитым черепом в угол камеры, а затем вытирает кровь с рук о заднюю часть ночнушки. Тяжелое дыхание медленно приходит в норму, а запал адреналина покидает кровь, и она чувствует безумную усталость. Все произошедшее забирает все силы, что у нее есть, своей неожиданностью.       Сон захватывает ее почти молниеносно, отправляя на кровавый камень.       

***

             Когда она слышит звонкие шаги за дверью камеры, ей кажется, что у нее вновь начинаются галлюцинации. Ее голова слегка качается в сторону, а глаза разлепляются, и она, прищурившись, вглядывается в свет за решеткой.       Но звуки шагов становятся только громче и громче.       И Миа почти вздрагивает.       Сердце резко ударяет в груди, а затем ей кажется, что оно бесповоротно падает вниз. Глаза разлепляются, а зрачки становятся еще шире, перекрывая цветную радужку. Холодок проходит дрожью по телу, оставляя ее в напряжении.       Миа смотрит на дверь, ожидая, когда шаги послышаться за ней.       Цок… цок…       С каждым звуком дышать становится все тяжелее, будто она чувствует, что ее ждет. Ей хочется заплакать, но она сдерживается из последних сил. И тогда она вздыхает.       Принимает то, что сейчас возможно произойдет.       И она готова.       Она понимает это как ничто. Это осознание отчетливо заседает в ее сознании.       Она умрет.       Возможно не сейчас, но скоро.       И с каждым шагом, это понимание становится лишь сильнее.       Миа непроизвольно ведет большим пальцем по фаланге безымянного, нащупывая маленькие ранки на коже, которую периодически раздирала ногтем.       Она откидывает голову назад, принимая собственную участь. Ей больше нечего терять, у нее ничего нет. И от нее ничего не осталось. Она готова умереть.       Потому что больше она не выдержит.       Она не сможет.       Она не боец…       Она никто.       На секунду ей становится не по себе от того, что никто даже не узнает о ее смерти. А затем радостно, что она наконец-то избавиться от всех страданий. Поэтому она улыбается. Так широко, как давно не улыбалась.       Она улыбается, когда дверь в ее камеру открывается.       И не перестает улыбаться после…       Астория появляется на пороге, и Миа медленно моргает, обводя ее взглядом. Она на каблуках и в розовом костюме из явно жесткой ткани, а ее белые волосы убраны в высокий хвост.       Астория усмехается, смотря на нее. Но улыбка Миа даже не дрогает. Она чувствует, как Астория внимательно осматривает ее, а затем заходит внутрь, корча лицо от явного запаха. Она не привыкла к нему в отличие от Миа…       Смесь всех человеческих жидкостей и сырости явно не приносит ничего приятного. Это не цветочный аромат, который она так любит. Слишком едкий и приторный, что оседает на легких странным послевкусием.       — Кто бы мог поверить… — начинает говорить она. — Самая великая ведьма столетия сидит в моем подземелье на цепях, — Астория начинает смеяться. Едко, злобно.       Но Миа все равно улыбается.       — А ты ведь не больше, чем грязнокровка, — продолжает она. — Особенно сейчас. Думаю, можноэто исправить… тут явно чего-то не хватает. Мне нельзя тебя убивать самой, но никто не запрещал причинять тебе боли, грязнокровка.       Астория подходит к ней ближе, а затем присаживается на корточки рядом. Миа не перестает смотреть ей в глаза. Она видит краем глаза, как Астория достает свою палочку, и сглатывает, когда она касается кончиком палочки ее подбородка, слегка приподнимая.       — Ты ничто, — цедит она сквозь зубы. — Была. Есть. И останешься. Он даже никогда больше не вспомнит о тебе и не найдет.       Миа не знает, о ком она, и ей все равно. Астория давно сошла с ума, по крайней мере Миа уверенна в этом.       — Ты умрешь здесь, а затем сгниешь, пока тебя не съедят крысы. Не думаю, что после всего Бернард придёт за тобой... Я считаю это прекрасное завершение этой истории. А, что скажешь, Грейнджер?       При упоминании этого имени, зрачки Миа вмиг расширяются, и она почти в удивлении смотрит на Асторию. Она ожидала многое, но не это.       — Эт… о… не… я… — слова даются ей с трудом. Горло неприятно дерет, но она все же произносит их сухими губами.       Астория улыбается еще шире, а затем цокает языком.       — Так даже неинтересно… Легилименс.       Огонек с ее палочки тут же оказывается в ее голове, а затем адская боль раздирает все изнутри. Миа больше не улыбается. Она кричит. Кричит от боли и хаоса, которые приносит за собой палочка Астории. Она действует слишком хаотично, разбрасывая все на своём пути.       Мозг не должен чувствовать боли. Не должен, но чувствует. Кажется, что черепная коробка вот-вот не выдержит. Истошный вой покидает пределы ее легких, вырываясь наружу, не сдерживаемый ничем. Миа знает, что Астория лишь наслаждается этим.       В голове пролетают одна черная картинка за другой, будто они все перемешиваются друг с другом, не выделяясь на общем фоне. Только иногда она замечает яркие пятна. Они мимолетные, но они есть.       — Сука! — доносится до нее почти рычание Астории. Боль не прекращается, но черные картинки временно не наполняют сознание, и ей удается сделать пару рваных вдохов. — Чтоб тебя, но ничего… немного боли тебе не помешает. Может так ты вспомнишь. Белла так и не успела этого сделать, но я сделаю.       Миа чувствует, как Астория берет ее левую руку в свою. Как кожи касается кончик палочки. Как огонь на ее конце нагревается, выжигая кожу. Она чувствует это, но не кричит. Ее подсознание абстрагируется от боли, отделяя руку от остальной части тела, будто лишая ее нервных окончаний.       — Кричи! — Астория прерывается, ударяя рукой ее по лицу. — Кричи! Я сказала!       Но Миа не кричит.       — Упертая сука! Но ничего! Я только начинаю…       Миа не знает, что она делает с ее рукой. Отчего пальцы пульсируют, а по коже стекает что-то горячее и вязкое похожее на кровь. Она знает, что это она, но не хочет об этом думать.       — Легилименс…              — Мы с тобой до самого конца, Грейнджер.       — Ты и я, чтобы ни случилось…                     — Ты сказал своему отцу?       — Они должны были узнать.       — И что теперь?       — Они на нашей стороне.       — На стороне Ордена?       — Нет, Ангел, на твоей и моей.                     — Ты такой идиот, Драко Малфой.       — От идиотки и слышу.              — Иди сюда, Грейнджер. Иди сюда…              — Прости меня, я не хотел.                     — Где ты нашла их?       — Было время, пока мы были в небольшом городке.       — Значит, думаешь обо мне?       — Постоянно.                     — Малфой!       — Грейнджер!                     Картинки впиваются в ее подсознание яркими воспоминаниями, откликаясь на боль. Миа не сразу понимает, что это не сны и не воображение. Она не сразу понимает, что это старая реальность.                     — Ты мой ангел.       — А ты тогда кто?       — Я Хранитель.       — Будещь охранять меня?       — Ценой собственной жизни.                     — Обещай быть осторожной…       — Всегда, Дра…              — Драко… — чужое имя слетает криком с ее губ. — Драко, — повторяет она запыхавшись. — Драко… Драко…       Она чувствует соленый привкус на губах, повторяя имя раз за разом.       Драко…       Ее глаза на миг сияют в полумраке камеры, пока Астория закрывает собой весь свет. Астория явно замечает это, а затем… Она хватает правой рукой ее за шею, впечатывая ошейник сильнее в кожу.       — Не смей! Не смей называть его имя! — кричит она.       — Дра… ко, — хрипит Миа, не переставая.       Сердце бешено колотится в груди, не слушаясь тела. Ей хочется бежать, хочется сделать хоть что-нибудь.       — Он мой!       — Мой…       Миа видит, как глаза Астории вмиг наполняются гневом, и она больше не улыбается. Ей становится не о чем улыбаться. Миа впервые чувствует, что победила. Она стала выше нее. Хотя бы на несколько секунд перед смертью.       — Он не принадлежит тебе! — продолжает кричать Астория.       Драко… мой Драко.       Драко… Драко… Драко…       Она пытается впечатать это имя себе в сознание. Старается сделать так, чтобы больше никогда не забывать о нем. Старается сделать так, чтобы он был последним, о чем бы она думала перед смертью.       — Слышишь меня? Он принадлежит мне! И только мне, грязнокровка! Он мой! Видишь?! — Астория показывает свою левую руку перед ее лицом. Взгляд Миа отчетливее, чем за все это время, и почти сразу цепляется за блеск на одном из ее пальцев. Безымянном. — Сюда смотри, паршивка! Видишь?! — Она убирает пальцы, оставляя только один. Тот, что с золотым кольцом на пальце. — Он мой муж! Ты слышишь меня? Драко Малфой мой муж…       Нет…       Миа чувствует, как частичка внутри нее бесповоротно разрушается. Складывается в сознании, как карточный домик, поваливая за собой все его части, больше не скрепляясь. Он оседает внутри, оставляя за собой лишь частичный фундамент с образовавшимися трещинами. Ее сознание никогда не простоит долго.       — Нет, — слетает шепотом с ее губ.       — Да, — едко произносит Астория, тыча пальцем ей в лицо. — А знаешь где мы… — Миа сглатывает. — Мы дома. И ему плевать на тебя. Ему абсолютно плевать на тебя…       — Ты врешь… — едва слышно.       Астория лишь хищно усмехается.       — Хочешь увидеть? Я могу тебе показать.       Когда в этот раз палочка касается ее, она не приносит физической боли. Но то, что она видит почти заставляет ее кричать. Потому что она видит его. Видит Драко.       Видит Асторию.       Видит их вместе.       Счастливыми…       Она видит, как они трахаются. Как он доставляет Астории удовольствие. Видит, как ему плевать на нее. Видит, как он заботиться об Астории. Все то, о чем она так мечтала. И то, чему она вероятно завидовала.       Все это сейчас стоит перед ее глазами.       — Ты никто. И ничто. — Миа знает, что плачет. Знает, что внутри нее теперь лишь пустота и разруха. Знает, что больше ничего нет. — А ведь знаешь… Он знает, что ты здесь… — Миа лишь сильнее закрывает глаза, будто пытается оградиться от ее слов. Будто это что-то изменит. — Он просто не хочет тебя видеть. Никогда не хотел. Он давно выше этого. Ты не больше, чем его старое развлечение. Тряпка. Грязнокровка. Ты же не думала, что у вас может быть что-то серьезное. Ты никто для него. Грязь под его ногами. Жаль, что он сказал, что тебя нельзя убить…       Миа чувствует, как Астория поднимается, отчего дышать на мгновение становится легче. Она слышит, как та дышит, а затем отходит от нее, стуча каблуками о пол.       — Ах да, — Астория останавливается у двери, и Миа слегка приоткрывает заплаканные глаза. — Твой Хозяин хорошо заплатил за тебя Драко. Если вдруг тебе было интересно.       Хозяин… Драко продал ее. Продал ее Хозяину…       Все, что было в ее воспоминаниях — ложь.       Миа смотрит, как Астория закрывает дверь с улыбкой, пока ее собственным мир разрушался на части. И это все. Теперь точно. Ее конечная остановка.       Она мертва, но существует.       Где-то там в чужих мирах. Явно не в этом.       Ее глаза стекленеют.       Вдох. Выдох.       Слезы ручьями спускаются по лицу, падая вниз. Руки обхватывают живот, прижимая ближе. Он кажется ей не таким худым, как все остальные части тела. Он почти дарит ей странное понятие покоя.       Ее тело медленно опускается вниз, и она ложится калачиком на холодном каменном полу, орошая слезами камень. В ней ничего нет. Ничего кроме боли и пустоты.       Она прячется в себя, прячется внутри. Там, где никто и ничто не смогут ее найти. Там, где тишина и ничего этого нет. Там, где можно дышать и видеть. Она прячется в разрушенных массах самой себя.       

***

             — Кто вы? — спрашивает Миа с интересом, смотря на мужчину в высоком кресле рядом с камином. Он поднимает на нее свой взгляд и хмурится, убирая газету с рук.       — Тебя не должно быть здесь, — недоуменно произносит он, — Люциус, — отвечает спустя время. — Я хранитель.       — Хранитель? — переспрашивает Миа, осматривая помещение, похожее на рабочий сарай. Здесь много инструментов и пахнет деревом. Странно, но ей здесь спокойно и уютно. — Хранитель чего?       Мужчина с интересом осматривает ее, а затем поднимается. Он намного больше Миа, но ей нестрашно. Ей даже не хочется сделать шаг назад, когда мужчина надвигается на нее. Ей спокойно. Плечи расслаблены, а дышать уже не так сложно как когда-то.       — Хранитель Райского места. Пойдем, дитя мое, я налью нам чаю.       Он улыбается ей, и Миа ловит себя на том, что улыбается ему в ответ. Он кажется ей хорошим. Будто что-то внутри нее срабатывает, переключает какую-то кнопку, и теперь вокруг лишь тишина и спокойствие. Лёгкость бытия.       — С сахаром? — легко спрашивает она.       — Как ты любишь…       — И молоко есть?       — Пойдем, — повторяет Люциус, кладя руку ей на плечи и улыбаясь. Он разворачивает их в сторону двери, о которой она не знала. — Здесь ты в безопасности.