Точка доступа

      Яркое утреннее солнце пробивается сквозь шторы на кухне, иногда светя прямо в глаз, стоит только слегка повернуть голову. За столом сидит отец, попивая кофе невероятной крепости и скрываясь за газетой, а младший брат болтает ногами, почти лёжа на столе и напевая что-то под нос. Мать же хлопочет у плиты, а из кастрюли на ней тянется дивный аромат, такой, что даже трудно поверить в то, что это самая простая и скучная каша. Тони заходит на кухню, чуть щуря правый глаз, в который попадает озорной солнечный луч, приобнимает брата, который улыбается так ярко, словно стремиться стать ярче солнца, и садится за стол.       - Доброе утро, солнышко. Как спалось? – мама с улыбкой ставит перед Тони тарелку с ароматной кашей, которая выглядит как-то по-особенному вкусно, а потом будто упархивает к брату и к отцу.       - Хорошо. Сон правда какой-то странный приснился, - юноша чешет кончик носа, пока отец откладывает газету и целует жену в щёку, благодаря её за вкусный завтрак. Брат тоже улыбается и громко благодарит маму за завтрак, практически сразу берясь за ложку. Мама смеётся, снимает фартук и садится за стол. Тони в этот момент словно возвращается в мир и берёт в руки ложку.       - А почему странный? – вместо матери интересуется брат, отрываясь от каши и глядя на Тони ясными глазами. Честно говоря, юноша и сам не понимал, почему решил, что сон странный? Наверное, там всё было как-то слишком грустно, серо и тяжко.       - Даже не знаю, - Тони пожал плечами, посмеиваясь. Каким же глупым ему казался тот сон в лучах встающего солнца, которое запуталось в рыжих волосах, которые по яркости не уступали солнцу закатному. И так было тепло, хорошо и так приятно пах букет цветов на столе. Словно тёплое пуховое одеяло Тони окутывали запахи цветов, ромашки покачивались, глядя на него своими невинными жёлтыми глазами, а солнечные одуванчики переливались на солнце. Стол словно растворился, остался запах, солнечный свет и цветы. Постепенно нарастал гул, странный, неясный вначале и всё громче, всё надоедливее, и Тони… Открыл глаза.       Серые глаза цвета неба перед дождём оглядывают безрадостную, не менее серую комнату, а за окном тёмное небо без намёка на солнце. На диво пасмурный для весны день. Хотя… В последнее время юноше казалось, что весь мир выцвел, стал тусклее, словно старая фотография, со временем выцветающая на солнце. Только жизнь Тони не от солнца тусклее стала. Он ещё немного лежит в кровати, горько усмехаясь тому, что во сне его жизнь показалась ему лишь каким-то несуразным сновидением. Неужели всё настолько плохо, что даже подсознание твердит, что всё это – неправильно? Неужели всё в его жизни говорит о том, что сейчас его жизнь – несуразная и непоправимая ошибка, о которой ему только и остаётся сожалеть, а возможность исправить всё это будет только в грёзах? Да в любом случае, что он сделает? Даже мысль о побеге, что теплилась на краю сознания, порой вспыхивая, подобно яркому костру в зимнюю ночь, постепенно становилась тусклее, как только Тони задумывался над тем, что же с семьёй его станется, какими отношения станут шаткими, напоминающими даже не сарай на ветру, а груду веток, потому что переживать будут все, потому что он старший ребёнок, на него возлагают самые большие надежды. Тяжелее всех будет брату, который порой и вправду восхищался им, как в своё время говорила мать. Тяжелее всего разочаровывать того, кто тобой восхищается. Тони жалел брата, которого ещё любил, но, наверное, ещё больше надеялся на то, что однажды всё наладится, они будут снова счастливы. В этих безрадостных мыслях Тони обычно мог проводить часы, но сейчас они пролетели в голове за считанные секунды, юноша поднялся, удивившись тому, что совершенно не помнил, как выключал будильник. Наверное, вылетело из головы, как и многие вещи, ставшие неважными и рутинными. Так скоро и вся жизнь рутиной обернётся. А хотя… Может уже обернулась, а он и не заметил?       Путь до ванной впотьмах, чтобы не разбудить никого из спящих резким светом из коридора. Тони практически чувствовал, как сливается с темнотой коридора, с тенями, как становится почти невесомым, возможно, даже невидимым, до того тихо он двигался, временами даже шагов своих не различая, только биение сердца, да и то глухое, как и полагается. Его просто нет временами. На то он и призрак, но об этом позже. Тони проскальзывает в ванную, умывается, чистит зубы, ещё находясь о объятьях Морфея, и вовсе не смотрит в большое зеркало перед собой. И лишь перед уходом он бросил взгляд на свои волосы. Ярко-рыжие, словно закатное небо или лисий мех. Вовсе не от рождения они были у него такими, всю свою жизнь он видел в зеркале тёмные локоны, а с недавних пор даже смотреть не мог на них, на этот отвратительный кусок окружающей его серости, беспросветной и пугающей. Теперь же хотя бы его волосы, ставшие подобны пламени, разгоняли эту жуткую серость, которая нагоняла на него даже не тоску, а подымала в груди волну боли и обиды, грозившейся обрушиться на него, сметая всё, что и так держалось благодаря чуду. И волна эта бралась ведь не просто так, у всего были свои причины. А ведь раньше всё было так хорошо, так прекрасно… Перед внутренним взором проносятся радостные картины прошлого, где он гуляет с родителями в парке, мама радостно смеётся, а папа покупает ему большое облако сахарной ваты; как они поехали на море, он плещется в море вместе с папой, а мама лежит на полотенце под зонтиком и посмеивается, прикрывая лицо от брызг, которые до неё долетают. А какие счастливые дни рождения были у него, какие яркие. Тони плохо помнил их в деталях, но помнил буйство цветов, звуков, тёплую улыбку мамы. Раньше она вся источала тепло, заботу и радость, он мог доверить ей всё, что чувствовал, о чём думал и в чём сомневался. Сейчас она стала… Нет, не напоминать бледную тень себя, как обычно пишут в книгах о тяжёлом детстве. Она стала нервной, чаще кричала, порой из-за мелочей, чаще плакала по ночам в подушку, думая, что никто во всём доме её не слышит, чаще устраивала «игры в молчанку», неделями игнорируя Тони. Она перестала быть солнцем, но стала белым карликом, готовым вот-вот взорваться.       Тони вынырнул из мыслей лишь тогда, когда почувствовал на щеках слёзы. Он утёр слезы, зло глядя на своё отражение в зеркале. Он не должен был плакать. И так почти все глаза выплакал уже давно. Тони плеснул себе в лицо холодной водой, а потом тихо выскользнул из ванной. Он не слышал шагов родителей, не слышал шума одеял. Дом спал, а Тони тихо завтракал, стараясь не шуметь, чтобы не пробудить «монстра» в лице излишне чутко спящей матери. Затем так же тихо, становясь почти единым целым с тенями, с отступающим под солнечными лучами мраком, он вернулся в комнату, закончил сборы, закинул на спину рюкзак и, не видя мира вокруг, выскользнул из квартиры. Мир для него затихал, стоило заиграть музыке в наушниках, да и не просто затихал, а исчезал вовсе, оставляя для Тони лишь дорогу под ногами, отголоски запахов и звуков, помогавшие не наталкиваться на людей и не попасть под машину. Но мир был пуст, кроме этих моментов. Хотя, если думать с другой точки зрения, наверное это Тони не существовал для мира, исчезая из него, становясь призраком, тем, кем его давным-давно окрестили за незаметность, в издёвку над ним, но это прозвище будто приросло к нему, пустило корни, срослось с личностью и больше не выпускало его из своих цепких лап.       Призрак, что это такое? Мертвец, что привязался к этому миру, не имея сил уйти, храня надежду или жажду мести в своей душе, оставшейся без оболочки. А почему Тони стал призраком? Уж точно не от мести, скорее от надежды, что тяготила его, не давала, даже с рюкзаком за спиной уйти дальше футбольного поля за школой. Надежда на лучшее. Но эта надежда становилась пылью, стоило ему переступить через порог класса. Вот тут уж точно ничего и никогда не меняется, здесь это, в какой-то мере, неприлично. У всякого была своя роль, обозначенная с первые недели знакомства или позже. Роль Тони, роль призрака, обозначилась не сразу, а изменилась, спустя несколько лет. Тони стал тихим, незаметным, стал молчаливой тенью, которую можно было заметить по рыжим волосам да и только. Ни звука, ни слова без надобности, ни лишнего шороха. До чего же хорошо он вжился в роль бесплотного призрака, даже подумать страшно, а это при наличии плоти и крови, при дыхании жизни, что спрятано под кожей. Просто невероятно. И немного жутко, если быть откровенным до конца. Так и протекал день за днём, а потом он шёл на футбольное поле, ждал несколько часов, пока в девять закончится тренировка и людей начнут пускать внутрь.       Сидя на футбольном поле Тони смотрел на облака, медленно плывущие по небу. Их не держит надежда, печаль, тоска по утраченному, семья и собственная глупая нерешительность. Но они дают надежду ему, надежду на свободу от всего этого и от бесконечных обвинений, которые сыпались на него и он сам щедро их рассыпал. Юноша зарылся пальцами в пластиковую траву. Несмотря на то, что из-за материала она была не то что мёртвой, а попросту живой никогда не была, именно эта трава казалась Тони невероятно живой, чуть ли не самой живой вещью в мире, стойко переносившей часы, недели, месяцы и годы тренировок школьной команды по футболу, даже при том, какой мелкой она была и как никогда не жила по-настоящему. Ему хотелось бы быть таким же стойким, как эта пластиковая трава, мужественно переносить все тяготы, которые выпадают на его долю, справляться со всеми теми трудностями, которые ему посылает бог или просто подростковая жизнь, потому что в существовании высшего, любящего всех и вся, существа юноша сомневался. Если бы он был действительно любим этим существом, оно бы вняло его детскому лепету в тринадцать лет, когда родители так рассорились, что забыли про его день рождения. Бог услышал бы его, помог бы своему возлюбленному созданию, но небеса оставались глухи и слепы, а Тони не был стойкой пластиковой травой. У него закончилась не только вера, но и последние крупицы сил были почти на исходе…       Уже около десяти часов вечера. Закат давным-давно разукрасил небо в яркие краски, отцвёл и завял. Тони должен быть дома уже четыре часа как, но упорно не возвращается, беря в «кадр» своими руками небо, равнодушные и медленные облака, ветви особливо высоких деревьев. В небольшом окошечке меж пальцев вместо небо теперь появилась школа, клумбы и пара ёлок, которые высадили в «садике» около. Поморщившись, Тони перевёл взгляд и пальцы на этот самый садик. Да, так точно лучше в сотню раз. Деревья, цветы, трава, небеса, облака - всё это куда лучше, чем какое-то несчастное кирпичное здание, не доставляющее удовольствия, а лишь страдания и боль. С каких пор всё стало больно? С каких пор повсюду скользили призраки былого вслед за ним, тоже практически призракам? Почему всё словно стало призраком сожаления? О, а вот эта птица хорошо смотрелась над деревьями. Жаль, что у него не было фотоаппарата, только руки. Но ничего, он сохранит этот прекрасный миг в своей память.       Вновь «меняя кадр», желая увидеть, как выглядело бы фото футбольного поля, Тони вздрогнул и замер. В «кадре» была миловидная девушка. Кажется, он её уже видел, но, откровенно говоря, не был уверен в этом. Но, судя по тому, как она тихо пришла, её действительно тяжело заметить. Она улыбается и чуть наклоняет голову вбок, от чего волосы цвета цветов вишни едва не падают на лицо, а Тони понимает, что так и сидит с вытянутыми руками в позе «художник ищет вдохновение» и быстро их опускает, пряча в карманы. Дурак.       - Привет! Меня зовут Мия. Что ты делаешь тут один?