О сердечных конвертиках и полевых ромашках

***

Утро в 8:39

Подростки. У подростков свои проблемы. Много проблем, решения которых, порой, непосильно отыскать. Все-таки этот невидимый, мелкий, отчасти даже тяжёлый шаг во взрослую жизнь, даётся слишком трудно для ребёнка, все ещё переживающего так называемый переходный возраст. Возраст, когда и люди кажутся раздражительнее, и учителя несут откровенный бред на своих уроках, и родители — не те, с которыми можно согласиться, когда на абсолютно все есть своё мнение, которое, кажется, невозможно удержать внутри себя, не высказав его, а после — получить «по шее» за сие выходки. Но в этом, наверное, и заключается вся подростковая сущность: маленькие революционеры, смотрящие на мир под другим углом, совсем отличным от взрослого, прожжённого многолетним опытом, взора. И думается иначе, и чувствуется все как-то острее, и прыщи лезут сильнее, это, наверное, расстраивает намного больше, чем неконтролируемая агрессия и поведение самого настоящего беспризорника. У подростков все сложно: и первая любовь, и первое разбитое сердце, и первые компании, и, конечно же, беззаботные весенние вечера, прямо перед первыми экзаменами. Казалось бы, всего навсего девятый класс, а нервов столько потеряно, что самый заядлый математик не знает такого числа, ему попросту еще не дали названия. Может, десять в сотой степени, хотя, такое количество нервов ушло ещё в первой четверти, когда дрожь по телу била сильнее, а мурашки — не покидали загорелую, после лета, бронзовую кожу. Во второй четверти как-то и легче, и тело не тряслось как стиральная машинка на «отжиме», и мурашки давно перекочевали на кого-то другого, вероятно, на местную кошку. Хотя, по правде, это были обыкновенные блохи, а не те самые мурашки, которые поселились на Джеюне ещё в конце августа. Но, хочется верить, что блох у Анфиски, все же, не имеется. В третьей вновь волнение поселилось в Джейке, похлеще даже, чем в первой. Тут и морозная зима действовала на, и без того нестабильного парнишу, склонного к абсолютной апатии и, даже, депрессии, но, знаете же, какие проблемы могут быть у подростков, тем более ментальные? Бред, да и только. И оценки плохие, «обожаемая» Шимом учительница географии, в простонародье — географичка, ставила тройки: «Экзамен же не сдаёшь, зачем хорошие оценки?» Отличная политика, и логика на высоте. Нужно лишь встать и похлопать этой «милейшей» женщине с казахскими корнями. И голос ее: противный, гнусавый, низкий, остающийся прямиком на подкорке, как же, все-таки, Джеюн мечтал закопать ее в чернозём на бескрайних полях, окружающих его город. Может, хоть пшеница вырастет достойная, какая-то польза от этого человека должна же быть. А зима, знаете, ещё противнее ее голоса: вся такая влажная, склизкая, и морозная. Ни снега, ни новогоднего настроения. И огни светят неярко, тускло и отнюдь не по всем канонам праздника, словно мир в миг превратился в те самые фильмы, когда кинематограф только начал развиваться: все такое до тошноты черно-белое, серое, иногда и вовсе безмолвное. И батареи, кажется, греют только потертые подштанники с растянутыми коленями. Знаете, нагретые, словно каленное железо, вещи надевать по-особенному приятно. Тело обдают тёплые волны, не давая полностью погрузиться в морозный омут комнаты, форточка в которой всю ночь, почему-то, была нараспашку. Это уже, конечно, дело вкуса. Джеюн, вот, например, всем сердцем любил открыть окно, выпустить весь душный, в какой-то степени даже спертый воздух, и укутаться с головой в одеяло, а вокруг, за пределами его мягкого укрытия, — настоящий Северный полюс, будто Шим приехал погостить у Дедушки Мороза на зимние каникулы. Благо, пушистых сугробов на полу не оказывалось, а северное сияние не появлялось прямиком над головой Юна, на белоснежном потолке. Хотя, это немного расстраивало, все же, никогда не удавалось воочию увидеть это невообразимо-красивое, неописуемо-яркое природное явление. Оно, конечно же, светило куда ярче всех зажженных огоньков по всему миру, уж слишком северное сияние ослепительное, но, как ни странно, до безумия завораживающее и пленяющее; кажется, глаза отведёшь лишь когда белки пронзит ужасающая боль, они давно засохли, ведь организм забыл о функции «моргать», до чего же, все-таки, оно невероятное. Ну, ничего, зима пролетела так же быстро, как и первые три четверти. Сейчас на дворе уже май, почти финишная прямая, правда, после экзаменов, на следующее первое сентября, Джеюн, к сожалению, будет стоять в школьном дворе, щурить глаза от палящего солнца и в этих белёсых бликах будет пытаться отыскать своего лучшего друга, Пак Сонхуна, который вечно чем-то занят. Знаете ли, пост президента школы, в какой-то мере, даже тяжелее, чем у президента России. Конечно, это слишком утрировано, но ощущалось все именно так. Ведь сразу после школьных выборов, в ноябре двадцать первого года, Сонхуна вовсе забрали. Нагло и совсем не церемонясь изъяли из мертвой хватки Шима, что никогда не покидал Пака. Знаете, в школе называют их самыми настоящими братьями-неразлучниками, двое из ларца, правда лица разные. Нет, Джеюна вполне устраивает статус своего лучшего друга, тем более, иногда, когда, помимо экзаменов, на плечи Сонхуна взваливались и прочие обязанности президента школьной думы «Содружество», и пусть только попробует сказать, что он обыкновенный президент школы — завуч сразу с потрохами съест, как она говорит: «Президент школы — наша директриса, Светлана Александровна, а не ты, Пак Сонхун»; и грозится пальчиком, будто Пак совершил ужаснейшее преступление или посягнул на место ныне действующего президента России, но, несмотря на это, Джеюн обязательно помогал Хуну. А выбора-то, собственно, и не имелось. Как там пелось в детской песне, которую заставляли учить на уроках музыки ещё в начальной школе? «Друг в беде не бросит, лишнего не спросит — вот что значит настоящий верный друг…» Сонхуна заставляют проводить игры для детей на большой перемене в актовом зале? Джеюн тут как тут: и с оборудованием поможет, и детей развеселит, и потанцует с ними, и убережёт Хуна от излишнего внимания с бесконечными просьбами, пока Сонхун будет стоять рядом, записывая все на видео, дабы школьная группа не пустовала. И записи новые появлялись, и видимость создавалась хорошая: проводит свои «реформы», радуя, иногда даже балуя, учащихся и счастливо досиживает на своём посту президента, с уверенностью заявляя самому себе, что ещё одного такого года — не выдержит. Обыденность. Но на самом-то деле, это был обыкновенный отчёт для директрисы, завучей и учителей, да и ученикам, не принимающим участие ни в одном мероприятии Хуна, тоже, по-хорошему, глянуть бы на деятельность школьного президента. Хотя, вероятно, они надеялись совсем на другое: на горячую еду в столовой и отличные отметки за «ничего не делание». Любили ученики, особенно те, что находятся в пятых классах, подкрадываться к отдыхающему Сонхуну на перемене, и молить Пака о том, чтобы он поговорил с той самой, никого не щадящей, географичкой, дабы она понаставила им пятёрки. Если в случае с учительницей биологии или английского он мог ещё что-то предпринять, хотя бы оценку на балл, но все же повысить, то когда дело касалось географии, тут оставалось лишь пенять на себя, спасая свою наглую душеньку от плохой отметки. Ох уж этот Шим Джеюн, решивший, что быть частью школьной думы — отличная идея. Классная руководительница сообщила о ней, а дальше все, как в тумане: и первое собрание, и агитации прямиком на уроках, и долгие бессонные ночи, потраченные на разработку предвыборной кампании и тех самых «реформ», и плакаты, и листовки, и все-все-все. А тут бац, и более трёхсот учеников проголосовало за Сонхуна, и титул как-то неожиданно присвоили Паку. А ответственность, собственно, и не снять вовсе. Посчитают безалаберным, трусом, а, может, ещё чего похуже. Кто знает, что там творится в ученических головешках. Закидают тухлыми помидорами и будут одаривать косыми взглядами. Нет уж, Сонхун лучше год поверится в этом беличьем колесе, гоняясь за невидимым орешком, наградой, что, может, однажды, и присвоят ему. Главное, Джейк всегда под боком: прикроет, поможет, потратит свое свободное время в школе, вместе с Сонхуном подготавливая актовый зал для интеллектуальных игр между классами, проводимых каждую большую перемену, длиною в двадцать минут. Перед уроками встретится пораньше с Паком, и забегут они вместе в местный магазин канцтоваров, «Эрудит», купят, на выданные завучем деньги, грамоты, а после, будут подписывать их прямиком перед церемонией награждения. Первое время, признаться честно, было достаточно сложно: тут и к экзаменам готовиться нужно, и на себя время потратить, и с Джеюном в скейт парк сходить после уроков, пока погода позволяет, и с семьей, в конце концов, пообщаться. В общем, дел невпроворот, а желание — испарилось. Но, когда привыкаешь, даже легче как-то, словно всю жизнь крутишься в этом суетливом круговороте, забитым обыкновенными школьными делами. И, конечно же, на соревнования Джеюна по волейболу нужно успеть забежать, все-таки, зря, что ли, Хун полночи не сомкнул и глаза, рисуя плакат-поддержку для друга. Джеюн главный авантюрист и активист, а огребать, как обычно, приходится Сонхуну. Оказывается крайним при любой ситуации. Вообще, по изначальной задумке, Шим сам желал вступить на пост президента школьной думы, да и ему это звание как-то больше подходит: видный парень, связей много, шумный, разговорчивый, душа любой компании, и дети любят, и учителя уважают, чуть ли не по кудрявой головке гладят, нахваливая и ставя в пример Джейка перед каждым встречным. Но, видимо, одумался. Приятнее иногда быть той самой тенью, давая возможность другу проявить все свои лучшие качества. Да и за сияющим Сонхуном наблюдать особенно приятно. Яркая улыбка и сверкающие глаза, когда к Паку подходит маленький мальчик из начальный школы и просит сделать с ним фотографию, дабы показать родителям какой же у них, все-таки, классный школьный президент. Ради этого, наверное, и стоит тратить свободное время в пыльных школьных кабинетах, полностью пропитанных слезами учеников, получивших двойку и многолетней историей, ведь, наверняка, ремонта в школе не делали года так с двухтысячного, может, и раньше, но никто точно не знает. Даже пожилой преподавательский состав, работающий в этой обычной МОУ «СОШ» более тридцати лет, понятия не имеет, когда на этих стенах появилась въедливая зелёная краска, немного шершавая, вся в комочках и бугорках, в каких-то местах и вовсе обшарпанная, замазанная серой непонятной массой, которая пыталась скрыть многочисленные трещины. Майские деньки тянулись медленно, секунды ощущались минутами, а минуты — часами. В этом, вероятно, и была прелесть мая. Долгий световой день, палящее солнце, да так, что класс заливался жарким, обжигающим тело, покрытое белыми рубашками с короткими рукавами, свечением. Оно оставляло красные ожоги, символизирующие о скором зуде, который будет преследовать тебя, казалось, до самой зимы. Настолько стойкий оказывался загар. А биология, как обычно, проходила достаточно беззаботно. Сегодня — долгожданная пятница, последний день перед выходными, которые, вероятно, пройдут на славу. В кабинете душно, окна открыты нараспашку, но ни единого дуновения тёплого ветерка не проникало внутрь кабинета, всего обставленного едко-зелёными растениями в коричневых горшках, кажется, их закупали сразу оптом, ведь почему в каждом классе они одинаковые. Неотъемлемый элемент декора во всех кабинетах. Словно учителя думают, что один засохший цветок способен вырабатывать достаточно кислорода, чтобы думалось хорошо и материал усваивался лучше. Не хочется их расстраивать и «открывать глаза», сообщая, что вся эта мертвая растительность с сухой почвой — очередной пылесборник и магнит для насекомых, всяких мошек и прочих летающих, раздражающе мелькающих перед глазами, назойливо жужжащих возле ушей и нагло расхаживающих по открытой тетрадке в клетку. Часы на персиковых стенах, казалось, совсем перестали тикать, настолько урок тянулся долго, в какой-то мере даже нудно. Не сдаёшь биологию, а значит, можешь спокойно сидеть, занимаясь своими делами, при этом получая пятёрки за простой, даже самый глупый ответ на уроке. За это, вероятно, и любили учительницу по биологии: не напрягает тех, кто не сдаёт ее предмет и не давит на тех, кто все же решился сдавать одноименный экзамен. Вот они, молодые учителя, находящиеся на одной волне со своими учениками. Все слишком непринуждённо и легко. Ни страшных блиц-опросов, ни собственноручно составленных тестов и даже домашней работы, и той было по-минимуму. Изредка лишь нужно пересказать малюсенький пункт из параграфа, дабы оценки все же появлялись не «из воздуха». За первыми партами, как обычно, сидят сдающие, что-то активно обсуждают с учительницей, выходят к доске и рисуют непонятные для Сонхуна и Джеюна линии, больше похожие на те самые цветы с пестиками и тычинками. А остальные — ютятся за последними партами. Кто-то спит, кто-то слушает музыку, а кто-то и вовсе не явился на первый урок.       — Как они с цветочков на кольчатых червей перешли? — Сонхуну интересно наблюдать за ходом урока, пускай, он совсем не понимал, что происходит там, на передовой линии.       — Биологи. Будущее Российской медицины, — хихикал Джеюн. Конечно, он желал своим одноклассникам устроиться на добротную работу с большим заработком, но нужно быть реалистом. Половина из них уйдёт после первого курса, потому что не выдержат, а те, кто все же окончат медицинский, будут работать в местной поликлинике, злобно кричать на сопливых детей и ругаться с их матерями.       — Они-то? Не смеши, Джейки. Медики из них такие же, как из меня строитель, — Сонхун вовсю рисовал небольшие решетки на бумаге, дабы продолжить играть с Джеюном в «крестики-нолики».       — Ты уже был крестиком в прошлой игре. Теперь я крестик, а ты — нолик. У нас же договор, — Джеюн вырвал из рук Хуна синюю, почти закончившуюся, ручку.       — Да ты когда за крестик играешь, постоянно выигрываешь меня. Нолик вообще отстойный, — повысил голос Пак. Кажется, его крик услышали даже ребята из начальной школы, в кабинетах которых шум не затухал, казалось, никогда. Слишком дети громкие и назойливые, отчего головная боль не проходила.       — Сам ты отстойный, Хун. Тогда я синий крестик, а ты зеленый, — Джеюн тыкал в Сонхуна ручкой, видимо, война началась. Пак лишь смеялся, совсем забыв, что сидит в душном кабинете на уроке. Учительница пару минут точно не сводила взгляда, собственно, как и весь остальной класс. Те, кто слушали музыку и спали — подняли головы с твёрдых парт и пристально следили за парнями, сдающие же встали в ступор, совсем позабыв, что же там обсуждали: червей или уже перешли к альвеолам в лёгких.       — Пак Сонхун, Шим Джеюн, если не можете посидеть тихо — дверь открыта, никого здесь не держу! Идите и решайте свои проблемы в коридоре, не мешайте! — кажется, Валерия Валерьевна разгневалась не на шутку. Ярость в ее глазах так и пылала красным пламенем, ещё чуть-чуть, и из ушей пар пойдёт.       — Извините, мы больше не будем мешать, — а смех-то заливистый никуда не делся. Пока Пак пытался скрыть улыбку и удержать заразительный смешок внутри себя, Джеюн, где-то там, под партой, щекотал бока Хуна. С первого класса знает, что это его уязвимое место.       — Извините, мы больше не будем мешать, бу-бу-бу, — передразнивал Сонхуна Шим, да так, что аж бесить начинал. Пожалуйста, искорените из Джеюна это ребячество в моменты, когда оно совсем не нужно. Хотя, это, вероятно, нравится Сонхуну больше всего. Словно маленький ребёнок, слегка придурковатый и наивный, но до невозможности искренний. Во всяком случае, доля серьёзности все же скрывалась в этом парнише. Вернее даже не так, Шим Джеюн давно привык, что нужно быть так называемым шутом, дабы развеселить народ вокруг себя, на деле же только Сонхун знал какой он, тот самый настоящий Джейк, скрывающийся глубоко-глубоко внутри, и показывающийся только Сонхуну. Значит, так необходимо. Значит, не хочет, чтобы кто-то ещё, помимо Пака, видел его слабые стороны и уязвимости, хотя, как подметил Хун, таковых и не имелось. Обыкновенный человек. Да, есть проблемы, но разве они не присущи всем? Разве у человека может быть все идеально? И дома, и в школе или на работе, и в голове, собственно, тоже. Но, почему-то, Джеюн продолжает выдавливать из себя эту напыщенную «идеальность», которую сам же и придумал для себя. Благо, справляется он с этой ролью отлично, так что даже родители не понимают где правда, а где — выдумка. Последняя минута и… победа. Долгожданный звонок раздался расслабляющим звоном в ушах. И плевать на разорванные барабанные перепонки, ведь звук был настолько резкий и громкий, что хотелось как можно скорее воткнуть беруши в ушные раковины и больше никогда не слышать эту пародию на колокола. Все принадлежности, ранее лежащие на изрисованных партах, находились прямиком в чёрном рюкзаке, увешанном кучей значков. Любил Хун дарить Джеюну всякого рода маленькие подарочки, напоминающие об их дружбе: значки, полароидные фотографии, подвески и даже сережки-гвоздики, которые прямо сейчас были на мочках Юна, и те от Сонхуна. Находил в этом Пак нечто символичное, дорогое и поистине ценное. Кто, как ни Сонхун знает, что Джейк любит милые вещички, маленькие и почти незаметные. А Хун же в этом плане совсем не привередлив: обрадуется даже обыкновенному камушку, подобранному с земли, главное, чтобы от Джеюна. А на остальное как-то и все равно. По пятницам, как правило, интеллектуальных игр не проводилось, да и все остальные обязанности президента уходили на второй, а-то и на третий план. Даже завучи, и те не доствали Пака перед самыми выходными. Вероятно, сами устали от долгой рабочей недели, сидят и грезят о последнем звонке, говорящем о том, что шестой урок — официально завершён и можно отпустить детей домой, а после и собраться самим. Ведь дома, как правило, ждут семьи и другие обязанности, но уже никак не касающиеся школы. Обыкновенная бытовуха, которая, кажется, радует больше, чем работа в образовательном учреждение. Кого-то и вовсе ждал лишь одинокий кот, совсем забывший, как выглядит его хозяйка. Но в этом находилась своя прелесть: никаких забот о других, кроме как о коте. А потом можно и расслабиться, побыть в тишине и, наконец, выспаться. Субботу все определённо тратят только на себя, свои дела и сон. Все остальное откладывается до воскресенья, а у кого-то даже до понедельника. Зависит от человека и от того, насколько же его прокрастинация сильна. Но пока это лишь мимолётные мечты, нужно ещё пережить пять уроков, а после отправиться в излюбленный скейт парк с Сонхуном. Это, вероятно, будет лучшая часть солнечной пятницы.       — Хун, пошли в столовку, там у первоклашек вафли вкусные, — Джеюн любил пользоваться той малой властью Сонхуна, которая у него только имелась. Знаете, это очень даже выгодно. Когда голоден, а до завтрака нужно отсидеть ещё несколько уроков, спокойно можно обратиться к детям, которые души не чаяли в парнях. Без уговоров делились с ними своими завтраками и отдавали вкусняшки, которые, вероятно, сами хотели съесть после липкой каши и холодного чая с лимоном.       — Не стыдно детей объедать? — не сказать, что Сонхун был против. Но надо же до совести Джеюна достучаться, хотя, по-хорошему, найти бы свою для начала, а потом уже Юну что-то говорить.       — Я же этот, бесстыжий. Как меня историчка там назвала? Бесстыжий или бесстыдник? В общем, неважно, суть-то в том, что ни стыда, ни совести у меня, — смеялся Шим, положив руку на острые плечи Пака, спина которого, казалось, скоро сломается от тяжести рюкзака.       — Она тебя бессовестным называла, вообще мимо. У тебя памяти нет что ли? Таблетки подарить или начать вести дневник, дабы перед смертью прочитал, что сделал за жизнь свою, — путь в столовую был недолгий, но трудный. Необходимо лишь преодолеть бесконечный поток людей, поднимающихся на второй этаж по узкой лестнице, хуже чем в самый час-пик где-нибудь в Московском метро, а дальше все легко.       — Я скорее умру раньше, чем каракули твои разберу. Эй, не уходи! — Джеюн схватил Пака за запястье, дабы не потеряться в этой толпе, и не уплыть вместе с ними в место, которое он недавно покинул.       — Крепче держись, не ухожу я никуда, — Сонхун шёл по краю, обтирая заляпанные стены плечом. Позади пытался пробиться Шим, крепко схватившийся за запястье друга. Кажется, красные следы от пальцев Юна на нежной коже обеспечены.       — Нужно ставить регулировщика, чтобы он разбирался с этим хаотичным движением людей. Они вообще не видят, что когда человек спускается, нужно отойти в сторону, а не идти напролом, — негодовал Джеюн. Он бубнил и бубнил, продолжая причитать об учениках. В какой-то степени он даже прав, нехорошо это, идти напролом, задевать плечом, а потом ещё и виноватым делать, будто это совершил не тот парень из 7 «б», а сам Джеюн. Вечно он нарывался на этих нелюдей.       — Не обращай внимания, от того, что ты сейчас тут злишься, ничего не изменится. Он так же продолжит ходить и бычить на всех. Спокойнее будь, — Хун потирал немного пульсирующее от боли запястье, как он ещё живой с такой нежной и чувствительной кожей.       — Да достал он, постоянно ко мне лезет. Будто я ему что-то плохое сделал. Ники этот блин, покоя мне не даёт, — парни вошли в столовую, откуда доносился запах свежеиспеченных булок и въедливый аромат лимона, который, вероятно, закупали целыми ящиками. Как они не разорили все плантации в мире.       — Так уж и быть, лишим сегодня его булки. А пока кто будет нашей целью? К третьему классу пойдём или к тем, кто поменьше? — Сонхун с Джеюном стоят в дверях, оценивая обстановку взглядом. Главное, найти детей, классные руководительницы которых будут сидеть за учительским столом, мило беседуя со своими коллегами. Иногда парней ловила злая учительница, которая чуть ли не по рукам их била за такие выходки. Видите ли, детей голодными оставлять нельзя, а они, видимо, не дети вовсе. Им можно оставаться голодными. Организм вообще-то растущий, пищи много требует. Как учителя не понимают этого.       — Вон, второй класс один сидит, да и у них учительница молодая, ничего не сделает. Сейчас незаметно пройдём и они нам отдадут, тем более вчера одна девочка мне признание в любви написала. Точно поделится едой и у других отберёт вдобавок, — хорошо ты это придумал, Сонхун. Пользуешься чувствами девочки в таких-то целях. А она, наверное, надумала себе всякого, и принца на белом коне, и любовь до гроба и детям, вероятно, имена выбрала.       — Та что ли? Я думал она иначе выглядит и не во втором классе, — смеялся, как никогда, Джеюн. Какой, все же, абсурд. Даже у наглого Шима в начальной школе не хватало смелости написать сообщение девочке из старшей школы, которая ему нравилась, а тут такое. Дети сейчас, конечно, пошли смелее взрослых.       — Да я говорил тебе, что она во втором. Ты оказывается ни слушать, ни читать не умеешь. — слабо ударил Шима в бок Сонхун. А теперь план по захвату бельгийских вафель вступает в действие: первый шаг — подойти ближе, не встретиться взглядами с истеричной учительницей с бардовыми волосами, к счастью, ее не видно в столовой. Шаг второй — проскользнуть в самый конец длинного обеденного стола, найдя ту самую девочку. Шаг третий — заговорить с ней, а дальше все как по маслу должно пойти.       — Ну что, Хун, ты с ней говори, а я к тому пойду, я с ним в мяч играл на физре, должен помнить, — указывал Джеюн на светловолосого парнишу, жадно уминающего манку с комочками.       — Сколько вафель нам нужно раздобыть? Десять штук нам хватит? — параллельно Сонхун искал знакомые лица детей, которые определённо поделятся с ним едой.       — Это наш минимум, если будет больше, то хорошо, если ровно десять, то тоже нормально. Но не меньше десяти, — друзья разошлись в разные стороны. Джеюн стоял в самом начале, где, почему-то, сидели одни парни. Вероятно, этот класс не особо дружный, а может, девочкам попросту интереснее сидеть в своей компании, ведь парни, как показывала практика, слишком громкие и активные. Сонхун же проник в настоящую девчачью сказку, словно настоящий принц, пришел забирать сердца маленьких девочек, очаровывая их своей красотой. Сонхун постоянно ловил довольные взгляды Шима, что незаметно хвастался ему вафлями, которые успел раздобыть. Пока что Юн ведёт, обгоняет Хуна ровно на четыре вафли. Как печально, что девочек в этом классе училось в разы меньше, чем мальчиков. Почему-то именно мужская половина недолюбливала Сонхуна. Вероятно, потому что он забрал все внимание их одноклассниц на себя. Радостные парни буквально выбежали из столовой, побежав на третий этаж. Перемена подходила к концу, все давно разбежались по своим кабинетам, а у Джеюна с Сонхуном — алгебра, можно и опоздать. Как обычно свалят все на завучей, задержавших их в своём 126-м кабинете, объясняя друзьям «очень важные мероприятия». Не так, вероятно, нужно пользоваться статусом школьного президента. Злоупотребляет Пак, а все ведутся.       — У нас шестнадцать вафель. На шесть больше, чем минимум, — Сонхун разложил все шуршащие упаковки на подоконнике, а после уселся рядом. Кажется, увидь это директор, сразу из школы пинком под зад выгнала бы. Уж очень она нетерпимо относилась к людям, нарушающим школьные правила. Для неё, посидеть на подоконнике — сродни убийству котят.       — Десять из которых я забрал. А тебе ещё четыре штуки не хватает, — горделиво поднял голову Джеюн. Его маленькая победа над Сонхуном, хотя, думается мне, никто из парней противников друг в друге и не видит вовсе. Так, смеха ради. Все равно поделят пополам и съедят эти восемь злосчастных вафель.       — Э, а почему у тебя начинка другая, дай попробовать, — возмущался Сонхун, завидно смотря на малиновый джем. У него-то обыкновенная вареная сгущёнка, очень приторная, которую он терпеть не может с класса-таки с шестого, когда на день рождение ему подарили эти самые вафли. Кажется, тогда он даже смотреть на них не мог, а сейчас вон, уминает за обе щеки.       — Не кричи ты, на, — Джеюн стоял напротив удобно расположившегося на пыльном подоконнике Хуна. Шим не в состоянии сидеть. Казалось, его конечности ещё не успели размяться после почти часового сидения на твёрдом и до жути неудобном скрипучем стуле.       — Чего рот открыл? Сам не можешь взять и поесть? — Шим закатил глаза, но все же протянул ему откусанную вафлю. Слава всему святому, что коридоры освободились от учащихся, а преподаватели давно разбрелись по своим кабинетам, ведь, заметь они такое, сразу бы подумали, что те — парочка, ходят тут, по углам обжимаются. А они-то всего навсего обыкновенные друзья. Друзья же могут делиться едой, верно?       — У тебя вкуснее, давай обмен, — с набитым ртом произнёс Сонхун. От джеюновой вафли совсем ничего не осталось, Шим даже не заметил, как Сонхун все умял.       — У меня выбора нет, все равно все съел. На, только тут вишневый джем, — Джеюн протянул все вафли с ягодными джемами, оставив себе со сгущенкой. Ему они, в какой-то мере, даже больше нравятся. А Пак и доволен, сидит, хаотично двигая ногами в разные стороны, вперёд-назад, вперёд-назад, смотрит на Джеюна и смеха сдержать не в состоянии. Вот бывает же такое, лишь пересекаясь с человеком взглядами, при этом не обронив ни слова, начинаешь смеяться, как потерпевший. И смех этот настоящий, искренний, идущий прямиком от сердца. И счёт времени совсем теряется, хочется лишь продолжить смотреть на Джеюна, перебирать ногами, сидя на сером подоконнике и хохотать. Хохотать до боли в животе, от этого и еда, кажется, вкуснее становится, и эмоции правдивее, и чувства другие. Дилемма вот заключалась в одном, с Джеюном все как-то по-особенному, в отличии от других. Но странно это все: вот Сонхун смеется с Чонсоном, ему смешно и весело, но в животе совсем другое. Делает то же самое с Джейком и краски в мире ярче становятся, и Джеюн светиться начинает, и в животе это нечто комфортное, но не бабочки. Бабочек у Пака никогда не бывало, может, даже к лучшему. Слышал он где-то, что когда у человека бабочки в животе, то это организм сигналы SOS подаёт, говорит, мол: «беги со всех ног от этого человека, ничего хорошего он тебе не принесёт».       — Ты, кстати, Анфиске принёс поесть? Если что в магазин проберемся, все равно физкультура следующим. Он нас точно отпустит, — Джеюн стоял весь в крошках, а в уголках его губ — обычная сгущёнка, до невозможности приторная, казалось, съест ещё одну вафлю и точно заработает себе сахарный диабет.       — Так мы же вчера к тебе занесли еду. Ты сказал, что все принесёшь. Ещё так уверенно заявил. И у тебя рот грязный, вытри, — Пак показывал на своём лице где же у Джеюна все-таки остатки от их перекуса.       — Тогда в понедельник принесу ей. Идём на алгебру, а-то долго слишком мы тут сидим. Потом перед физрой к этому надо забежать, предупредить. Скажем, что для думы отправили купить что-то, он-то точно поверит, — Джеюн — мастер отмазок. В его голове есть оправдание абсолютно на все. Захотел пойти домой пораньше? Нужно разыграть перед классной руководительницей настоящий спектакль о том, как сильно его вырвало в мужском туалете и, главное, сделать максимально страдающее лицо, чтобы точно поверила. Не пришел в четверг на классный час, потому что захотел поспать подольше? Обязательно нужно сказать, что ночевал у сестры, живущей в абсолютно другом конце города. И плевать, что никакой сестры и в помине не было, главное байка существовала, а Сонхун только подтверждал слова друга. Сестра и правда есть, я ее видел. Его действительно рвало в туалете, я был рядом. Сонхуну-то Юлия Владимировна точно поверит.       — Ты делал домашку? Она там в файле что-то прикрепляла, но мне так лень было делать, всю ночь со скейтом провозился, — Сонхун слез с подоконника, делано потянувшись, будто его спина и вправду затекла, а руки — забыли, что такое двигаться.       — Не-а, скажу, что файл открыть не мог, а ноутбука нет. Поздно сел делать уроки, поэтому ни у кого не смог спросить задания, — Шим накинул полупустой рюкзак на плечи, дожидаясь, пока Хун выкинет весь мусор в урну.       — Глупые у тебя отмазки конечно, легче сразу сказать, что не сделал, потому что не знаешь как. А ты такой бред говоришь, и все учителя, почему-то, верят тебе. Ну, или делают вид, что верят, — слегка осуждал Джеюна Пак, хотя сам-то недалеко ушёл. Все такие же глупые оправдания, правда использует он их не с такой частотой, как Шим. Так, пару раз в недельку, поддерживает все-таки небольшие перерывы, дабы не так заметно было, что он любит филонить и ничегошеньки не делать. В опустевших коридорах ни единого признака жизни, а в классе — гробовая тишина. Пришли в самый разгар контрольной работы, получили по самое «не хочу», и чуть докладную в придачу не написали. Благо, от контрольной отделались. Вернее, придут ее писать после уроков, ведь времени у них оставалось мало, а это как-то несправедливо по отношению к ученикам. Лучше бы вообще не приходили, вот чувствовал Джеюн, что вместо кабинета математики на первом этаже, нужно было завернуть направо и подняться вверх, оказавшись в начальной школе. Там-то и туалеты новые, и учителя-предметники не водятся, только географичка и историчка, но они обычно очень заняты на своих уроках, поэтому по коридорам не шастают. Засели бы они сейчас с Сонхуном в туалете на самом подоконнике и слушали бы музыку, как это обычно бывает, правый наушник Паку, левый, соотвественно, — Шиму.       — Вот блин, влипли мы с тобой, конечно, — полушёпотом говорил Сонхун. Кажется, в таких ситуациях не то что говорить нельзя, даже дышать не разрешалось. Учительница сегодня тоже какая-то строгая и угрюмая: ходит между партами, агрессивно стуча указкой по ладони, вглядывается во всех, дабы не списывали. Может, все из-за приближающихся экзаменов. В девятых классах в этом году очень плохая статистика оценок, тем более по математике. Ни один пробник не написали больше, чем на тройку, и-то, тройки получало лишь несколько человек из двух параллелей, остальные — утонули в луже из двоек. Парни, к счастью, входили в число тех, кто набирает проходной балл. Поэтому и расслабились. Главное сдать, а остальное уже как-то и неважно, все равно идут в одиннадцатый класс, а за красным аттестатом не гонятся особо.       — Зато потом узнаем какие варианты были и в интернете найдём. Может, пойдём пока? Она же сказала, что можем идти, — Джеюн от страха пригнулся, спрятался за закрытым учебником, стоящем на специальной подставке для книг, и шептал Хуну на ушко всякое.       — Вообще дурак? Сарказма понять не можешь? Щас уйдём и она больше нас не пустит никогда, мы уже один раз так ушли, родителей потом вызвала. Мы тогда ещё сбежали в парк, когда нас дома отругали. Совсем жизнь ничему не учит? — Сонхун вспоминает тот день, как страшный сон, пускай он был очень давно, пока парни учились в седьмом классе, когда, казалось, можно и про учёбу забыть, занимаясь чем-то более интересным, но родители, к сожалению, не разделяли этого мнения, да и учителя тоже.       — Пустила же потом. Побесится и перестанет, пошли. — Джеюну нужно научиться перестать наступать на одни и те же грабли. Если мама на дежурстве, это не значит, что она не узнает о джеюновых выходках. Хотя, многое он все-таки сумел утаить от неё. Главное, чтобы до классной руководительницы не дошло, а другим учителям плевать на прогулы.       — Звонок через три минуты, что тебе это даст? Сиди тихо просто и старайся не пересекаться с ней взглядами, а-то съест и ластиком кинет в твою пустую головешку, — усмехался Хун, дав щелбан Юну. Даже в такой ситуации, Пак находит время для смеха. Все-таки Джеюн делает с ним что-то странное, уменьшает тревожность, и доставляет гормон счастья. Джеюн, как и велел ему Пак, сидел тихо, от скуки рассматривал что же происходит там, на свободе. Кабинет математики располагался на первом этаже, а место Джейка находилось прямо возле окна, казалось бы, до улицы в прямом смысле рукой подать, а он не может. Словно привязан ко стулу, ни вдохнуть, ни ногой двинуть, ничего нельзя. А за окном — прекрасно, и плюсом к этому очень завидно. Завидно, потому что детей забирали из школы, и их выходные начались прямо сейчас, пока Джеюн сидел на алгебре. А ему, между прочим, ещё четыре урока отсидеть на этих скрипучих стульях необходимо, это не считая внеурочное время, когда ему и Сонхуну велено вернуться в этот кабинет с голыми бежевыми стенами и писать контрольную.

***

Джеюн и Сонхун пережили эти чертовы три минуты и пулей выбежали из кабинета, который так хочется забыть навсегда. Перед ними новая задача: уговорить учителя по физкультуре отпустить их с урока, ведь, по легенде, придуманной Шимом, парней заставили сходить в магазин за грамотами.       — И почему всему твоему бреду так слепо верят, Джейки? — Хуна волновала лишь вахтерша, которая могла не выпустить парней без записки. Поэтому лучшим решением будет выйти через спортивный зал, все равно урок у их класса будет проходить на улице. А дальше пройти через ворота, предназначенные для родителей, приводящих и забирающих своих детей из детского сада.       — Потому что врать нужно уметь. А ты думаешь как я собираюсь актером стать? Кинематограф совсем завянет без такого, как я. И красивый, и играю хорошо, — смеялся Шим, явно презентуя себя перед Сонхуном, которому, к слову, совсем не нужна эта презентация. И без неё все-все про Джейка знает, даже самое плохое.       — Ну-ну, сам себя не похвалишь — никто не похвалит? — придерживал железную калитку Хун Джеюну.       — Ой, молчи лучше, — отмахивался Шим. На улице — настоящая весна. Временная свобода настигла парней, окутывая их лёгкими майскими дуновениями ветра. Он взъерошивал каштановые кудри Шима, словно играя с ними, настолько волосы его казались мягкими и шелковистыми, гладил оголенную шею Пака, щекоча ключицы. Придорожная пыль то и дело пыталась застрять в глазах, забиться в носу, попасть в самый рот, отчего глаза щурились, и слова было невозможно вымолвить. Не хочется как-то завтракать пылью. Казалось бы, перейдя дорогу, окажешься в родном дворе, пройдёшь чуть дальше, в самую глубь, будешь стоять напротив своего подъезда, но не все так просто. Дорогу и правда необходимо перейти, но, к сожалению, совсем не потому, что идёшь домой, пиная камни под ногами, а из-за магазина, находившегося на той стороне. И поворот во двор пролетел, осталась лишь прямая тропинка к «Магниту», в котором корм для кошек продавался дешевле, нежели в других продуктовых в их районе. А они, видимо, очень умны, раз выбрали построить огромный супермаркет возле жилого комплекса и школы. По утрам, наверняка, забегают ученики, дабы купить себе чего перекусить, в обед — выходят пожилые люди, а вечером, после работы, заходят чьи-то родители и набирают огромные пакеты продуктов домой, чтобы члены семьи не оставались голодными.       — С каким вкусом возьмём? Вчера Анфиска ела с кроликом, а с уткой ей не нравится, — спрашивал Джеюн, рассматривая весь ассортимент влажного корма по акции.       — Мы ей с курицей давно не брали, с позапрошлой недели не ела его. Ещё и сухого нужно взять, чтобы смешать. Одним влажным она не наестся, — Сонхун будто вел записи по тому, когда и в какой день Анфиска ела корм с курицей, а когда — с говядиной или кроликом. Вообще Анфиска в их жизнях явление уж очень странное и живучее. С класса первого, пока маленькие Пак и Шим шли со своими родителями в школу, они встречали ее еще котёнком, но уже тогда успели прикипеть. Правда, в начальной школе родители не разрешали ее кормить, да что уж там, даже гладить. Видите ли, мало ли какую заразу носит, вот и опасались. Потом, с возрастом, парни все же нарушили этот запрет и откладывали деньги с завтраков на корм для Анфиски. К тому времени она успела подрасти и даже родить нескольких котят, правда они быстро пропадали, а Анфиска каким-то чудным образом оставалась. Может, все дело в парнях, которые каждое утро ходили к ней в так называемый «дом», пекарню, в которой Анфиска обычно сидела на подоконнике и привлекала клиентов. Хотя, эта старая, сделанная из красного кирпича коробка, не нуждалась в таковом. Пока школа работает — прибыль будет всегда. Голодные школьники готовы отдать любые деньги, лишь бы наконец-то отведать выпечку из пекарни, да и цены там, не сказать, что высокие, десять рублей деньги ли это? Почти даром. И всем было все равно на абсолютную антисанитарию, жуков и грязное окошко, никто же в конечном итоге не травился их выпечкой, наоборот, лишь нахваливали. Чувствуется, что с любовью пекут, от этого ещё приятнее поедать эти булочки, самые разные-разные: тут и «Московская», которую очень любит Юн за обилие сахара, и обыкновенный «назук», очень сочный и сладкий, даже «Ромовая баба», с дешевым, конечно, шоколадом, но это не делает ее невкусной, наоборот, придаёт некого шарма. Так вот, Анфиска эта любила присесть возле окошка, особенно в зимнее время, когда вокруг один лишь снег и сильные морозы, а там, в пекарне, тепло, вот и грела свою густую шубку. К слову, имя своё Анфиска обрела неизвестно когда. Так и прижилась во дворе, и все называли ее «Анфиска». Не «Анфиса», это слишком официально. Она настоящая «Анфиска», маленькая, озорная и игривая кошка, ласковая и чересчур преданная. У парней сердце кровью обливается каждый раз, когда они не могут ее забрать к себе домой, родители, видите ли, животных на дух не переносят, а Анфиске одиноко. Вот и оставалось Джеюну и Сонхуну сидеть с ней после уроков возле пекарни, играться и гладить. Совсем покидать эту бедную девочку не хотелось, уж слишком она прелестная. Как жаль, что мир жесток, и животные обречены на вечные скитания по улицам, в надежде однажды обрести свой дом. Так и погибают, не дождавшись «своих» людей, верных и таких же преданных, которые способны отдать эту любовь взамен. Сегодня утром парни не успели навестить свою кошку, от этого на душе было неспокойно. Но сейчас, прогуливая физкультуру, они на всех парах несутся к пекарне, дабы увидеться со своей Анфиской и поделиться с ней всем-всем, что только случилось за это короткое время.       — Кстати, Джеюн, как думаешь, сколько Анфиске лет? — интересовался Пак, открывая пакет с сухим кормом, пока Джеюн сидел на корточках, гладя, наконец дождавшуюся своих людей, кошку.       — Лет девять, думаю, есть. Может, чуть больше. Хотя, в первом классе она была ещё котёночком. Максимум ей тогда было месяца четыре. Не больше. А ты это, собственно, к чему спрашиваешь? — Джеюн улыбался во все свои тридцать два, уж очень он привязан к этой серенькой кошке с небольшим рыжим пятнышком за ушком. Пекарня закрыта на обед, а на окошке появилась, написанная от руки, табличка «закрыто».       — Да так, сон один нехороший приснился. Лучше тарелку у меня из рюкзака достань, а-то она бедная сейчас с голоду умрет, — отнекивался Сонхун. Обыкновенный сон, нечего голову морочить всякой ерундой. Девятилетние кошки, конечно, считаются настоящими ветеранами, тем более уличные.       — На, держи, и про сон не говори. Не хочу про это слышать даже. Пока есть — нужно навещать ее каждый день, — Джеюн, кажется, привязан к Анфиске намного сильнее, чем кто-либо еще. Когда они с Сонхуном не были так близки, как сейчас, Юн сбегал из дома по вечерам, в самый разгар страшных ссор между родителями, и разговаривал с Анфиской, чесал ей за ушком и кормил колбасой, которую успел стащить из холодильника.       — Но ты же понимаешь, что она не будет здесь целую вечность, — Сонхун сел рядом, положив руку на плечи Джеюна, который с особой любовью наблюдал за кошкой, с жадностью поглощающей свой завтрак. Кажется, всем жителям этого микрорайона глубоко плевать на Анфиску и ее судьбу, но не Шиму с Паком, которые души не чают в этой милейшей кошечке, скрашивающей их одинаковые будни.       — Понимать-то понимаю, а вот принимать это как-то совсем не хочется. Потом будет очень одиноко, — Анфиска, живая и здоровая, сидит прямиком перед парнями, попивая свежее молоко из пластиковой тарелки, пока они обсуждают время, когда ее не станет. Джеюн лишь протягивает ей руку, а она, словно магнит, тянется к джеюновым ладоням, тычется влажным носом и мурчит. Мурчит так громко и успокаивающе, словно колыбельную напевает. Так и хочется наплевать на остальные уроки и остаться здесь, с Анфиской и Сонхуном, гладить ее гладкую серую шубку и быть в объятиях Хуна, и только звук редко проезжающих машин будет разрывать их полное объединение с природой.       — Но сейчас она живая, значит, нечего тут слюни пускать, верно, Сонхун? — Джеюн пытался вновь поймать свой оптимистичный настрой. Пока живая — нужно наслаждаться каждым моментом, до последнего оттягивая это страшное событие. Есть свободное время — проводи его с близкими, не растрачивай жизнь на бесполезные вещи, о которых ты не вспомнишь потом, в далеком будущем. Создавай счастливые моменты с теми, кто до безумия дорог твоему сердцу, ведь ты знаешь, что однажды они навсегда останутся лишь воспоминаниями, памятью, о тех моментах, что вы однажды создали вместе, а чувство будет такое до невозможности приятное, но вместе с тем и тягучее, больное, словно в открытую рану втыкают множество маленьких иголок, которые невозможно выудить из кровоточащей плоти, ведь руки уже ничего не чувствуют.       — Теперь я узнаю своего Джеюна. Может, она ещё есть хочет? Все-таки со вчерашнего вечера голодная ходит, — Пак в последний раз погладил острые плечи Шима и поднялся на ноги, дабы достать синий пакетик с кормом. Ветер, кажется, совсем покинул чертоги города, ведь ни густая листва на деревьях не шевелится, ни пыль не поднимается с грязного асфальта, ни телефонные провода не шатаются из стороны в сторону. Спокойствие.       — Ты же знаешь, что у бездомных животных чувства меры нет. Можешь до бесконечности этот корм ей давать, все равно все съест. Думаю, последний пакетик и можно уходить. Ближе к вечеру придём к ней все равно. Тем более я видел, как она в эту пекарню заходит и булочки подъедает, — сообщал о проказах Анфиски Шим. Не такая уж и невинная у них подружка оказывается. И в пекарне побудет, тесто сырое стащит и съест, и воробушка бедненького поймает, пока бабушки на лавочках будут птичек кормить хлебными крошками, делать-то им особо нечего, так хоть летающие друзья сытые будут, и даже в магазин умудряется прошмыгнуть и жалобными глазками вымолить еды у добрых покупателей. Так что не такая она и глупенькая, в этом вся Анфиска.       — Хитрая эта Анфиска, ест, наверное, больше нас, — Сонхун театрально ругал кошку, хотя все это было смеха ради. Главное, чтобы не голодала. Пусть ест сколько хочет и от кого хочет, нужно лишь оберегать ее от злых людей, отравляющих бездомных животных. Это, наверное, самое страшное. Прийти однажды и не увидеть сидящую на подоконнике Анфиску.       — Да вообще она, постыдилась бы, — ухмылялся Шим, дёргая Сонхуна за короткий рукав рубашки. — Пошли, физра уже закончилась. Мы тут слишком долго были.       — Может, к черту эту химию? Давай ещё походим или вовсе не пойдём в школу. Прогуляем. Рюкзаки при нас, а сменки у нас и нет, так приходим. Не хочу я на этой химии и информатике сидеть, ещё и эту контрольную писать, — изнывал Сонхун. Откровенно надоела ему учёба, хочется лишь тратить время на себя, побольше гулять с Джеюном и просто не тревожиться насчёт экзаменов. Все-таки давит это ужас как.       — Ты еще спрашиваешь? Идём домой забежим, рюкзаки оставим и поедем на набережную. Ты как раз хотел «олли» научиться делать, — Джеюн загорелся окончательно. И грусть прошла, и желание что-то делать появилось. Нравится ему, все-таки, прогуливать школу. Особенно зная, что сейчас, пока они с Сонхуном наблюдают за Анфиской, их одноклассники сидят на скучной химии и выслушивают очередное нытьё, о том, какие же все плохие и вообще все отвратительно, нужно увольняться и поскорее.

***

С Анфиской парни просидели достаточно долго, пока проследили, дабы кошка все доела, после — убрали за ней всю пластиковую посуду, поигрались с ней, ведь это тоже неотъемлемая часть каждой их встречи, и, конечно же, поговорили с Анфиской. Анфиска же в свою очередь лишь понимающе мяукала, будто пыталась поддержать диалог, но из уст вылетало одно лишь «мяу», правда интонации разные. Когда Джеюн рассказал про добытые сегодня вафли, это её «мяу» звучало несколько удивленно, будто вовсе не ожидала от своих хозяев такого. А когда Сонхун поведал серенькой кошке о том, как они опоздали на алгебру, в ответ послышалось лишь протяжное и, вероятно, осуждающее «мяу», даже мурчать в момент перестала. И когда парни напоследок сказали, что сбежали с уроков ради неё, ее «мяу» показалось довольным, словно так и должно быть. Зачем какие-то бесполезные занятия, если Анфиска скучающе сидит на подоконнике, а в животе ее распевают киты свои серенады. И в момент ухода она не проронила ни единого своего «мяу», а глаза чуть ли не на мокром месте: желтые, стеклянные, а в расширенных зрачках читается безысходность. Пришли, подарили внимание и так же быстро и незаметно покинули одинокую кошечку.       — Анфиска, не расстраивайся так, мы скоро ещё придём! У нас дела свои есть, пойми, — Джеюн не смог устоять перед кошкой и вновь присел на корточки, обещая себе, что скоро уйдёт, но рука так и продолжала гладить маленькую круглую, словно теннисный мячик, голову Анфиски.       — Джейки, прощаешься с ней так, будто навсегда уходишь, давай поторапливайся, — Сонхун пытался строить из себя бессердечного друга, хотя сам так и норовил нагнуться и почесать Анфиске за ушком.       — Да все-все, я уже закончил. Пока, Анфиска, не скучай тут без нас! — Джеюн поднялся на ноги, разминая их, ведь от долго сидения на корточках они жутко затекли, казалось, кровь совсем перестала поступать к конечностям. Осталось зайти домой, переодеться и, самое главное, помыть руки. Благо идти недалеко, пару шагов и будешь стоять прямиком у железной двери подъезда, судорожно рыская в поисках ключа в маленьком кармашке рюкзака, а он, почему-то, завален каким-то мусором, хотя ещё утром лежал на самом верху. У ключей есть невероятная способность юркать в самые непонятные места, труднодоступные и странные, о которых, вероятно, никто, кроме этих железных ключей, не подозревал вовсе. Сродни первооткрывателям. Во дворе вовсю резвилась детвора, вернувшаяся после трудного, как казалось им, дня в детском саду. Натрудились: и рисунок нарисовали, и фигурки из пластилина слепили, и в прописях поработали, даже саботаж устроили на тихом часу, знатно вымотав нервы своим воспитателям. А теперь можно и побегать на старой советской площадке, скатываться с жестяной горки, издавая неприятный звук, словно горка вот-вот и провалится под их тяжестью, сидеть в песочнице и поедать песок, пока бабушки, присматривающие за ними, ничего не замечают, а после — получать по самый не балуй, и в конце концов возвращаться с огромным скандалом домой, пока весь рот будет в бежевом песке, смешанным с грязью.       — Через пятнадцать минут выходим, — напомнил Джеюну Сонхун, а после свернул налево. Друзья жили рядом, правда в разных домах, стоящих друг напротив друга. Но все остальное, по стечению обстоятельств, оказалось одинаковым: и этаж, и квартира, даже расположение комнат. По вечерам, например, Джеюн любил наблюдать за Сонхуном, что-то делающим в своей комнате. Тот частенько забывал закрывать шторы, показывая всю свою личную жизнь людям напротив. Правда, думается мне, только Джейка интересовало, что же все-таки делает Хун в своих четырёх стенах, всем остальным было все равно, своих забот хватает. Нравилось Паку освободить место на своём захламлённом подоконнике, усесться поудобнее, укрывшись махровым пледом, неважно в какое время года: осенью или весной, плед всегда при нем, и разговаривать по телефону с Джеюном, ища силуэт парня в окне напротив. Иногда Шим просил Сонхуна посмотреть в окно его комнаты, а по итогу показывал ему смешные рожицы или всякие разные непристойные жесты. Пак лишь подхватывал Джеюна, и так они могли часами стоять возле своих окон и смеяться, совсем не разговаривая. Лишь одни действия своего друга вызывали целую палитру положительных эмоций, и им становилось не до внешних проблем, находящихся за пределами комнат.       — Я поесть вообще-то хотел, — жаловался Джеюн, ведь вафли, содержащие в себе одни углеводы, не способны утолить голода.       — Переоденешься и у меня поешь, мама вчера наготовила, а нам с отцом есть, а у тебя дома ничего нет, кроме пельменей, — Сонхун привык звать Джеюна к себе домой на завтрак, обед или же ужин. Отец Джеюна всегда находился дома, а потому, пока Шим в школе, вся еда быстро испарялась, а мать часто находилась на дежурствах, отчего чисто физически не успевала ничего приготовить. А Джеюну готовка не подвластна, столько продуктов зря перевёл, пока пытался научиться готовить. В итоге сказали, чтобы близко к плите не подходил, одни убытки от него.       — Ты один же? Не хочу снова перед родителями твоими мелькать, слишком часто я у тебя, — Джеюн наконец отыскал ключ на дне рюкзака.       — Все на работе, так что да. Поторапливайся, дверь открыта будет. Зайдёшь как обычно, — Сонхун постучал по джеюнову плечу, а после, выудив из кармана брюк ключи, скрылся за подъездной дверью. Джеюн, собственно, последовал его примеру и уже поднимался на пятый этаж. Дом Джеюна — совсем неродной. Тут неуютно: и обои ободранные, порванные, а в каких-то местах их вовсе не наблюдалось, и мебель вся дряхлая, пыльная, а на диване прожжённые дырки от сигарет, в коридоре — одинокий захламлённый комод, с одним заляпанным зеркалом, на котором вот-вот, и трещины пойдут, в родительской спальне — полнейший хаос и раздор, туда лучше совсем не соваться, если не хочешь захлебнутся в спертом воздухе, и, конечно же, перегаре отца. Хотя, весь дом пропах этим перегаром, со временем привыкаешь и перестаёшь замечать его, нос лишь забивается этим неприятным ароматом, а когда выйдешь на улицу — вдохнёшь нечто свежее, пусть и дорога оживленная рядом, но куда лучше дышать выхлопными газами от машин, нежели дешёвым алкоголем. Лишь комната Джеюна была настоящей отдушиной. Казалось, захлопнешь за собой деревянную дверь, с внутренней стороны выкрашенную белым, и попадаешь в иное измерение. Помнится Юну, как они одним летом днями напролёт делали из этой маленькой комнатки нечто человеческое и живое, дабы спасти хотя бы малую часть квартиры, которой, казалось, уже ничего не поможет. Джеюн знал каждого паучка, каждую трещинку и соринку. Все в этой комнате полюбилось Шиму до боли в животе: и старенький письменный стол с неработающим компьютером, и книжные полки, полностью захламлённые всякой всячиной, начиная от книг и заканчивая коллекцией игрушек из киндер сюрпризов, которые подарил ему однажды Хун, ведь, видите ли, «бегемотики» ему не по нраву. Тут и пыльный матрас, весь в пятнах и больно выпирающих пружинах, на котором спал Джеюн, укутавшись в своё одеяло, и, конечно же, самое любимое — прикроватная тумбочка, ящики которой доверху забиты деталями для скейта: в верхнем, например, лежат разного рода колесики, в среднем же — краски и кисточки, нужно же сделать индивидуальный, неповторимый скейтборд, а в третьем все просто: обыкновенные детали, различные металлические крепления и инструменты. Любил Джеюн вот так запереться в своей комнате, воткнуть наушники в уши, а из них приятная мелодия, радующая слух проникала в организм, наполняя его микроволнами, отчего хотелось танцевать, — Джейк, собственно, пританцовывал частенько,— усесться в своём излюбленном уголке, в котором трещины на стенах больше походили на разряды молнии и улучшать свой скейтборд: то рисунок новый изобразит, то колесики поменяет, крепления проверит, для Хуна новый сделает, более подходящий ему. Нравилось Джеюну сидеть, отрешившись от реальности и кропотливо работать над новой доской, ведь вечером они обязательно с Сонхуном отправятся в скейт парк. Там хорошо, особенно, когда никого нет. Лишь шелест листьев и заливистый смех Сонхуна, мешающийся с сладким причмокиванием от еды, которую они заказали в местном фуд-корте, дабы желудок не изнывал. Шим проскочил через зал, в котором спал отец Джеюна на том самом потертом диване, весь в соплях и слюнях, а рядом — опустевшая пластиковая бутылка от пива. Джеюн давно перестал злиться, беситься и испытывать ненависть по отношению к отцу. Видимо, стадия принятия пришла совсем недавно. Хотелось лишь Джейку закопать его где-то там же, в черноземе, рядом с географичкой, хотя, думаю, это слишком легкая смерть после всего, что тот сделал для Шима и его матери. Тихо прикрыв дверь своей комнаты, Джеюн старался не создавать лишних громких звуков, от которых его отец мог проснуться, не хочется ему нарываться на папу, опять начнёт свою шарманку: про мать, про него и, почему-то, про Хуна. За Пака было по-особенному обидно, а все из-за того, что однажды Сонхун заступился за Джеюна, пока его отец как всегда задирал того, оскорблял и даже унижал. Знатно он подпортил психику Шима. А в шкафу — почти пусто, несколько потертых пар джинс, парочка растянутых футболок и один зелёный свитер, его, собственно, Джеюн и наденет. В начале мая, на удивление, ещё достаточно прохладно, особенно по вечерам, поэтому Джейк думает наперёд: лучше сначала запариться, зато ночью холодно не будет. На ногах — широкие джинсы, покупали они их года-таки два назад с Сонхуном, а после Шим получил выговор от матери, ведь, видите ли, недавно только новую одежду покупали, а он ещё пошёл, богатый, что ли, такой. В углу стоял деревянный скейтборд, на дне которого красовалось множество трещин, особенно около самого носа. С начала его скейтерского пути эта доска была рядом с Джеюном: собственноручно сделал ее из материалов, найденных на заброшенной стройке, краски взял из гаража, колесики, к слову, нашел там же, как и все инструменты для сборки. И вот, уже четыре года они со скейтбордом не разлей вода. Захватив его под ручку, Джеюн напоследок проверил все свои карманы: кошелёк на месте и ключи, вроде, тоже. Значит, можно уходить. Уходить потихоньку, на цыпочках, минуя все скрипящие участки полов. Дверь придержать, аккуратно захлопнуть ее и провернуть ключ вправо три раза и спокойно спуститься по бетонным ступеням, все в каких-то пятнах, окурках и фантиках. А перила — чёрные-чёрные, словно настоящий деготь, притронешься — подхватишь все микробы, только существующие на этой планете и, не дай Бог, заразишься ещё чем-нибудь. Вниз спускаться легче, нежели подниматься на пятый этаж. Да и путь в дом Пака радовал намного больше, чем к себе в квартиру. У Хуна все по-другому: и атмосфера в доме совсем непринуждённая, без накала, тёплая и спокойная. В нем-то ты точно уверен, что этой ночью будешь спать, совсем не переживая о том, что же вытворят родители на этот раз, ведь они, как и все, сладко посапывали на своей кровати с дорогим матрасом. И еда кажется вкуснее, и отношения искренние, даже запах недавно поспевшей вишни, которым пропитан каждый уголок, каждая паутинка в квартире Сонхуна, делала из неё место, в которое обязательно захочется вернуться.       — Ты готов? — Джеюн пробрался в дом Пака, собственно, как это обычно случается. Дверь тот оставляет открытой, знает, что сегодня Джейк заглянет к нему, а там и чай с ирисками попьют, и телевизор посмотрят, и дизайн для скейта обсудят, и потратят они на это много-много времени, а после карать себя будут, ведь пробыли слишком долго дома, а могли бы уже практиковаться в новых трюках. Соревнования на носу, нужно готовиться.       — Снова ты из-за спины подходишь, страшно вообще-то, — подскочил от страха Пак, готовящий рамен, продающийся в том самом «Магните». Конечно, не похож он на настоящий рамен, так, обыкновенная лапша с сырным бульоном, любимый вкус парней.       — Привыкнуть уже должен, часто так к тебе прихожу, — Джеюн уселся на стул, положив руки на круглый обеденный стол, ожидая еды от Сонхуна. Хотелось бы Джеюну, чтобы его друг стал известным поваром в каком-нибудь пятизвездочном ресторане итальянской кухни, ведь готовит он действительно отменно. В какой-то степени Шиму даже завидно. Хочется ему делать что-то такое же: вкусное и аппетитное, от одного запаха которого текут слюнки.       — На, ешь. Только быстрее, пока там никого нет, — Сонхун поставил две глубокие тарелки, наполненные горячей лапшой, на стол, а после — кинул пакет ирисок, узел которого не смог развязать, поэтому проделал огромную дырку в полиэтилене. Мама его, конечно, знатно отругает за такое.       — Что злой такой? Фартук хотя бы сними, а-то выглядишь как кухарка в нашей столовке, — подтрунивал Сонхуна Шим, а самому нравилось смотреть на Пака в таком одеянии: обыкновенная уличная одежда, в которой он отправится кататься, и фартук, хорошо очерчивающий тонкую талию Сонхуна, подчеркивая его не особо широкие бёдра.       — Щас пинок под зад дам, и будешь ты меня на улице ждать, пока я твой обед буду есть. Молчи лучше, и не кухарка она, а повариха, — в шутку бесился Сонхун, привык уже, что Джейки всегда дает комментарии по поводу этого фартука в вертикальную полоску.       — Все-все, молчу, — поднял руки Джейк, показывая ладони Паку, мол, сдаётся он. Ага, конечно, а улыбка и не слезала.       — Кстати, Джейки, у меня там с креплением что-то случилось, расшаталось похоже. Посмотришь сегодня? — пристально смотрел Сонхун, параллельно пережевывая еду.       — Почему раньше не сказал? Может, там что-то серьёзное, щас приедем и ты кататься не сможешь. Опасно же, — когда тема заходит о неисправности скейтборда, Джеюн меняется на сто восемьдесят градусов. Следит он за ними тщательно, постоянно проверяет не расшатались ли крепления, не потрескались ли колесики и, конечно же, не появились ли грязные пятна на дне скейта. Сонхун же к этому относился слишком халатно, казалось, не напоминай ему Джеюн о проверке своей доски, менял бы Хун их каждую неделю. Хотя, честно сказать, ухаживал за доской Сонхуна исключительно Юн, тот совсем ничего не понимал в этом: пока едет — все нормально.       — Да там несильно, потом подкрутишь, — отнекивался Сонхун, знает, что получит нагоняй за такое отношение к скейтборду, который ему сделал Джеюн на день рождение.       — Если сломаешь что-нибудь — не буду тебе помогать, оставлю одного там и будешь ты домой идти один со сломанной рукой, — сощурил глаза Джеюн, осуждающе окидывая взглядом Пака.       — Хорошо-хорошо, ешь давай, и не делай такое лицо, страшно вообще-то, — пододвинул поближе стеклянную емкость Сонхун, дабы отвлечь Джеюна. И кто тянул его за язык.

***

В скейт парке, располагающемся в конце набережной, совсем никого. Ни единой души, ни одного кудрявого парня со старым деревянным скейтом. Тишина и спокойствие, лишь волны разбушевались. И в кафе неподалёку глухо: и громких мексиканских песен не играет, и люди не танцуют, толкаясь и обтираясь телами друг о друга, и на кухне, кажется, застыла работа. Нет заказов — нет обжигающего пламени, приятных ароматов жаренной пищи, даже бар, и тот пустует. Все ждут вечера, ведь тогда начинается жизнь. На рамах и трамплинах совсем никого, огромные скаты и гладкие глубокие ямы, из которых невозможно выбраться без чьей-либо помощи. Кажется, провалишься туда посреди ночи и сгниешь там же, пока не отыщут при белом свете дня. Даже вагончик с мороженым, и тот пустовал. Ни одного ребёнка не подошло и не заказал он огромный хрустящий рожок, намешав кучу вкусов: и клубничный, и обыкновенный пломбир, и фисташковый, и арбузный и ещё много-много этих «и», ведь ассортимента было много, а детям хочется попробовать абсолютно каждый.       — Давай наперегонки, кто последний до того вагончика — покупает мороженое, — выпалил Джеюн, указывая в другой конец набережной. Джейк любит «бросать вызов» Сонхуну, нравится ему соревноваться с ним на что-то и неважно, кто победит, а кто — останется в проигрыше. Главное это лишь эмоции, удовольствие, которое он получает, проводя время с Паком.       — Я люблю черничное, не забывай об этом, — Сонхун спустился с рамы, положив доску на ровный асфальт.       — Я тоже люблю черничное, готовься покупать два, — кинул пять рублей Джейк и, с громким звоном ударившейся монетки о землю, оттолкнулся и поехал, оставив Сонхуна позади.       — Так нечестно, ты даже не предупредил, — догнал Джеюна Пак, подъехав максимально близко.       — Лучше сбавь скорость, а-то в поворот не войдёшь, — Джеюн же не следовал своим указаниям, лишь сильнее разгоняясь. Хорошо знал он этот поворот налево, ведущий на нижний ярус набережной, прямиком у берега реки.       — А сам-то чего не убавил, — не отставал Хун, волосы которого лезли в глаза от ветра, подгоняющего из-за спины.       — Я, в отличии от тебя, на этом повороте не падаю никогда. А ты тут только синяки одни получаешь, — ехали практически бок о бок парни, явно не собирающиеся сдаваться.       — Ай, по больному прям, — смеялся Пак, немного сбавивший скорость, не хочет он вылететь прямо в прохладную зелёную воду.       — Все, покупай мне мороженое, — ликовал Джеюн, затормозив напротив вагончика с мороженым, продавщица в котором, кажется, совсем уснула под своим зонтиком, спасающим от палящих лучей.       — В следующий раз я обязательно выиграю, — знал бы Джеюн, что в таких соревнованиях Сонхун всегда поддаётся. Нравится ему радовать Джейка, смотреть в его горящие, после очередной победы, глаза и улыбаться, словно дурак.       — Надейся-надейся, — успокаивающе похлопал по плечу Джеюн, — нам два черничных, пожалуйста. В рожке, — разбудил бедную женщину Джеюн, уголки губ которого расползались в довольной ухмылке, словно он не Сонхуна победил, а какого-нибудь мастера спорта по скейтбордингу.       — На твоё мороженое, — протягивал рожок, где побольше покрашенного в синий пломбира, Джейку Сонхун.       — Мороженое со вкусом победы, — кусал хрустящий рожок Шим, неся скейтборд в другой руке.       — Ну-ну, конечно. Вставай на скейт и поехали обратно, по дороге доешь все, — на этот раз Пак стартовал раньше, чем Джеюн. Встречный ветер доносил до парней ароматы родной речушки, немного рыбы и ила, смешанный со свежестью малюсенького островка, находящегося на самой середине протяжной реки. А вокруг — красота: и голуби сидят на толстых проводах, и солнце светит как умалишённое, заставляя зеленоватую пресную воду сверкать, и Джеюн едет рядом, о чём-то говорит, но из-за ветра ничегошеньки не слышно, лишь звук едущих колёс скейта и крик детворы с площадки. И вот он — единственный в городе скейт парк. Из всех элементов, что там есть, Джеюну больше нравится рампа. На ней и посидеть можно, и на скейте покататься, и скатиться, как с той самой жестяной горки в их дворе, только без оглушающего треска.       — Джейки, остановись. У меня колесико отлетело, — почти доехал до финишной прямой Сонхун. Поднял доску и бродил в поисках отлетевшего колеса.       — А я говорил, что нужно было сначала сделать, а только потом ехать, — подъехал к Паку Шим, — забей на это колесо, все заменим на всякий случай и покрепче прикрутим, — утешал друга Джейк, мороженое которого начало подтаивать.       — За сегодня сделаешь? Ночью нам нужно прийти, — щенячьими глазками смотрел Сонхун, думая, что починят его скейт за секунду.       — Сделаю-сделаю, выбора у меня нет. Только со мной домой пойдёшь, может, научишься сам менять, — шли в сторону выхода парни. Осталось только подняться по лестнице и пройти на остановку, сесть на нужную маршрутку и доехать до самой горы, на которой они живут.       — Спасибо-спасибо-спасибо, — не сдержался Сонхун и обнял друга, который всегда выручал его.       — Да ты меня мороженым испачкал, только вчера постирала мама все, — возмущался Джеюн, позволяя обнимать себя. Он лишь тихонечко похлопывал по вспотевшей спине Пака, смирившись с огромным сладким синим пятном на свитере.       — Ой, прости. Можешь отдать, завтра тебе чистое принесу, — извинялся Сонхун за содеянное, частенько он вот так не справлялся со своими эмоциями и доставлял маленькие неприятности Джеюну.       — Ладно, пошли уже. Щас все мухи мира на меня слетятся, — делано скорчил недовольное лицо Юн.       — Давай я тебе футболку дам, а сам в свитере буду, — знает, что если на Джеюне будут мухи, то и на нем тоже, рядом же всегда.       — Ты и футболку надел? Как ещё не сгорел от такого слоя одежды, — ждал обещанную футболку Джейк.       — На, возьми, — стянул с себя белую мешковатую футболку Сонхун, оголив свой торс. Кажется, были бы здесь ещё люди, не стал бы он просто так светить своим телом перед всеми. А перед Джеюном можно, совсем не стыдно, давно привык к нему, да и Шим, к слову, тоже. Чего они там не видели. Джейк натянул белую ткань, на несколько размеров больше, чем положено, чувствуя себя бесформенным мешком картошки, ведь вещи Сонхуна казались на Шиме намного больше, словно платье надел. А футболка пахнет приятно, недавно постиранная, и вишневый одеколон Сонхуна резко въедался в нос, хотя знает, что лучше так много не брызгаться, всякая мошкара налетит и не отделаться будет точно.       — Все, теперь точно пошли, — подгонял Сонхуна Шим, — на остановке доешь.       — Иду я, иду, — обхватил плечи Джеюна Хун, словно липучка на кроссовках, крепко прилип и не хочет отцепляться. В этом весь Сонхун, до жути тактильный с Джейком, но не терпящий любые прикосновения от других, даже от родителей.

***

Стоят они у подъезда Шима, а тот никак ключи найти в пустых карманах не может. Сонхун лишь встал как столб, рассматривая рисунок на своем скейтборде: их кошка Анфиска и полевые ромашки, хаотично раскиданные по деревянной поверхности. Джейки нарисовал.       — Заходи давай, чего стоишь, — отворил дверь Джеюн, ожидая Хуна.       — «Хочешь, я влюблюсь в тебя», — полушёпотом читал Сонхун надпись на подъездной стене, пока Шим закрывал дверь, чтобы без грохота, а-то бабки выйдут из своих квартир и как начнут кричать на Юна, что мало не покажется.       — Влюбляйся, мне-то что, — жал плечами Джеюн, подойдя поближе.       — Что? — удивился Пак, не думал он, что Шим услышит его слова.       — Сам же сказал: «Хочешь, я влюблюсь в тебя», — не понимал Юн, смотря на растерянного Сонхуна.       — То есть, ты не против, чтобы я влюбился в тебя? — вошел во вкус Хун. Часто они забавлялись подобным, поэтому не воспринимали ничего всерьёз.       — Я не против завтраков, которые ты будешь мне приносить в постель, как мой парень. Поэтому, влюбляйся. Или мне нужно что-то сделать, дабы влюбить тебя? — подкалывал Хуна Юн, напоминая обо всей еде, которую Пак только готовил для Шима. А бывало это довольно частенько, особенно на ночевках. Кажется, если Джеюн не поест, Сонхун будет волноваться намного сильнее, чем родная мать.       — Кто кого ещё влюбит в себя. Кто влюбится первый — проиграет и будет каждый день приносить завтрак в постель, — хитро улыбался Сонхун. Кто-то определённо проиграет в этой схватке с чувствами, но когда это будет — неизвестно. Парни настроены серьезно, даже слишком, от этого и мурашки по коже идут, и сердце из груди выпрыгивает, даже дыхание замирает на миг. Не хочется признавать поражение.       — Договор. Я уже жду завтраки от тебя, Хунни, — погладил мягкую щеку Джеюн. Он только начал, а Сонхун немного поплыл.       — У тебя есть время, чтобы научиться готовить. Не хочу есть подгоревшую яичницу, — остановил шершавую ладонь Сонхун, пристально смотря в чёрные, словно бездна, глаза Юна.

Ребячество это или истинные чувства постепенно выходят наружу, выливаясь бесконечным потоком эмоций, переплетающихся между собой. И лишь в созерцающих взглядах читается истина: любовь или же, все-таки, вымысел?