О сердечных конвертиках и полевых ромашках

***

Солнце в 18:24.

В трухлявой комнате, обросшей паутиной, утонувшей в пыли, задохнувшейся в гнилом воздухе, по-прежнему пусто: ни матери, ни отца. Никого. Долгожданная тишина и свобода, правда, продлится это до поздней ночи, прямо до прихода пьяного отца. Ходит строго по расписанию, а Джеюн пользуется возможностью: приводит Сонхуна в гости, заводит в свою комнату, запираются они изнутри на щеколду, и сидят, кропотливо работая над скейтом, а в ушах — по одному наушнику, все такие перемотанные синей изолентой, потертые и работающие с большими перебоями, а звук плохой, смазанный, скомканный, тихий и заедающий, словно слушаешь любимые песни на старом mp3, побывавшем на дне морском, застрявшем в песчаном замке, полетавшем над жарким югом вместе с птицами, и только после кругосветного путешествия по миру он свалился в джеюновы руки: помятый и разбитый, весь в царапинах и вмятинах, а Джеюн хранит у сердца, бережёт. Хочется, все-таки, иногда застрять в собственной комнате, привести Сонхуна под ручку, — а он и не сопротивляется, лишь поддаётся и шагает вслед за Шимом, — зашторить единственное окно, в пятнах и разводах, усесться на холодный скрипучий паркет, принести малиновый чай в пакетиках и печеньки «Мария», включить музыку на практически разряженном телефоне, воткнуть наушники в ушные раковины и смотреть на Сонхуна. Сидеть напротив, сжимать его нежные руки, с одним единственным колечком на указательном пальце, тонкое, видно, что ручной работы. Джеюн подарил. И полушёпотом расспрашивать его обо всем на свете: о сказочных троллях, проживающих под местным мостом, о волшебных феях «Лесной республики», об оргах и гоблинах, Фениксе и даже той самой Жар-птице, о падших ангелах и взлетевших демонах, о кровожадных вампирах и воющих на полную луну оборотней, о призраках «Закрытой школы» и злорадных ведьм: рыжих, с веснушками, кудрявых-кудрявых, коих когда-то сжигали на костре. Сонхун же сожмёт слегка грубые ладони, переплетет пальцы, все в мозолях и порезах, со своими, обведёт выпирающие венки, побитые, где-то даже выбитые, костяшки и будет отвечать. Хун поведает Юну историю, поделится тайной, откроет глаза и разгласит секреты сказочных троллей, расскажет правду про фей «Лесной республики», поймает всех призраков «Закрытой школы», и познакомит с настоящей ведьмой, рыжей-рыжей, поцелованной солнцем, словно болезнь: веснушки здесь, веснушки там, веснушки везде. А Джеюн будет завороженно слушать, совсем забыв про внезапно переставший работать наушник, взгляд его не оторвётся от прикрытых глаз Сонхуна, сладко, бархатисто, щекоча джеюнов слух, рассказывающего про всех-всех таинственных существ, пересказывающего страшные истории и сочиняющего новые, свои, предназначенные только для Джеюна. Сонхун поделится с ним историей про летающего чёрного кота, обретшего дом в заброшенном скейт парке, нашедшего друга-кота, совсем без крыльев, не умеющего парить над землей. И только катается он на маленьком, сделанном однажды мягкими пушистыми лапками скейтборде, вслед за «Полетайкой», и резвится, умело объезжая все препятствия: преграждающие путь прозрачные силуэты когда-то бывших людей, играющие худощавые лисы, поющие маленькие птенчики и даже величественные львы сидели на старой рампе, свесив пушистый хвост, недовольно двигая им в разные стороны. Котята же потратят последние мгновения своей жизни вместе, сверкая и сияя, словно звёзды на темном-тёмном, совсем бездонном небе. А после и вовсе потеряют цвет, сольются в одну ветреную мелодию, взъерошивая волосы приходящих в когда-то заброшенный скейт парк парней. И всегда они вместе: котёнок без крыльев подбежит к кудрявому, поиграется с его чёрными завитушками, пощекочет нос своими плюшевыми лапками и потопчется на острых плечах, спустится и покинет его до следующей встречи. Устал и хочет есть, маленьким котятам нужно много спать. С крыльями же подбежит к каштановому парню, воткнет кончики соломенных волос в самые глазные яблоки, пройдётся когтями по открытым ключицам и исцарапает все губы, и так же скроется, сбежит за своим другом, тем, что без крыльев, и будут они ждать следующего прихода парней. Кудрявого и Каштанового котята любили очень, как жаль, что ребята не поиграют с ними никогда. Они всего лишь ветер: знойный и морозный, тёплый и душный, сильный и еле ощутимый — это все они, котята, что катаются на собственнолапно сделанных скейтбордах. В запасе у Сонхуна много историй. И все они такие разные-разные, совсем не похожие на предыдущие, наполненные смыслом, который способен понимать только Джейки. Сонхун сочиняет для Джеюна. Но полюбился Шиму один цикл, «Истории от Полетайки», первая история, связанная с котами, Бескрылым и Крылатым, отзывалась в Джеюне сильно. Иногда хотелось вот так просто раствориться в атмосфере, потерять человеческий облик, форму, и путешествовать с кем-то душевно-близким, платонически-любимым, с кем-то, кто скрашивал будни, с кем-то наполняющем серые дни цветом, или же накладывающем яркие фильтры на и без того цветные деньки, которым, казалось, и не требуется что-то замечательное. Сонхун никогда не говорил что это за коты, откуда они, и какова их судьба, вероятно, она слишком трагична для недавно склеившегося Джеюна. Знал лишь, что Бескрылый — нежный-нежный, ласковее их Анфиски, а мурчание у него внеземное: преданное и громкое, но вместе с этим до жути хриплое, словно маленькие камни застряли в горле, из-за них звук проходил плохо, порой вообще не доносился до Крылатого. У Крылатого же все хорошо. В нем нет изъянов, абсолютно никаких: чёрный-чёрный, с гладкой шерсткой, да так, что весной почти не линяет. Только мурчание редкое, звучащее исключительно для Бескрылого. На других Крылатый шипит, кидается, на дыбы встаёт и с опаской смотрит, готовясь нападать первым, но лишь с Бескрылым он теряет свои оковы. Становится ласковым-ласковым, даже Бескрылый не такой добрый и ранимый; а Крылатый лишь сядет на свои задние лапки и будет мурчать для Бескрылого, забудет про свои прозрачные блестящие крылышки с золотистыми разводами за спиной и будет ходить наравне, поспевая за кудрявым другом, бегущим куда-то в неизвестность. На своём кошачьем Крылатый расскажет о загробном животном мире, поведает о живущих на планете людях, настоящих-настоящих, с тёплыми загорелыми руками и ласкающими кошачий слух комплиментами, самыми разными. Ведь им, будучи ветром, ничего не говорят. Лишь Крылатый любил говорить что-то Бескрылому, что-то радующее душу и согревающее сердце. Нечто особенное и сокровенное, способное вогнать любого человека в краску, но они котята, поэтому в ход вступало лишь довольное мурчание, скомканное и неоднородное, зато посвящённое Крылатому. Вот так засядут Крылатый и Бескрылый в заброшенном, практически безлюдном скейт парке, недалеко от побережья реки, лишившей их беззаботной кошачьей жизни, в руках заботливых хозяев и море любви, и начнёт Крылатый мяукать-говорить, рассказывать все-все, что только успел узнать на Земле: о полевых ромашках на бескрайних деревенских полях, о тоненькой-тоненькой травке на парковых лугах, о безоблачном небосводе, с изредка пролетающими крылатыми воронами, каркающими нечто невнятное, понятное только своим сородичам, даже о людях, и тех упомянет в своих рассказах, слегка трагичных и печальных, зато пчелки и жучки-паучки вызывали восторг. И побегает за ними, юркнет на самую высокую книжную полку, свалит пыльную стеклянную вазу, а за ней полетят и книги в старинных переплетах, обведших, с пожелтевшими страницами, и оставит горшок с выкопанным цветком, денежным деревом, что так любили его бывшие хозяева, и спрячется под кроватью, чтобы никто-никто не достал, не ткнул носом в желтую лужу рядом с погрызенным кроссовком и не поругает, пронзая ударом хрупкую кошачью спинку с плотно прижавшейся угольной шёрсткой и не накричит так, что из острых треугольных мохнатых ушей польётся розовая кровь. И конца у этой истории нет, фантазия Сонхуна работает хорошо, он напрягает свои извилины по вечерам, сочиняя нечто неповторимое для Джеюна. Вручит ему в школе помятый листок, а Юн возьмёт, заберёт к себе и спрячет в дырявый карман своих брюк, отпросится со скучной истории и убежит в туалет, закроется в кабинке и будет пытаться разобрать корявый почерк друга на клетчатом листе. А чернила все смазанные, еле видные, не любит Хун давить на масляную ручку. И проведёт Джеюн оставшийся урок в изрисованной кабинке туалета, слушая вопли учителей из кабинетов, прочитает историю про Крылатого и Бескрылого, пустит одинокую слезинку на растянутые, в области коленей, школьные брюки со стрелками, соберётся с мыслями, выйдет из кабинки, тихо прикрыв за собой пластиковую белёсую дверь, умоется ледяной водой, заодно и не будет ощущать жару, которой заполнился каждый божий кабинет в этой чертовой школе. Вернётся Юн в класс, как ни в чем не бывало досидит последние минуты на истории, лишь изредка косо поглядывая на Сонхуна, сидящего на втором варианте. Тот только глаз не отводит с кудрявого мальчишки, но и реакции не дожидается. После первого прочтения Джеюн не даёт своих комментариев, думается ему, что историю неправильно воспроизвёл для себя, хотя в этом и заключалась суть. Ждёт Джейки серую луну на бескрайнем ночном небе, с одной единственной полярной звездой, и тогда он встанет около подоконника, форточку приоткроет, дабы ночной воздух пробился в джеюнову комнату, вишнёвый запах из которой все никак не пропадал, наберёт дрожащими пальцами номер Сонхуна, будет ждать три протяжных гудка и появления утонченного силуэта, укрытого тёплым пушистым пледом. Хун оставит небольшую щель в окне, слишком холодно ему было, открой он его на проветривание, включит приглушённый свет в своей комнате, тусклый-тусклый, то темно-синий, то прозрачно-белый, и так по кругу, зелёный и красный Пак пропускал. Возьмёт трубку и скажет тихое, кроткое и невнятное: «Да?», посмотрит в сторону окна Шима, отыщет его в кромешной тьме, с одной единственной настольной лампой с раздражающим желтым свечением и начнёт выслушивать. Выслушивать про все-все: Джеюн поделится с ним своими проблемами и переживаниями, расскажет, как ему страшно и тревожно этой ночью, издалека будут слышны жуткие возгласы и удары, а дрожь с джеюновых рук переползет по телефонной линии к Сонхуну, заставляя того переживать. Переживать за Джеюна и его состояние, ему захочется протянуть шаткий веревочный мост прямиком к окну Джеюна, перебежать через него и схватить Шима за саднящую руку, обхватить ее своими идеально-ровными, жутко-красивыми пальцами, и не отпускать, казалось, никогда. Перевести Джейка по разваливающемуся деревянному мостику с хлипкими канатами, забрать его к себе в комнату, уложить поудобнее на двуспальную кровать, укрыть тем самым пледом, прописавшемся на белоснежном подоконнике, и сидеть рядом, перебирая чёрные кудрявые завитушки. Налить самый вкусный малиновый чай, который так любит Джеюн, принести припрятанные для Юна ириски, усесться на диванную подушку на полу и пересказывать новую историю про Бескрылого и Крылатого, уменьшая тревожность Джеюна. А Джейк бы подложил под спину все подушки из комнаты Пака, оперся бы головой о бетонную стену со светло-голубой краской, и слушал бы Сонхуна, держа в руках стеклянную кружку с малиновым кипятком. К зубам бы прилипли ириски, а Сонхун только смеется, продолжая сжимать рельефные кисти Джейка. Но это всего лишь в голове, в тех самых грезах и фантазиях Пака. Единственное, что он может сделать — оказать словесную моральную поддержку, и плевать насколько сильно ему хочется коснуться Джеюна, притронуться к его разбитым коленям и пластырям на бронзовом лице, ещё большее желание ударить его отца по лицу, оставив на нем такие же синяки и ссадины, какие он оставляет на теле Джеюна, преодолевает Сонхуна. Казалось, такой ненависти он не испытывал давно, да и не к кому было. Хун готов сорваться из дома в 3:05, разбудить своим шумом родителей и сестру, грозно захлопнув за собой входную дверь. Не сбрасывать трубку, продолжать говорить с Джеюном, лишь бы в который раз услышать его шепот, вперемешку с тихими всхлипами от бессилия, ворваться в джеюнов дом, прямо в самый разгар ссоры, схватить Шима за злосчастную и слишком желанную ладонь и отвести к себе, прописать в своей комнате и никогда не отпускать его в дом напротив. Любить и оберегать, ухаживать, словно за бездомным котёнком, беспомощным и слишком любимым. Джеюн лишь примет, позволит и не отвергнет. Захочет сжать изящную ладонь, оставить алые отпечатки на нежнейшей коже, уткнуться в острое-острое плечо и вдыхать едкий запах кислой вишни. Оба влюблены. Окончательно и бесповоротно. Влюблены давно, полюбили недавно. Обжигающие прикосновения и глубокие дружеские разговоры в 3:05, собственноручно сделанные подарки: кольца, подвески, сережки, забавные полароидные снимки, открытки и, конечно же, скейтборды, океан смеха и разная-разная еда, которую только возможно отыскать в холодильниках. Истинные платонические друзья, имеющие совместное прошлое и строящие общее будущее, проживая в «их» настоящем. И вызов этот, битва, соревнование, сродни «крику души», ни одна из найденных душ не выдерживает, не в силах остаться там, в недрах, в чертогах организма, закрыться в клетке и сидеть, продолжая довольствоваться одними лишь дружескими словами, дружескими объятиями и прочими дружескими вещами. Сердце, спрятанное за семью печатями, принимает и понимает чувства, оно знает и позволяет, разрешает мурашкам ходить табуном по разгоряченному телу, дает шёпоту разлиться самым дорогим вином по бирюзовым венам, повышая температуру тела, искореняет тревогу из живота, ловит в сочок всех бабочек, впуская в ход дофамин, эндорфин и серотонин. И лишь разум борется, бьется в жестокой схватке с собственным «я». Ведь так в нашей стране нельзя, таким в России выжить тяжело, даже, можно сказать, практически невозможно. И он твердит изо дня в день забыть, не замечать и игнорировать. Игнорировать жжение в груди, не замечать учащённого сердцебиения и забыть обо всех дружеских моментах. Прямо сейчас друзья сидят в пустой квартире Джеюна, ведь мать на дежурстве в больнице, а отец — шастает непонятно где, гостит у своих друзей, ворует дешевый алкоголь в магазине, надеясь, что никто не заметит, а если и поймают с поличным, то, так уж и быть, отдаст он две сотки за разбавленный спирт и пойдёт домой, либо свернёт к другой женщине, неважно, ведь итог всегда был одним: в хлам пьяный отец и громкие скандалы, швыряние еды, приготовленной матерью, обзывательства и откровенные унижения, бывали даже и побои, если Джеюн все же решится вставить свои пять копеек. Но пока в двухкомнатной квартире только они, переживать не стоит, да и музыка в тех самых наушниках играет спокойная, тихая, слова и не слышны совсем, лишь мелодия, попадающая в организм, раздающаяся кипячённой водой по расслабленному телу, согревающей и смывающей всех мурашек, заставляя их переплывать от саднящих, синих и слегка грубых рук к мягким, фарфорово-белым и нежнейшим младенческим ладоням. И лишь одно предзакатное солнце зальёт темное помещение, комнату с единственной настольной лампой, работающей неисправно, осветит пылающие тела, заставит сиять, как бенгальские огни, отражаясь в белоснежной улыбке, переливаясь на темных волосах, кудрявых и до жути ровных, перепрыгнет на пыльный деревянный шкаф, рассекретит всю летающую пыль в воздухе, отразится на заляпанном зеркале, выпуская «солнечных зайчиков» на плинтусный потолок, кинет их на рабочий пол, на котором друзья сидели, прикручивая новые крепления для скейтборда Сонхуна, запустит их в прикрытые глаза, настолько блестящими были эти зайчики, отчего приходилось щуриться. И запах с улицы мчится такой невообразимо летний, хоть они ещё с головой погружены в май, доносятся крики, скулёж, вой бродячих собак, готовых накинуться на каждого прохожего, и по вечерам он усиливался, собаки хотели есть, хотели пить и хотели обрести дом, но ни одну их «хотелку» человек не выполнил, не заставил одну из простейших мечт животного сбыться, оставив лежать на нагретом асфальте, безмолвно скуля себе что-то в сложенные лапки. А скулёж этот мешался с детскими воплями, криками взрослых и пронзающим плачем, непрерывным и звонким, из-за синей машинки, откопанной со дна песочницы. И лишь Сонхун сидел близко-близко, прижав колени к джеюновым, положил ладонь поудобнее на согнутые ноги Шима, гладил нежно-нежно, практически неощутимо, наслаждался музыкой, мелодией, текст которой подходит, казалось, до невозможности их с Джеюном глубинной платонической дружбе. Колени Юна робко, невинно, даже боязливо поддавались тёплым ощущениям, тянулись навстречу, реагируя на абсолютно каждое изменение местоположения бархатистой ладони, и губы увлечённо поджимались, а в голове один устой, правило, которое, казалось, нарушать не стоит совсем: не поворачивать голову вправо, не встречаться взглядами с Сонхуном, не провалиться в бездну карих глаз, не заставлять пламя внутри живота полыхать сильнее, подкидывая сухого хвороста. А Сонхун продолжал: смотрел пристально, следил за каждой сменой эмоций, даже совсем незначительной, наблюдал за сморщивающимся кончиком носа, поджатыми губами, все такие покусанные и алые-алые, кровавые, и руку не убирал, надавливал сильнее, сжимая тонкое упругое бедро. Пытает Джеюна, убирает их игру с «паузы», атакует первым, провоцируя. Надеется на белый флаг Джейка, который он вот-вот и в мечтах Сонхуна все же поднимет, сдастся, прыгая в объятия Пака, который, казалось, будет упоминать об этом последнем дружеском проигрыше Джеюна до конца их жизней, пока смерть не разлучит два пылающих сердца. Но Шим не из простых, игнорирует, пытается отвлечься доской Хуна, которой все никак не может подобрать подходящее по размеру и диаметру колесико. Лишь роется в ящиках своей прикроватной тумбочки, перенесённой в его «мастерскую» в самом углу комнаты, и, кажется, находит. Отыскал последнее недостающее колесико, синее, как любит Сонхун, вытащил отвертку из сундучка и закрутил крепления крепко-крепко, приложив все оставшиеся силы, чтобы уж наверняка. Дергает, крутит пальцами сизые колёса, а движутся они неплохо, можно сказать, даже хорошо: не скрипят, не заедают и им не требуется дополнительная смазка. Кажется, поедет Сонхун по бугристому асфальту словно по скользкому-скользкому льду, на котором даже самый заядлый профессионал не в силах устоять, а Сонхун может.       — Держи свой скейт. Смотри, чтобы не треснул, не хочу тебе заново все это рисовать, — Джеюн протянул пеструю деревянную доску другу, казалось, столько стикеров только Сонхун и мог наклеить на свой скейтборд, а потом возмущаться, что, видите ли, места у него не осталось.       — Спасибо-спасибо-спасибо, обещаю, что никогда не сломаю эту доску. А если с ней что-то и случится — брошу скейт, — объятия Сонхуна крепкие, ломающие рёбра, оставляющие синие пятна на боках и смещающие позвонки. Схватился мертвой хваткой, желая удержать, оставить и никогда никому ни в коем случае не отдавать.       — Поаккуратнее с обещаниями, я-то все запомнил. Сломаешь — будешь смотреть как я катаюсь и бежать рядом, — отстранился Джеюн, воздух, все-таки, иногда нужен его организму.       — Думаю, тогда смысл катания и потеряется, — игрался с чистыми, идеально-ровными, без единой царапины и трещины колесиками Хун, не смотря в сторону Шима. Лишь левым боком ощущает тепло, жар дружеского тела. Оно совсем не горит, да и температуры у Шима не наблюдалось. Пылало нечто внутри, что-то спрятанное в глубине, на самом дне души и, кажется, с каждым невольным прикосновением разгоралось сильнее.       — Уверен? Тогда, как ты думаешь, в чем мой смысл катания? — Джеюна что-то до жути развеселило и одновременно заинтриговало. Казалось, раньше они никогда не обсуждали смысла их каждодневного катания на скейтборде. Лишь ловили так называемый момент, действительно наслаждаясь проходящей жизнью. И вмиг воздух, которым парни дышат ежедневно: загрязнённый, городской, с множеством выбросов газов из местных заводов, совсем непригодный для человеческого организма, становился другим, менялся, будто кто-то поставил самые сильные фильтры, отделяющие плохое, темное, вредное от хорошего, светлого, полезного в нашей атмосфере. И легкие наполнялись, надувались, словно воздушный шар, а грудь вздымалась по-особенному сильно, глубоко, будто необходимо запастись кислородом, ведь скоро его окончательно перекроют. И солнце днём светило по-другому: странно-слепящее, яркое-яркое, с золотистыми лучами, усыпанными серебряными блестками, усиливающими и без того не затухающее солнце. И по ночам звезды переливались совсем не так, как привыкли: вокруг звёзд кружились феи, увешивая острые концы мигающими гирляндами, посыпая их переливающейся пыльцой, добытой в самых красочных лесах, а свечение их прокладывало тонкую нить-путеводитель на узкой тропинке, предназначенной для езды на велосипеде. И ветер казался тихим, приятным, ментолово-освежающим, растекающемся по организму расслабляющими потоками; он помогал скейтбордам нестись в унисон, катиться плавно, в меру быстро, охватывая прозрачными потоками, серыми лентами, соединяя воедино, заставляя чуть ли не за ручки держаться. И трель сверчков не давила на уши: образовывала купол, волшебную звуковую защиту, создавая отдельную галактику. Галактика, в которой и воздух другой, и солнце светит по-особенному, и звезды сродни переливающимся граненым бриллиантам, и ветер поёт сладкие колыбельные, и животные, кажется, выучили «человеческий».       — Думаю, твой смысл не особо отличается от моего, верно ведь, Джейки? — Хун призадумался, отлипнув от своего отремонтированного скейтборда. Сидит, откинув корпус назад, опираясь на мягкие ладони, смотрит не на джеюново лицо, не на его руки и даже не кучерявые волосы, взгляд его устремлён высоко-высоко, в самый потолок. Но, сколько не сверли, ответа над головой так и не появится.       — Скажем на счёт «три», или промолчим? — Джеюн приблизился, дотронулся мизинцем до мизинца Хуна, пытался сплести, но, благо, одумался слишком быстро. Сидит так же, пялит в потрескавшийся потолок с разводами, у соседей сверху частенько протекала то ванная, то кран на кухне, а страдает Шим. Сонхун говорит: «раз»; Джеюн считает: «два», и вместе доносится из их уст тихое, полушёпотом сказанное число: «три». А в ответ — пустота. Немое молчание, гробовая тишина, и совсем выбивающийся хлопок входной двери. Сильный, грубый, никого и ничего не щадящий удар, жестокий, страшный, и лишь по одному хлопку, по одному повороту ключа в дверном замке, понятно, кто же, все-таки, создатель всего шума: отец Юна вернулся. И сразу противный, тошнотворный и мерзостный шлейф перегара, дешевого алкоголя, тянулся с каждым новым шагом, заполняя едва проветрившуюся квартиру своим неприятным, разъедающим нос, ароматом. И разум в секунду затуманивался, облачался в белое одеяние, не позволяя смотреть на мир трезвым взглядом. И в носу оставался терпкий, обжигающий, отвратительный запах, заставляющий мозг пьянеть, не вливая в организм алкоголь.       — Тихо, кажется, папа вернулся, — Джеюн приложил указательный палец к своим губам, давая знак, что сейчас не время для разговоров по душам. И Сонхун замолчал, закрыл рот на замок и выкинул воображаемый ключик куда-то в открытое окно без сетки. — Сиди тут, я пойду проверю, что он делает. Пока можешь потихоньку одеваться, и достань мне какую-нибудь кофту, а свою забери, — Джеюн стянул с себя свитер друга, кидая скомканное непонятное нечто в его руки. Не поймал. Собственно, как обычно.       — Что мне ещё сделать? Может, в комнате убраться, — язвил Хун, послушно выполняя просьбу Юна. Иногда случается настроение, когда хочешь, не хочешь, но язык чешется сказать нечто едкое, ядовитое и кислотное.       — Сам предложил. Сиди тихо только. Не хочу, чтобы этот увидел тебя. Знаешь же, что потом случается, — прислушивался Юн. Вроде, тихо. А нет, на кухне гремит посуда, вероятно, решил пожарить себе яичницу трясущимися руками. Главное, чтобы с ног не свалился и снова не сломал ножку у табурета. Джеюн аккуратно покинул комнату, оставив дверь слегка приоткрытой, дабы Хун смог увидеть его знак, что, мол: «выходи быстрее, пока отец ничего не видит», и Сонхун заметит, спокойно выйдет из комнаты, ловко минуя все скрипящие участки полов. За все годы успел выучить каждый уголок, каждую вещь и даже расположение приборов в кухонном выдвижном ящике. Сколько бы Джеюн не отнекивался, не оправдывался, ища причины почему же Сонхуну сегодня нельзя к нему в квартиру, а всё из-за обыкновенного стыда, ведь дом Юна, мягко скажем, не слишком привлекательный, тем более если сравнивать его с апартаментами Сонхуна, Пак так или иначе попал к нему. И Джеюн извинялся долго и много, говорил не обращать внимание на трухлявую мебель времён СССР, на ободранные желтоватые обои со странными цветами, на маленькую комнату без кровати, лишь один единственный неудобный матрас, на котором они могли спокойно посидеть и, конечно же, больше всего извинений Сонхун услышал за запах от сигарет и дешевого пива. Пак же не находил в этом чего-то плохого, отталкивающего, как-то меняющего Шима в худшую сторону. Хотя, Юн всегда накручивал себя, пытался скрыть ту жизнь, реальность, в которой он живет, создав особый купол, те самые мечты о нормальном подростковом времени, когда, казалось, волновать должны лишь предстоящие экзамены. И знал один лишь Хун, что за скрывается за вечно улыбающимся, позитивным и оптимистичным парнем — страх и беспокойство за себя и маму. Сонхун разделял с ним все невзгоды, пытался отвлечь, дабы тревога вновь не довела Юна до нечто плохого, страшного и пугающего, заставляющего Пака злиться. И злиться не на парня, совершающего безрассудные поступки, скитающегося тёмными ночами по пустым окрестностям города, лазящего по заброшенным зданиям, ходя по разваливающимся лестницам, разговаривающего с их Анфиской морозными зимними вечерами, а на теле — одна тоненькая олимпийка, не успел одеться нормально, соответствуя погоде, и ещё много-много таких вещей, которые он мог разделить с Сонхуном, вместо того, чтобы держать все в себе. И Сонхун злится именно на себя, на свою бесполезность. Ведь, казалось, сколько бы Хун не говорил, чтобы Джеюн ему звонил и писал, тот лишь кивал и продолжал отнекиваться, отмахиваться. Якобы Сонхуну не до него, что у Пака, вероятно, и своих проблем вагон и маленькая тележка, а он ещё Джеюну собрался помогать. Навязываться Джейк никогда не любил и не полюбит, наверное. Но, когда Сонхуну удавалось поймать Шима, дождаться его звонка или сообщения, на душе становилось спокойнее. И сейчас, со временем, Джеюн, кажется, начал звонить чаще, писать активнее, делиться большим, говоря малейшую подробность, полностью открылся и доверился по-настоящему. Видимо, этого стоила их девятилетняя дружба, когда с каждым днём связь становилась сильнее, крепче, словно молекулы в твёрдых телах, которые, кажется, никогда не расцепят свои руки и будут всегда вместе, плотно прижавшись друг к другу. Джеюн прошёл мимо кухни, где сидел его отец и доедал свою яичницу, как очевидно. Шим успел изучить каждое действие, шаг своего отца, когда тот возвращается домой: пройти на кухню и пожарить яичницу, доесть все и уйти в гостиную, лечь в уличной одежде на просиженный диван и уснуть. Это, конечно, когда матери дома нет, если она все же находится не на работе, то ждать скандала, громких криков и битой посуды. Благо, сегодня она на дежурстве. Любил, все-таки, Юн, когда ее не было дома. Отец не обращает внимание абсолютно ни на что, даже заметив своего сына, не удосужился поздороваться с ним. Джеюн подходит к своей двери, зовёт Пака, машет рукой в узкую щель, дабы тот поторапливался. Сонхун, словно по команде, берет в руки все вещи: два скейтборда и свитер для Джеюна, идёт по давно запомнившемуся маршруту прямиком к входной двери. Не успел он толком кроссовки обуть, лишь ноги засунул и задники помял. Выбежал Сонхун из квартиры, дожидаясь Юна на лестничной площадке, вот и время появилось завязать шнурки и надеяться, что задняя часть не в изломах.       — Сегодня у меня ночуешь, не забыл? — Сонхун пытался завязать бантик на своих кроссовках, но со шнурками он не дружит с раннего детства, а потому на обуви уже красовались многочисленные узлы, которые, кажется, не распутает никто.       — Как такое забыть? Тем более он снова ключ вставит в дверь и уснёт, так и так зайти не смогу, — подошел к Паку Джейк, пристально наблюдая, как тот портит свою обувь. — Ты как маленький ребёнок, даже шнурки завязать не можешь, — издевался над Хуном Шим.       — Сам-то до тринадцати лет на липучках только покупал. Помог бы хотя бы, — встал с корточек Сонхун, поправив одежду.       — С чего бы? Может, мне ещё по головке тебя погладить и в лоб поцеловать? — взял свой скейтборд Джеюн. Такой родной и весь потёртый, в царапинах, но один единственный, который Юн не променяет ни за что.       — Я не против, можешь целовать вот сюда, — тыкал указательным пальцем по своему лбу Хун, другой рукой слегка приподняв попадающие на него волосы.       — Вот проиграешь и, может, поцелую, а пока доску бери и пошли уже, — Джеюн спустился вниз на один этаж, смотря на застывшего Сонхуна. — И чего встал? Пошли говорю, — подгонял Пака Шим. Не терпелось ему покататься в пустом скейт парке, ведь по ночам никто, кроме них, и не разъезжал на скейтах.       — А ты свитер надеть не хочешь? Или мне всю дорогу его в руках нести? — ворчал Сонхун, спускаясь к Джеюну.       — Не-а, мне жарко. Неси, пока я не замёрзну, — побежал вниз Джеюн. Нравилось ему вот так бегать наперегонки, ничего не говоря Сонхуну. Конечно, это было нечестно, но кого это волнует, если Сонхун все равно прибегал быстрее.       — Я все равно первее, — запыхался Сонхун, стоя у железной двери подъезда. Он оперся руками о колени, пытаясь восстановить дыхание. Джеюн лишь стоял рядом, около той самой стены с надписью «Хочешь, я влюблюсь в тебя», а ноги гудели.       — Все ещё хочешь влюбиться в меня? — рассматривает алую надпись Джеюн. Человек, который это писал, явно не обладал каллиграфическим почерком, да и краска вся легла неровно, плешиво.       — А ты ещё хочешь, чтобы я влюбился? — Сонхун отвечает вопросом на вопрос, не даёт никаких ответов, нащупывает почву. Каждый хочет, но не желает проигрывать в этой игре с чувствами, вспыхнувшими между двумя друзьями.       — Ты же знаешь мой ответ, как и я твой, — Джеюн оперся о стену, а над головой лишь красные кривые буквы.       — Зачем тогда спрашивал, раз все знаешь? — Сонхун встал рядом, слегка перекрыв головой букву «Х». Их разница в росте, хоть и не особо велика, но заметна, особенно, когда они стоят на построение на уроке физической культуры. Хун всегда находился в начале строя, когда Джейка отделяло несколько человек от него. И в такие моменты становилось по-особенному пусто внутри, словно оторвали от чего-то, что нравится до невозможности, изъяли из рук скейтборд и запретили посещать скейт парк.       — Дабы убедиться, что тогда это была не шутка и ты настроен серьезно, — Джеюн повернулся в сторону Пака, кудрявые волосы лезли в глаза, словно завеса, не позволяющая рассмотреть Сонхуна должным образом.       — Я редко бываю несерьёзен по отношению к тебе, — Сонхун глядел на слегка поникшего Шима, заправлял короткую волнистую челку за проколотые уши, наблюдая за зрачками, которые с каждой секундой становились все шире и шире. Уголки губ Джеюна поднялись, расплылись в неширокой улыбке, заставляющей Сонхуна повторить за ним, словно перед Шимом стоит зеркало, копирующее каждое малюсенькое движение, а не Пак.       — Расскажешь сегодня что-нибудь про Крылатого и Бескрылого? — перепрыгивает с темы на тему Юн. Для себя парень понял, что когда-нибудь кто-то из них все же проиграет, но «когда?», вот это действительно хороший вопрос.       — Обязательно расскажу, — Сонхун не убирает руки, только обводит все неровности на лице Шима, обходит пухлые губы стороной, касается округлых скул, трогает подаренную им же серебряную серьгу, проходится по густым бровям, задевая закрытые веки Юна. А Джеюн стоит, прикрыв глаза, в нос ударяет резкий аромат кислой вишни с запястий Сонхуна. Его прикосновения ощущаются нерезко, приятно, словно оживляют омертвевшие клетки кожи на лице и загнившие органы внутри.       — Все, прекращай, все магазины щас закроются, а нам надо и себе, и Анфиске еды купить, — убрал бледную руку Хуна Джеюн. Как бы он не желал продолжить вот так стоять, наслаждаясь каждым касанием Пака, разум, все же, оказался сильнее и дабы окончательно не затуманить свой мозг, Юн отвлекается. Отвлекается абсолютно на все, переводит темы на нейтральные, не касающиеся их.       — У тебя дома лежит еда для Анфиски, мы опять про неё забыли, — смеялся Сонхун, в последний раз дотронувшись до плеча Шима. Никак не получается отпустить, хочется всегда ощущать тепло джеюнова тела.       — Корм этот скорее отец съест, нежели мы его Анфиске отнесём, — заразился смехом от Пака Юн.

***

Закат в 20:56

На улице тем временем начало темнеть, причём с космической скоростью. С половины седьмого вечера время ускорили в три раза, как в одной популярной игре, либо скейт действительно занимает много времени. Или, возможно, разговаривать Джеюн с Сонхуном любят больше, чем следить за опускающемся за горизонт солнцем. Да, определённо второе. Поэтому, думаю, вопросами задаваться не должны, а вот перед Анфиской следует извиниться хорошенько, задержались на несколько часов, заставляя бедную кошку ждать их, по кошачьим меркам, до самой поздней ночи.       — Привет-привет, — гладил кошечку Джеюн. Встретили парни ее в уже привычном месте, около той самой пекарни, а напротив, через дорогу, — вход в школьный задний двор, где обычно проходили уроки физкультуры.       — Хватит тискать ее, лучше помоги, — дает бутылку воды Сонхун. Молока в этот раз не купили — дорого, да и Анфиска не выпьет все, вода все равно полезнее будет.       — Тебе не кажется, что в ней что-то изменилось? — окидывал беспокоящимся взглядом кошку Шим. — Какая-то она неактивная и мурчание заучит по-другому, как-то хрипловато, — волновался Джеюн, ставя пластиковую тарелку с кормом на грязную землю.       — Сонная просто, все нормально с ней, — Пак пытался убедить Джеюна, что с их Анфиской все в порядке и они всего навсего потревожили ее от глубокой дрёмы, поэтому ведёт себя так вяло.       — Уверен в этом? — Джеюн встал рядом, наблюдая за поедающей свой корм с курицей Анфиской.       — Во всяком случае, хочется быть уверенным, — Сонхун обнял Джейка за талию, положив щеку на острое дружеское плечо, все так же устремляя свой взгляд на серенькую кошку. И внутри все стало неспокойно, тревожно, словно годы берут своё, побеждая в битве, которая, казалось бы, должна длиться вечно, пока смерть не настигнет и парней. И возраст действительно побеждает, остались считанные дни, а возможно уже и часы.       — Она недоела, — прошептал Джеюн, смотря куда-то вперёд, будто нечто страшное неизбежно и остаётся лишь подготавливать себя к этому «нечто».       — Я вижу. В любом случае, давай не будем убирать. Может, ела недавно, пусть постоит, потом съест, — успокаивал Сонхун. Не хочет он, чтобы Джейк поник сильнее и не смог и с места сдвинуться из-за поселившейся внутри тревоги.       — Мы же ещё к ней сегодня вернёмся? — Джеюн присел на корточки, почёсывая Анфиске за ушком, а та и не особо довольна, как это обычно бывало. Утомилась.       — Конечно, надо же проверить съела все или нет и ещё покормить, чтобы до утра не голодала, — держал свой оптимистичный настрой Сонхун. А Джейк лишь кивал, продолжая гладить их кошечку. Такая любимая и драгоценная, даже роднее, чем собственная семья. И тоска по Анфиске, должно быть, будет долгая, затяжная, а другую такую попросту не отыскать. Одна единственная на всей планете, их неповторимая Анфиска, заменившая других животных, в которых парни так нуждались. И если Сонхун переживет, спрячет боль где-то внутри за железные ржавые цепи, то Джеюн будет выносить на поверхности, совсем забыв про «жизнь с позитивными вайбами» — его девиз, придуманный ещё в начальной школе, как раз после встречи с маленькой Анфиской. И Сонхун будет поглощать его боль, переживая все с ним. Пак становится настоящим эмпатом, когда дело касается Шима. И в этом, наверное, главная проблема: с Джейком всегда все по-другому, по-волшебному. Пак отправится в шумный детский лагерь, хотя так не любит огромные скопления людей, ведь его попросил Джеюн. Сонхун будет самым громким болельщиком на соревнованиях по волейболу, держа в руках огромный плакат с именем Шима, ведь там играл Джеюн. Хун будет просить родителей купить чего-нибудь вкусненького, сладенького в дом, хотя прекрасно знает, что ни Йеджи, ни он сам, уж тем более ни его родители, не терпят приторные конфеты и печенья, но старается для Шима, ведь понимает, что Джеюн с ума сходит от сладкого. Сонхун потратит ночь на написание нового рассказа, историю про Бескрылого и Крылатого, ведь Джеюн считал их особенными, предназначенными только для него. Пак станет ведущим на школьном мероприятии, ведь Джеюна заставили рассказывать очередной стих на сцене, прямо перед сотней глазеющих на него учеников, а так, может, волнения поубавится, все-таки взгляд Сонхуна имеет успокаивающее свойство. Хун будет умолять родителей Юна отпустить его на ночёвку к Паку, ведь понимает, что этой ночью Джеюну снова будет страшно. Сонхун ценит дружбу Джеюна. Анфиска давно впала в глубокую дрему, наверняка наблюдая самые прекрасные кошачьи сновидения. Казалось бы, о чем коты только могут мечтать? Еды побольше, да так, чтобы живота не чувствовалась от объедания. И хозяев добрых, чтоб любили и ласковые были, но в меру. Излишняя опека и надоедливость раздражает котов, слишком они своенравные и свободолюбивые. Время было не сказать, что слишком позднее, но маршрутки делали последний круг по городу, собирая тех немногочисленных людей на остановках, которые, как говорят, «запрыгнули в последний вагон». Такими были и парни, сели в пустую маршрутку, водитель в которой был до безумия сонный и без конца разминал свою затёкшую от бесконечного сидения шею. И парни прекрасно осознавали, что дорога назад будет с ветерком, растрепывающим лоснящиеся волосы, забивающим тонкие пряди слоем придорожной пыли и грязи, а под ногами — бугристая тропа, ведущая вниз, прямиком с высоченного склона. Но сейчас в скейт парке хорошо: совсем не осталось людей, все ларьки с мороженым, сахарной ватой и горячей кукурузой закрылись давно, часов в восемь вечера. Туристические теплоходы стояли у берега, слабо покачиваясь на несильных волнах, еле ощутимых вибрациях воды. И только в мексиканском ресторане всегда ощущался праздник: громкая музыка доносилась до самой рампы, а крики людей — перебивали стрекот сверчков, затаившихся за невысокий травой на идеально-ровно выстриженном газоне.       — Снимаешь уже? — стоял на вершине рампы Джеюн, аккуратно придерживая нос доски, дабы не съехать вниз раньше времени.       — Да, можешь ехать. Только аккуратнее, — показал большой палец Сонхун. И Джеюн поехал, набирая скорость с каждой секундой. Он, словно маятник, катался из стороны в стороны, выпрыгивая, совершая различные трюки. Обыкновенный «выпендрёж», так называл это Сонхун, но, почему-то, продолжал гордиться Джеюном. Казалось, парни выбрали совсем не подходящее время для съёмок: холодный свет уличных фонарей и яркое серое свечение полумесяца не превзойдут тёплые солнечные лучи, заставляющие любую поверхность сверкать и переливаться золотым. Но, все-таки, особый шарм в этом присутствовал: серебряный цвет Джеюну к лицу. Сонхун не смотрит в разбитый экран телефона, он глядит за него, прямиком на небо, в котором, такое ощущение, летает Джеюн, а в глазах его — отражение самых ярких звёзд. Пак лишь подбирает челюсть, старается не подавать виду, но его глаза и улыбка выдают того с потрохами. Бесконечное восхищение в Сонхуне, казалось бы, единственное чувство, которое никогда не покидало его тело, пока тот смотрел на сияющего парня. И внутри оставался приторный осадок, до такой степени сладкий, что аж зубы сводит, а из головы не выходила мысль: «катаясь, Джеюн выглядит по-настоящему счастливым…»; и радость эту, момент счастья, который Юн поймал в полёте, Сонхун желает продлить, растянуть и никогда не обрывать. Хочется ему, чтобы глаза Джейка горели ярче раздающихся на темном небе искристых молний, а солнце отражалось в его белоснежной улыбке. Джеюн свободен, словно птица в бескрайнем ночном небе. Он, ногами приросший к скейтборду, летит над рампой, и пускай полёт его длился считанные секунды, этого вполне достаточно, чтобы одарить Сонхуна взглядом, наполненным желанием вызвать в Хуне самые сильные эмоции. И смотрит Юн на Пака, предвещая комплименты, которые тот скажет, когда Джеюн потеряет свои крылья.       — Снял? Или ещё пару кадров сделаем? — абсолютно довольный Шим на всех парах нёсся к Паку, стоящему в самом низу.       — Ты там отлично получился, думаю, точно на конкурс возьмут, — вернул телефон Юну Сонхун. — Сам можешь убедиться, но мы можем снять ещё раз. Ты удивительно катаешься, — совсем не краснеет Хун. Казалось, задаривать комплиментами Шима уже вошло в привычку, да так, что Пак уже и замечать перестал, когда внезапно вгонял Джейка в краску.       — Поверю на слово, — Юн убрал телефон в передний карман своих джинс. — А пока у нас дело незаконченное есть, ты все ещё не научился олли делать. — Джейк в качестве поддержки похлопал Хуна по плечу.       — Это мне в понедельник расспросов ждать, не подрался ли я, — смеялся Хун, поставив свою доску на участок асфальта поровнее. — Возьми мой телефон, не хочу разбить, в прошлый раз замена экрана дороговато обошлась, — подал свой смартфон Сонхун. А теперь ему необходимо морально подготовиться к выполнению трюка, который люди осваивают за три месяца, а вот Сонхун бьется с ним с прошлого лета. Все никак не выходит сделать это олли без падений, красиво, как Джеюн.       — Хватит трястись над ним, — подбадривал Пака Шим. — Вспомни, что я тебе говорил. Вдохни поглубже, постарайся успокоиться и представь, что вокруг тебя — огромное пушистое облако. Если упадёшь — оно засосёт тебя, поэтому нужно оставаться на доске. Но колёса завязли, ее необходимо приподнять, благо прилипли несильно, она практически невесомая. — тем временем Джеюн незаметно включил запись. Обычно камера телефона сильно сбивала Сонхуна, отчего он даже на доску не мог встать с первого раза нормально. Смартфон торчал из кармана, снимая Хуна, полностью сконцентрировавшегося на своих ногах. Сонхун почти прокрутил скейт под собой, но ноги в момент стали весить больше центнера, а страх падения в обжигающую лаву — накрыл с головой.       — Просто расслабься, Хун, — подошел ближе Джеюн, чтобы подать руку. Когда Юн сжимает ладонь Пака, дыхание его приходит в норму, а ноги перестают дрожать.       — Спасибо, — Сонхун прижал шершавую ладонь Шима куда-то к сердцу, перебирая проволочное кольцо на указательном пальце. А взгляд его устремлён прямиком в глаза Джеюна, сияние которых, казалось бы, ничуть не уступает сонхуновым зрачкам. И в момент вся та малая жизнь замерла окончательно. В ушах слышно одно лишь сердцебиение, и разобрать, кому какой стук принадлежит — невозможно. Оно сплелось в одну мелодию, красивую и до невозможности пленяющую. Ладошки то и дело потели, выдавая всю ту бурю внутри тела. Невозможно жарко, хоть сейчас практически два часа ночи, а ветер с прибоя доносился прохладный.       — Полегчало? Давай, теперь пробуй, — Хун отпустил руку Джеюна и вытер влажные ладони о джинсовую ткань. По телу прошло расслабление. Будто только-только вернулся после первого в жизни массажа. Сонхун прокручивает в голове все видео, на которых был Джейк. То, как он располагал ноги на доске, как держал равновесие и даже концентрировался на трюке. Вспомнив абсолютно все, малейшую деталь, незначительное телодвижение, Сонхун отрывается от земли. Под его ногами — воздух, и ничего кроме него. Он левитирует над асфальтом, пускай всего секунду. Пак приземлился грациозно, практически без грохота, в его стиле. И, наверное, самое главное, что он не упал, не свалился и не получил новые синяки на коже.       — Ты видел, видел?! — довольный Пак забыл про свою доску с многочисленными неоновыми стикерами и прыгнул в объятия Джеюна. Возможно, Пак думал, что Юн крепче и сможет выдержать вес внезапно навалившегося на него парня, но Джейк же не герой какой-то. Объятия случились так неожиданно, отчего Шим упал, а Хун продолжал лежать, обнимая, и из уст его доносились лишь радостные возгласы. Ведь, как это зачастую бывает, если получилось сделать олли один раз — получатся и все последующие.       — Конечно видел, и глаза с тебя не спускал, — хлопал по спине Пака Джеюн, пытаясь набрать воздух в лёгкие, но Сонхун оказался слишком тяжелым. Джейк даже предположить не мог, что такой худой на вид парень может весить так много. Или, возможно, у Юна не самая лучшая физическая подготовка была. Хотя тот спортсмен, значит, дело в Сонхуне.       — А теперь сними на видео. Или хочешь продолжить вот так лежать? — безграничное счастье Пака выливалось в безудержный смех, он глядел на слегка смутившегося Джеюна. Им необходимо начать вести счёт, а-то без него невозможно понять, кто лидирует в этой борьбе.       — Ты слишком плохого обо мне мнения. Снял уже все. Достань лучше телефон из кармана, если, конечно, не раздавил его, пока на мне лежишь. Ты давишь прямо на него. Молись, чтобы экран не разбился под твоим напором, — пытался скинуть с себя Сонхуна Шим.       — Что? В каком кармане? — Сонхун судорожно щупал карманы Джеюна в поисках своего телефона. И по форме пытался понять, кому же принадлежит смартфон в правом кармане. Телефон Юна был порядком меньше, чем у Сонхуна, отчего проблем различить их наощупь — не оказалось.       — Нормальный вообще? Всего облапал блин, ещё и улыбаешься, — Джеюн поднялся на ноги, отряхивая испачкавшуюся одежду.       — Только не говори, что тебе не понравилось, — лыбился Пак, заходя в галерею. Среди множества смешных фотографий Джеюна и их совместных снимков, Пак нашел желанное видео и добавил в «избранное», дабы посмотреть дома вместе с Шимом.       — Я про это и не заикнулся бы. Просто веди себя адекватнее, а-то, боюсь, слишком быстро сдашься, — издевался Джеюн. — Пошли поедим, я голодный очень. — театрально изнывал Джейк, поглаживая живот от голода.       — Кто тут из нас сдастся? Я крепкий, как орешек, меня простыми обнимашками не расколоть, — парни направились на газон, недалеко от скейт площадки. Буквально пару шагов и они находились в парке, устланном зелёной растительностью и густой неоновой травой, на которой вскоре и расположились. Ни клетчатого покрывала, какое брали на пикники все влюблённые пары в типичных фильмах про подростковую любовь, ни плетёной корзинки с обилием вкуснейшей еды: хрустящие багеты, мытые, аккуратно нарезанные и сложённые в контейнеры фрукты и, как бонус, бутылка дорогого вина. Думай только, где подростки смогли его раздобыть. Но у них была своя романтика. Романтика скейт парка: зелёный газон с примятой травой, ночное небо с многочисленными созвездиями: тут и Большая медведица, и Малая рядом с ней, и, если приглядеться, созвездие Кассиопея проглядывается, и много-много ещё хаотично разбросанных по небосводу звёзд, образующих и Человека на коленях, и Псов, Большого и Малого, и даже Падающего Ястреба можно отыскать. А перед глазами — горизонт, речка с недавно разбушевавшимися болотными волнами, отчего туристические теплоходы покачивались сильнее. Там и одинокий остров виднеется, наверняка необитаемый, хотя, быть может, жизнь там все же есть. И воздух наполняет лёгкие совсем ненавязчивым ароматом, слегка сладким, напоминающим сахарную вату. И вместо покрывала у парней скейтборды. Они, по сути своей, достаточно универсальные: и катаешься на них, рассекая дороги города, и сидишь, когда нужно передохнуть, а на ногах стоять сил совсем не осталось, и как стол используешь, когда еды много, а на траву ставить не лучшая затея, всякие муравьи начнут покушаться на вкусности. И плетёная корзина сменилась на обыкновенный целлофановый пакет, на дне которого лежали самые разные снеки: булочки в шуршащих упаковках, чипсы и сухарики с соусом внутри, сладкие батончики, но они для Джеюна, Сонхун не любитель, и двухлитровая бутылка самой обычной воды. В этом, наверное, и заключается их романтика. Типичные вечера, проведённые в скейт парке после долгих катаний и улучшений своих навыков. Настолько часто парни вот так вот сидели, отчего такие вечера давно вошли в привычку и, когда им не удавалось спокойно посидеть, слушая шум прибоя и рассматривая звезды, на душе становилось пусто. Будто чего-то не хватает, не кажется день хорошим, проведённым на славу. Как недостающий элемент в механизме. Вроде огромного смысла не несёт, но работать без него ничего не будет.       — Хун, встретим рассвет или домой пойдём? — протянул открытую пачку рифлёных чипсов Джеюн.       — Давай просто посидим. Здесь хорошо, — взял несколько штучек чипсов Пак, жадно уминая их.       — Ты же не забыл, что сегодня расскажешь мне историю? — повернулся в сторону Сонхуна Шим. Под свечением луны черты Пака менялись, он больше походил на загадочного волшебника, сошедшего со страниц детской сказки.       — Будешь мне по сто раз на дню повторять? — усмехнулся Пак, доедая крошки из упаковки.       — Ой, ну и не надо, — ударил локтем Хуна Шим, а у самого смешок изо рта вылетел.       — Знаешь, Джейки, ты сегодня был действительно удивителен. Так катался, что я даже забыл как дышать. Серьезно. Я хочу научиться так же, как птица, вот так пуф-пуф, туда-сюда. Словно тебя ветер нёс, — активно жестикулировал Сонхун. Он показывал руками траекторию движений Джеюна, а в глазах его горели бенгальские огни. С таким воодушевлением он рассказывал Шиму о том, как тот катается. Знает, что Джейк обожает комплименты, а Сонхуну только и в радость делать их хоть каждую секунду.       — С таким учителем ты-то точно будешь кататься так же, даже, наверное, ещё лучше! И вообще, ты сегодня очень крут, у тебя наконец-то получилось олли. Ты правда молодец, я прям горжусь, — смеялся Шим, действительно испытывая гордость за Пака.       — Когда подашь заявку на конкурс? Я слышал, что там будет Хисын из четвёртого лицея. Какой год подряд он там первые места забирает? — интересовался Сонхун. Хочется ему, чтобы в этом году Джеюн забрал золотую медаль, ведь он действительно заслуживает ее. Знали бы все, сколько Шим тратил времени, находясь в скейт парке, и сколько ссадин и ран получал. Ещё и доску самостоятельно сделал, а не купил в местном магазине, как это делают их товарищи по скейту.       — Завтра, наверное, отправлю им видео. Очень хочу потягаться с Хисыном, но, думаю, не справлюсь. Мы на совершенно разных уровнях находимся, мне до него ещё далеко, — Джеюн задумался, смотрел на воду, скрывающуюся за чёрным железным забором, расписной оградой, не позволяющей людям утонуть в глубокой реке. Набережная все-таки. А ведь и правда, Хисын на голову, а-то и больше, профессиональнее Шима, да и движения у него отточенные, отработанные годами, путём долгих тренировок, и занимается Ли намного дольше, чем Джейк. И страх несомненно присутствовал в Шиме, но ещё больше ему хотелось ощутить на себе все мастерство Хи, ведь только так он сможет оценить его истинную силу. Со слов его знакомых, которым довелось кинуть вызов Хисыну, тот — непобедим. Его скорость, приемы, собранность и полный контроль — нечто, присущее далеко не всем. Вероятно, у Ли определенно есть талант, предрасположенность к скейтборду и от этого, наверное, становилось ещё печальнее. Джеюна же судьба не наградила ничем подобным, одни лишь тренировки поспособствовали тем навыкам, что он имеет на данный момент. Но Джейк за все эти годы научился лишь основам, базе, которую знают все и нескольким приёмам, доступных только после получения этих самых азов.       — Не думаю, что этот Хисын такой крутой, как про него говорят. Ты точно справишься, Джейки, — рассматривал Джеюна Сонхун. Прямо сейчас ему хотелось ткнуть его в щеку, ведь на вид она достаточно мягкая. И когда только Хун начал думать, что у Шима приятные щёки.       — Надо смотреть правде в глаза, — Юна очень быстро вывести из привычного состояния, вогнать в некую апатию. Сколько бы Сонхун не сказал приятных слов, одного косого взгляда проходимца будет достаточно, чтобы Джеюн думал, что с ним что-то не так.       — Слушай, а хочешь я тебе хороший стимул на победу дам? — интриговал Шима Пак. Он определённо задумал что-то интересное, нечто, что даст Джеюну второе дыхание.       — Ну? Купишь мне новые наушники за победу? — не особо понимал Юн, что же такого хочет ему предложить его друг.       — Будешь двойным победителем, — начал Сонхун, — Я, так уж и быть, уступлю тебе и проиграю в нашей игре. Но если ты не сможешь, то будешь двойным лузером, — слишком заманчивое предложение от Пака, желающего поскорее завершить их бой.       — Ты и без моей победы на соревнованиях проиграешь. Но ладно, приму твои условия. Так и правда будет интереснее кататься, — улыбался Шим, взяв руку Сонхуна. Он поправлял перекрутившиеся на запястьях фенечки, которые давно стоит выкинуть и повязать новые. Но Пак не хочет. Парные.       — Так и скажи, что струсил. Или прямо сейчас хочешь проиграть? — Сонхун лишь расслабил руку, позволяя Джеюну творить с ней все, что только вздумается. И длинные пальцы дает заплести в какую-то непонятную косичку, но они не настолько хорошо гнулись, поэтому коса распадалась. И запястья сжать позволяет, хотя понимает, что красные следы от джеюновых пальцев пройдут не сразу, лишь бы синяков не осталось.       — Не думаю, что сейчас подходящий момент для твоего проигрыша, — хитро посмотрел на Пака Джеюн. Он аккуратно поднес к своим губам ладонь Хуна, нежно, почти неощутимо держа ее за кончики пальцев, и поцеловал в тыльную сторону, там откуда-то взялась царапина. Видимо, сегодня где-то зацепился или ногтем случайно провёл, Сонхун частенько вот так оставлял на своём теле красные линии. И взгляда, пока оставлял отпечаток своих губ на выпирающих костяшках, не сводил, смотрел исподлобья в самые глаза Сонхуна, а тот и краской покрылся. Нанес на свои щёки самые яркие румяна, будто свеклой обмазался, и сидит, сжав губы, а взор устремлён на Джеюна. Прямо сейчас в копилке Юна на один балл больше, похвально. Не думал Хун, что парень так резко продолжит игру.       — И с чего такая щедрость? — ладонь все ещё находится в джеюновых руках, но тот, думается мне, не желает ее отпускать, да и надобности особой нет, так приятнее.       — Это тебе за «олли», — лыбился Джеюн, не спуская глаз с лица Сонхуна. И звезды перестали казаться такими яркими, и вода больше не отражает лунного света.       — А если бы я сделал тот самый «флип», то в губы бы поцеловал? — смеялся Сонхун, представляя в голове свою только что придуманную награду.       — Сделай сначала, а я подумаю. Ты с «олли» год провозился, может, годам к тридцати и поцелую, — издевательски произнёс Шим. Любые трюки давались Паку тяжело, для него намного привычнее было кататься на ровной поверхности, иногда объезжая встретившиеся на пути препятствия. Но, когда приходило время поворотов, в голове Сонхуна всплывали всевозможные молитвы, хоть он и атеист, дабы он все-таки вписался в него и смог не ударить в грязь лицом и не заработать шишку на затылке.       — Вот увидишь как в двадцать девять я сделаю этот флип, — вновь чёрные кудри закрыли веки Джеюна, как он только видел через них. Сонхун свободной рукой завёл завитушку за ухо, это уже обыденность, Пак всегда поправлял волосы Джейка.       — А в шестнадцать слабо? — даже Джеюну не всегда удаётся сделать «флип», пару раз получалось, хотя попыток было больше сотни.       — Да хоть сейчас сделаю, если меня ждет награда, — поднялся на ноги Пак, готовый сделать трюк прямиком на газоне.       — Повремени пока, без подготовки нельзя. Лучше ещё раз «олли» сделай, — Джеюн продолжает сидеть, его ноги забились и им нужен отдых, собственно как и самому Шиму. Скейт выматывает.       — Тогда в лоб поцелуешь?       — Возможно. Парни вышли на ровную поверхность, ведь и так нарушили правило не ходить по газону, не дай Бог увидел бы кто-нибудь из смотрителей, что они сидели на траве — мало бы не показалось. Да и на лужайке не сказать, что удобно кататься, и муравьев с прочими жучками тревожить не особо хотелось, они страшные.       — Ну, делай давай, — Джеюн, словно надзиратель, стоит напротив Пака, сложив руки в замок и ногой притопывает.       — Да подожди, тут сконцентрироваться надо, — думается Сонхуну, что заставит силой мысли доску свою самостоятельно «олли» сделать. И Сонхун сделал, правда, потребовалось ему несколько минут, чтобы силы в кулак собрать. Во второй раз трюк выполнить оказалось куда легче, нежели в первый, и даже падать было не так страшно, знал, что не свалится с доски, ведь приз куда приятнее получить, тем более такой.       — Похвально-похвально, — хлопал в ладоши Шим, подходя ближе к Паку. — Лоб давай свой, — Юн поднял челку Сонхуна, а тот лишь нагнулся немного, на носочках, знаете ли, не особо удобно Джейку стоять. Шим коснулся сухими потрескавшимися губами лба Хуна, на мгновение задержал их на слегка вспотевшей коже, а после, как ни в чем не бывало, стоял перед Сонхуном, облизывая губы.       — Ты уже проиграл мне, Джейки, — дотронулся до места поцелуя Хун. А это, знаете ли, сил придаёт и улыбку вызывает, а вместе с ней и зависимость.       — Как и ты мне, — всучил пустой пакет с мусором Шим, — поехали домой.       — И почему это я должен нести мусор, — бубнил Пак, оттолкнувшись от земли и поехал догонять Джеюна.

***

Звезды в 3:05

В кровати Сонхуна места предостаточно, но Шим, почему-то, никак отлипнуть не может. Наверняка на его груди лежать намного удобнее, чем на мягчайших перьевых подушках, хорошо взбитых Паком перед тем, как они легли. Да и атмосфера дома царила лёгкая, любящая. Скорее всего, в соседней комнате, из которой доносились сладкое сопение матери и громкий храп отца Хуна, спали родители, сладко обнявшись друг с другом. Казалось, что они — настоящий пример любви, становящейся только крепче и сильнее с годами. И Сонхуна воспитали хорошо, внимания много уделяли, родительской любви не меньше, а Паку все мало, хочет только джеюново сердце себе прибрать и отдать всю ту накопленную с годами любовь подарить и, кажется, согласился бы Хун сделать это безвозмездно. Но, благо, в Джейке любовь эта появлялась будто из воздуха, никто его толком не подпитывал ею долгие годы, но от этого Шим не утратил ничего, продолжает пополнять сердечную шкалу Пака, чтобы она не иссякла. Да и не иссякнет, наверное, никогда. И в просторной комнате Сонхуна не душно, прохладный воздух давно обволок каждую поверхность своим прозрачным куполом. Пак знает, что Шим не терпит жары, поэтому первым делом открывает окно, расправляет кровать, чтобы она полностью остудилась, взбивает подушки, дабы Джейку было удобно спать, приносит пакет с ирисками и кладёт на прикроватную тумбочку с левой стороны, где уже прописался Юн. Казалось бы, обыкновенные мелочи, а сколько в них спрятано заботы, бескорыстных чувств к Джеюну, знает, что любит, делает все, чтобы Шиму было уютно. Хотя, и обыкновенное присутствие Пака под боком вызывало бы нескончаемое чувство комфорта где-то внутри.       — И почему твой отец так громко храпит, — полушёпотом выпалил Шим, дожёвывая уже, кажется, четвёртую ириску. Бедные его зубы, как они ещё не оторвались с корнями.       — Ты тоже не лучше, храпишь даже похлеще, — лег поудобнее Пак, перебирая шелковистые волосы Шима. В домашней одежде намного удобнее, просторные пижамные штаны не сковывают движения, а растянутая футболка дает ветру щекотать живот. И пахнет одежда вся Сонхуном: фирменный порошок, который, казалось бы, семья Пак не меняла лет девять точно, мешался с въедливым ароматом кислой вишни, которым пропитана каждая вещь в комнате Хуна.       — Хун, в прошлый раз ты сказал, что котята стали ветром, на этом и закончилась их история? Может, все-таки, расскажешь кто они такие? — Джеюн играет с подвеской в форме полумесяца на тонкой тканевой черной веревке, свисающей с груди Сонхуна. Джейк подарил ее еще в начальной школе. Нашел ее, пока игрался с Анфиской во дворе.       — Если они стали ветром, это ещё не значит, что их нет, — Пак смотрел в стену, продолжая ощущать тепло Джеюна на груди. — Они давно мертвы, злые люди с ними плохо обошлись, но котята переродились, и сейчас им хорошо вместе.       — Так кем были эти котята, обыкновенными друзьями или, может, кем-то большим, чем друзья? — Джеюн любит задавать вопросы Сонхуну, знает, что его друг умный-умный, знающий ответ абсолютно на все, что только взбредало в голову Шима.       — Думаю, они были кем-то большим для друг друга, — Пак задумался, не мог подобрать нужное слово. «Друг» — совсем не подходящее обозначение связи, вспыхнувшей между Крылатым и Бескрылым.       — Что-то вроде соулмейтов? Их души встретились однажды, и им было хорошо вместе. Значит ли это, что их связывало нечто большее, чем обыкновенная дружба? Родственные души, истинные платонические друзья, которым было суждено встретиться. Прямо как нам, — Шим будто прочитал мысли Пака, поймал крутящиеся на кончике языка буквы и собрал их воедино.       — Да, пожалуй, это самое правильное обозначение для их отношений. И они и правда похожи на нас. Приятнее всего мне было рассказывать про Бескрылого, я его люблю, — приглушённый свет действовал расслабляюще, ненавязчивые фиолетовые светодиоды, коими увешан потолок, радовали глаз, заставляя шёпот становиться выразительно-обжигающим.       — А я вот Крылатого больше люблю, есть в нем что-то притягательное, — сонно улыбался Джеюн, немного приподняв голову на Пака. Какой же невообразимо прелестный у Сонхуна профиль, явно забрал только лучшие черты своих предков.       — Им сейчас очень хорошо в плюшевых объятиях друг друга, — Сонхун крепче прижал Джеюна к себе, положив руку куда-то на живот.       — Если они родственные души, значит, должны встретиться и в следующих жизнях? — Джеюн продолжает заваливать вопросами, нравятся ему разговоры о том, что же случается после смерти, и выходят они достаточно философскими. Кто-то склонен верить в переселение душ, в перерождение во что-то новое, возможно, умерший снова обернётся человеком, а быть может, примет облик красивой полевой ромашки. Может, за смертью скрывается пустота, целое ничего и все то, что произошло за столь короткую жизнь — испаряется, стирается с лица Земли, и перестаёт иметь какое-либо значение. А возможно после смерти человека ожидает иной мир, тот, где бесконечное лето и все божественные блага, принесённые с пылающего солнца. Может, Рай и Ад действительно существует, и кто-то тщательно следит за каждым поступком, совершенным за жизнь грехом, внимательно подсчитывая каждый неверный шаг и после гибели все то размытое «хорошо» и «плохо» кладут на чашу судьбоносных весов, решающих дальнейший путь души.       — Да, они обязательно встретятся, — в комнате стало холодно, мурашки бегали по телу, а высунутые из-под пледа стопы — оледенели. — Я недавно узнал об одной легенде, думаю, она тебе понравится, — начал Сонхун, ожидая ответа Джеюна. Он уверен, что Шим заинтересован.       — Ты уже рассказал много легенд, откуда только их берешь, — Джеюну и правда хочется узнать, что же на этот раз расскажет ему Пак. Возможно, это вновь будет история про белую бабочку, а может, и про Богиню гроз.       — Сами как-то попадаются. Но она правда интересная, — Сонхун любил на досуге слушать подкасты про всякие мифы и легенды, особенно японские. — Так вот, в ней говорилось о том, что когда-то давно-давно, когда наша планета только появилась, облик человека был немного иной, не похожий на нас. Человек состоял из двух людей, у него было четыре ноги и руки, две головы, два тела.       — Как сиамские близнецы? — перебил Джеюн, выбрасывая фантик из-под ириски на тумбочку.       — Нет же, дослушай сначала. Не похожи они на сиамских близнецов были, — сбился с повествования Сонхун. — Но однажды Боги, пославшие людей на Землю, разгневались на них, и в качестве наказания решили разделить каждого человека на две половинки, оставив их в таком виде, в котором мы сейчас находимся, навсегда раскинув людей в разные-разные концы планеты. Тем самым Боги заставили половинки искать друг друга на протяжении всей жизни, потому что их связывала одна судьба. И по сей день люди ищут свои недостающие части, чтобы почувствовать себя счастливыми и полноценными. — закончил Сонхун, дожидаясь реакции Джейка.       — Они одного пола все были? Не могли же в одном теле быть и женщина и мужчина, неправильно как-то, — легенда Джеюну пришлась по нраву, но образ страшных и кривых сиамских близнецов все никак не выходил из головы.       — Там точно не сказали, но, думаю, да, одного, — пытался вспомнить Хун, но все оказалось безуспешно.       — От этого, наверное, и пошли все «Родственные души». Там же и опознавательных знаков, признаков никаких нет, вот просто встретились и понятно. Это что-то внутри, что-то такое неощутимо-приятное, щекочущее душу. Просто смотришь на человека и думаешь: «Да, это определенно рожденное только для меня». Затерявшаяся в пространстве и времени частица, без которой краски жизни казались тусклыми, блеклыми. — подытожил почти заснувший на плече Пака Джеюн.       — Не каждого можно назвать своей родственной душой. Такая, как правило, бывает одна единственная. И, если все же удалось ее встретить, то жизнь действительно становится сказочной. Думаю, наши души тоже попали под раздачу тогда, но благо сейчас мы снова их воссоединили, — гладил по голове уже спящего Шима Пак.       — Ты сегодня хорошо потрудился, Джейки. Спокойной ночи, — Пак выключил светодиодную ленту, аккуратно, практически неощутимо, дабы Джеюн не проснулся, чмокнул того в самую макушку, устроился поудобнее, не выпуская Шима из объятий и заснул с первыми лучами солнца. Частенько они так засыпали под самое утро, когда суетливая городская жизнь вновь пробуждалась, словно отдыхающие в санатории, живущие по строгому и забитому расписанию, наполненному различными оздоровительными процедурами. И все так громко, в какой-то степени хаотично: все куда-то бегут, все куда-то спешат и опаздывают, а времени ни на что не хватает, его чрезвычайно мало. А парни в этот момент спокойно спали, нежась в тёплых лучах, у них законный выходной, который они вправе растрачивать, как им вздумается и никто не смеет покушаться на их время. И только с кухни доносились звуки гремящей посуды, видимо, мама Сонхуна решила загрузить грязные тарелки в посудомоечную машину, ведь вчера не успела этого сделать. Или, возможно, она готовит завтрак для Йеджи, ведь скоро ее ожидает долгий день в танцевальном зале. Но Джеюну с Сонхуном глубоко все равно на внешний шум, они погрязли в дрёму, наблюдая десятый сон. В объятиях Джеюна тепло.

***

Послеобеденный смог в 16:38

Джеюн проснулся намного раньше Пака, как это обычно, собственно, и бывало. Сонхун настоящий любитель поспать, поваляться в кровати в самых разных позах, сместив Джейка к самому краю. Казалось, если бы не его мертвая хватка, Шим давно бы валялся на пушистом прикроватном коврике. И все эти несколько часов Юн лежал практически неподвижно, залипая в телефоне, а ему, между прочим, скоро к бабушке в другой конец города ехать вместе с мамой. Навещают ее каждые выходные, дабы она не скучала. Да и глаз радуется, когда приезжает единственный внук.       — Встал наконец-то, я думал, помер уже, — поднялся с кровати Джеюн. Какое облегчение, когда тело больше не связано длинными и тяжелыми ногами, а на плече не лежит острый подбородок, больно впивающийся в выпирающую костяшку.       — Не дождёшься, — перевернулся на другой бок Сонхун, желая продолжить свой сон.       — Вставай говорю, я есть хочу, а там твоя мама, — тормошил Пака Шим. Он отбирал у него тёплый плед, вынимал подушку из-под головы и тряс тело.       — Дай ещё пять минут, — игнорировал все действия Сонхун. Его сонный голос слегка хрипловатый, низкий, совсем отличающийся от пробудившегося, когда голосовые связки работают в полную силу.       — Да хватит уже спать, сколько можно. Когда голова болеть будет — мне не ной, — не успокаивался Джеюн. — Я считаю до «трёх», и если не откроешь глаза, буду щекотать. — начал отсчёт Шим. И Джейк своё слово сдержал. Досчитал до «трёх», тянул долго, там и два с половиной было, и на ниточке она весела, и на сопельке, но в конце концов «три» Джеюн все же произнёс и начал действовать. Знает, что Сонхун боится щекотки, особенно, когда пальцы касаются боков и шеи.       — Все-все, Джейки, прекрати, пожалуйста, я сейчас и правда умру, — кричал, как резанный, Пак, пытаясь остановить нависавшего над ним Джейка.       — Ты точно не ляжешь спать обратно? — на секунду замер Джеюн.       — Точно-точно, только руки убери и слезь с меня, — говорил запыхавшийся Пак. Из плюсов в таком пробуждении он находил лишь то, что Джеюн его всего облапал, правда, касания эти принесли больше дискомфорта, нежели что-то приятное. Джеюн доверился и послушно слез. Усевшись на стул, спинка которого увешана их одеждой, Джеюн наблюдал за пробуждением Сонхуна. Паку обязательно нужны несколько минут на «раскачку», дабы проснулось не только тело, но и мозг. И Хун сидит, втыкая в стену, увешанную плакатами самых разных групп, вырванных из популярного журнала «Все звезды», а Джеюн лишь смеётся. Кажется, на ничего не понимающего Хуна смотреть действительно забавно.       — Давай быстрее, а-то мама мне пишет с самого утра, чтобы я домой шёл, — кинул футболку Джеюн.       — А чего не ушёл? Зачем ждал, пока я проснусь? — вышел из транса Сонхун, переодевшись в домашнюю футболку. Очень щепетильно он относился к одежде: для сна отдельная пижама, для скитаний по дому — специальная одежда. И только Шим целыми днями не снимал ничего: в чем ходил по дому, в том и спал.       — Ты так вцепился в меня, даже дышать не мог, не то что уйти, да и мама там твоя, нехорошо было бы как-то, — теребил в руках найденный на рабочем столе кубик Рубика Шим.       — А ты кота сосисочного моего себе забрал, вот и приходится тебя обнимать, — Сонхун заправил постель, кинув на подушку плюшевого динозаврика, которого сшил Джеюн в классе пятом на уроке труда, когда их объединили с девочками.       — Он мягкий, шарики внутри успокаивают, — направился к выходу Джейк. Наконец-то его живот перестанет изнывать от голода. Покинув комнату, парни отправились на кухню. Родителей не оказалось дома, отец наверняка уехал на смену, а мать повела Йеджи на дополнительные занятия по английскому. Бедный ребёнок, единственный выходной забит вдоль и поперёк: утром — танцы, в обед — английский, а вечером — домашняя работа и долгожданный отдых. Хорошо, что Сонхун уже пережил это все, словив полное выгорание ко всему, зато теперь все время тратит с Джеюном, катаясь на скейтборде. Мама смирилась. После быстрого завтрака Джеюну пришлось уйти, ведь его телефон разрывался от назойливой матери, агрессивно отправляющей сообщения. Толком попрощаться даже не успел, но ничего, вечером Джеюн обязательно ему позвонит, нужно же рассказать, как скучно сидеть у бабушки в квартире. Сонхуну ничего не оставалось, кроме как лениво лежать на диване в гостиной и смотреть скучные программы и шоу по телевизору, уныло переключая каналы. Может, удастся досмотреть тот интересный сон, правда он и забыться успел за все время. И так тянулась минута за минутой, пока ключ в дверном замке не провернулся три раза. Мама вернулась. Может, чего вкусненького принесла, наверняка по пути домой забежала в продуктовый, холодильник ведь почти пустой стоял.       — Хунни, а где Джеюн? Я думала, он до завтра останется, — мама Пак поставила доверху набитые пакеты с покупками на кухне.       — Ему к бабушке надо, я тоже хотел, чтобы он остался, — помогал разбирать продукты Сонхун.       — И когда он ещё придёт? Славный паренёк, надежный, правда родители странные, даже на собраниях не появляются толком, — завязала все опустевшие пакеты мама, кинув их в специально отведённый огромный целлофан. «Пакет с пакетами» — неотъемлемый атрибут каждой российской квартиры.       — Да на неделе заглянет наверное, сам приведу, — усмехнулся Хун и вернулся в гостиную, кажется, на Пятнице началось что-то интересное.       — И пусть больше не стесняется и не избегает меня с твоим отцом, скажи почаще приходить, — родительница уселась рядом, забрав пульт себе.       — Эй, мам, не переключай, — пытался выхватить пульт Хун, но все попытки оказались провалом.       — У меня там сериал скоро начнётся, — спрятала под подушку пульт мама.       — Ну и смотри свой сериал, — делано обиделся Сонхун.       — Не дуйся, — пыталась подбодрить женщина, — лучше скажи, кто для тебя Джеюн. Я же вижу, что что-то происходит. Обычные друзья не спят в обнимку, — с пониманием произнесла мама. Она не собиралась закатывать истерики или ругать Сонхуна, запрещать ему испытывать чувства, тем самым отдаляясь от сына.       — Что? Откуда ты знаешь? — пытался закрыться Сонхун, желает избежать этого диалога, ведь боится осуждения и непринятия со стороны самого близкого человека. Если Йеджи все понимала и держала в тайне, любила Джеюна, казалось, не меньше, чем Хун, хотя и любовь эта была иная, как к брату, нежели к человеку, кто притягивает в романтическом плане.       — Утром к тебе зашла форточку закрыть, всю квартиру почти выстудил, вот и увидела. Ты так крепко даже меня не обнимал, в принципе никого не обнимаешь. Ещё и проснулся, чтобы Джеюна укрыть, а меня не заметил, — по-доброму объясняла мама. Возможно, материнское сердце радуется от того, что ее любимый сын смог отыскать человека, о котором может заботиться.       — Ну, Джейки он просто такой… такой замечательный, — Пак понял, что в него не будут метать стрелы, разве что только Амура, и открылся, продолжая сжимать уголки квадратной подушки. — Он интересный собеседник и с ним никогда не бывает скучно. Каждая его история очень захватывающая, хочется слушать и слушать. Ещё у него красивые глаза, правда чёлка постоянно спадает на них, а он ее не убирает, — ушёл в себя Сонхун. Уши пылали, а губы расплылись в широкой улыбке, в уголках глаз образовались глубокие морщинки. Кажется, Сонхуну действительно нравится Юн. — А его щёки очень мягкие, в них хочется постоянно тыкать. Джейки весёлый, а глаза сияют, особенно когда он улыбается, а улыбается Джейки всегда, — Хун старался сказать про Юна абсолютно все и не забыть ничего важного или не очень, но сложно составить однородный рассказ, когда в голове творится непонятно что. И слов, казалось, в мире не хватит, чтобы описать всю важность Джеюна в жизни парня. К его удивительной внешности можно подобрать множество эпитетов, но ни один из них в полной мере не выразит всю красоту парня в глазах Сонхуна. — Мне нравится его личность, он далеко не глупый, хоть может и показаться таким. Он даже умнее меня, правда. Столько всего знает, как у него только голова не взорвалась. Джейки всегда меня поддерживает, и мне хочется делать то же самое для него. Даже желание, которое я загадывал на день рождение, было связано с Джейки. Я пожелал, чтобы он всегда был счастлив и улыбался. И я делаю все, чтобы так было, ведь видеть его улыбку — лучше всех благ на Земле. А ещё его сердце чистое, как молоко, он очень добр к животным и к людям. Но особенно добр он к Анфиске, и я боюсь, что скоро с ней что-то случится, потому что выглядит Анфиска неважно. Если это произойдёт, то Джейки поникнет, а мне больно видеть его слёзы. Это, возможно, эгоистично с моей стороны, но я не хочу, чтобы Джейки плакал и грустил, хотя разумом понимаю, что каждому человеку это свойственно, ты же мне сама так говорила. Но разве тебе не становится больно, когда папа плачет? Тебе не хочется разделить с ним все невзгоды и забрать всю печаль себе, ведь ты сможешь справиться с болью, а папа — нет. — закончил Сонхун, дожидаясь ответа матери. Он тараторил все настолько быстро, без расстановок, отчего мама не поняла даже половины.       — О, мой милый Хунни, кажется, ты по уши влюбился в этого мальчишку, раз хочешь забрать всю его боль, — женщина расставила руки, желая обняться, но не лезла сама, ждала, пока Сонхун сделает первый шаг, а-то вдруг не захочет. — Мне это очень знакомо, Хунни. Когда я впервые узнала о проблемах твоего отца, то мне хотелось из кожи вон вылезти, но вернуть его искреннюю улыбку на лице. Так что не бойся, Хунни, я тебя всегда поддержу. А Джеюн и правда хороший парень, держись за него. — Сонхун держится отстранённо, объятия не принимает, лишь слушает мать, переваривая весь разговор. Кажется, ещё чуть-чуть и ручей из слез польётся из глазниц Пака. Вот только из-за чего они вызваны — непонятно. Слишком много противоречивых эмоций мешалось внутри, и единственным выходом было выпустить их через слёзы.       — Мам, и ты думаешь это правильно? Ну, вот это все? — не выдержал Пак, и одинокая слеза скатилась по щеке.       — А что в этом неправильного? Пока ты чувствуешь себя хорошо с Джеюном, то все правильно. Мы с отцом в свою очередь тебя всегда поддержим, ты не должен бояться говорить о своих чувствах, Хунни, тем более нам, твоим близким людям. Мы давно знали, что тебе нравятся парни, точнее Джеюн, это сразу видно. Между вами двумя царит нечто знакомое, но оно совсем другое, не как у нас с твоим отцом, вы намного светлее и невиннее нас, — вытирала нахлынувшие слёзы с лица Хуна мать. — Не стоит из-за этого плакать, я рада, что ты все рассказал. — Пак наконец принял объятия мамы, настолько они оказались крепкие и желанные, что женщина даже удивилась. — Все хорошо, мой милый Хунни, я всегда рядом. Приводи Джеюна в любое время, ему здесь всегда рады. Хочется, чтобы у вас было все взаимно, — гладила по голове Сонхуна женщина.       — Спасибо, мам. — хлюпал носом Сонхун, вырываясь из маминых рук. — Я боялся, что ты не примешь, мне Йеджи такого наговорила. И не думал, что все так заметно, — улыбался Сонхун. Кажется, груз с его плеч окончательно забрали, выкинули на свалку, и теперь он уверен, что все происходящее между ними — правильно.       — А ты больше Йеджи слушай, она ещё та выдумщица, — растрогалась от столь душевного разговора мама Пак. — И вообще, влюблённых за километр видно, от них аура другая исходит. Только вы это, до восемнадцати дальше поцелуев не заходите.       — М-а-а-а-м, лучше бы не говорила последнее, — весь покраснел Сонхун. Умеет же его мама портить такие моменты.       — А что? Или у вас уже было? — перепугалась мама. Придумала уже себе всякого разного, теперь самой стыдно.       — М-а-а-м, молчи лучше, — смеялся Пак, отвернувшись от матери. Все, что случается между Сонхуном и Джеюном — правильно. Все взгляды и мнимые прикосновения — правильные. Все душевные разговоры поздней звездной ночью в 3:05 — правильные. Их глубокая платоническая связь — правильная. Их статус «друзья» — неправильный. И этим вечером, в послеобеденный смог, когда на часах показывало 16:38, Сонхун признал свою любовь к Джеюну. И этим вечером, в послеобеденный смог, когда на часах показывало 16:38, Джеюн позвонил Сонхуну. И вечер плавно перетечет в глубокую ночь, в те самые звёзды в 3:05, грибной дождь будет проникать в квартиру через открытое окно, луна будет освещать все окрестности, заменяя уличные фонари, а Джеюн и Сонхун будут говорить обо всем на свете и ни о чем одновременно. В этом, вероятно, и заключается их любовь. И проблему больше не назовёшь таковой, ведь теперь это причина жить: с Джеюном всегда все по-другому, по-волшебному.