Отдельные страницы

      — Ты когда-нибудь признавался жене в любви? — спросила Элизабет Девиса.       Партнер, деловито просматривавший макет завтрашнего выпуска газеты, даже не поднял голову.       — Конечно, нет.       — Почему?       — Потому что я не люблю ее. Зачем врать?       Элизабет показалось, что ей в сердце стрела вонзилась.       — Витто давно мне этого не говорил. На самом деле, я даже и не помню, когда именно, — сказала она. — Значит, он меня тоже не…       Не смогла продолжить и поникла.       Девис моментально понял, что запахло жаренным — и скорее всего жаренным его любимым тельцем, ибо у Витторио жена никогда ни в чем не виновата, — и вскинулся, схватил подругу за руку.       — Эй, что за глупости? Ты по мне никого не суди, особенно своего Пьюзо. Слышала бы, какие я слова любви говорю, когда нужно уломать дамочку на продолжение банкета, и поверь — ни один звук там не является правдивым. Так что иногда молчание лучше, чем каждодневное литье воды в уши.       — Ну и сволочь ты.       — Какой уж есть, — пожал плечами Эдмунд. — Я к тому, что твой итальянец не выглядит как мужчина, что будет читать стихи под окном. Скорее купит тебе дом, чтобы было, где на этом самом окне висеть. Поверь моему опытному взгляду, он тебя очень любит, буквально жить не может.       — Я понимаю, — вздохнула Элизабет. — Но Витто даже комплименты перестал говорить, и это меня волнует.       — А зачем? Ты же его жена.       Она смотрела на него несколько секунд со смесью удивления и возмущения.       — Знаешь что? Иногда просто очень хочется услышать, что ты самая лучшая и тебя любят, даже если вы женаты. Это что, так сложно?       Девис закатил глаза.       — Для меня комплимент и признание в любви настолько бессмысленная вещь, что я могу петь их каждый день в любом количестве и абсолютно любой даме. Хочешь, тебе сейчас расскажу, что ты самая красивая? — Элизабет шутку не оценила, и он продолжил. — Поговори с Пьюзо. Возможно, он не думал, что для тебя подобное так важно. С его точки зрения, ты и так окружена знаками внимания и проявлением любви. В командировки отпускает, на вокзале встречает, к портнихе ходит с тобой на примерки. На других вообще не смотрит. Что тебе еще-то нужно?       — Еще бы Витто на кого-то там посмотрел, — моментально напряглась Элизабет. — Я не Геста, соперниц не потерплю.       Девис явно хотел что-то сказать, но потом решил благоразумно промолчать. Синьора еще несколько секунд сверлила его взглядом, потом встала со стула.       — Продолжишь в том же духе, и когда-нибудь подхватишь что-то очень неприятное. Геста сожрет тебя с потрохами.       — Спасибо за заботу, Бесс. Не подхвачу, — ослепительно улыбнулся друг. — А ты последнее время слишком нервничаешь, тебе стоит меньше себя накручивать и понять, что твой брак воистину идеален. Волнения могут лишь все испортить. Пьюзо тоже не железный.       — Я понимаю.       «Но просто знать, что меня любят, слишком мало».       Когда она вернулась с работы, Витто оказался дома, так что сегодня ужин Мария накрывала на всех. Пока старая итальянка заканчивала с готовкой, Элизабет переоделась, нашла Стеллу и отправила кормить собак, чтобы они не путались под ногами во время ужина, а пока накрывали на стол, поболтала с Марией на всякие хозяйственные темы. Потом поднялась к Витто позвать его в столовую.       Он с кем-то разговаривал. Увидев ее, поднял руку с зажатой в пальцах сигаретой, прося подождать. Элизабет подошла, залезла на стол и сбросила туфли. Понаблюдала за сосредоточенным лицом мужа, который внимательно слушал собеседника — и положила ступню ему на бедро.       Пьюзо недоуменно посмотрел на нее. Она ответила улыбкой и принялась гладить его, постепенно подбираясь все ближе к паху. Мужчине это явно понравилось, но поддаваться Элизабет не захотел и схватил за лодыжку, фиксируя на месте. В ответ девушка повторила маневр второй ногой, тем более, что удержать одновременно ее и трубку у уха было сложно, и в итоге Витто сдался на милость победителя, позволив продолжить. Только бросил на жену осуждающий и вместе с тем голодный взгляд, сжал зубы, раздавил сигарету в пепельнице и постарался поскорее свернуть разговор.       Едва трубка опустилась на рычаг, как Элизабет сорвалась с места, но была перехвачена и усажена обратно. Витто расположился между ее коленей и навис, всем видом пытаясь показать недовольство.       — Лиз, у меня был важный разговор.       — Так я ведь молчала, — промурлыкала она и потянулась к нему.       — Ты прекрасно поняла, о чем я.       Элизабет коснулась губами его подбородка.       — Потому что иначе ты бы занимался делами до второго пришествия.       Он наклонился к ее губам. Девушка обняла мужа за шею и прижалась так плотно, как только могла.       — Откуда в тебе такое ребячество? — прошептал Витто, отрываясь от поцелуя. — Ведешь себя как легкомысленная девчонка.       Его дыхание опалило шею, и у Элизабет мелькнула мысль, что не так уж сильно она хочет кушать.       — За это меня и любишь.       Витторио улыбнулся и снова нежно ее поцеловал. И хоть поцелуй заставил внутри все затрепетать, это было совсем не то, что ждала Элизабет. Она уперлась руками в грудь и отстранилась, решила спросить прямо.       — Ты любишь меня?       Он снова потянулся к ней.       — Сама же сказала, что люблю.       — Хочу услышать от тебя.       — Глупый вопрос. По мне не видно?       — Скажи «я люблю тебя».       Игривость во взгляде Витторио исчезла, уступив место серьезности. Он отступил на шаг.       — Ты просишь или требуешь?       — Мне хочется это услышать.       — Я не вижу смысла такое говорить.       — Почему? Что такого в обычном признании в любви?       — И так ясно, как я к тебе отношусь, а сотрясать воздух впустую не намерен.       — Даже чтобы сделать мне приятно?       — А что, только что я делал не приятно?       Она чуть не застонала. Вот же упрямый… сицилиец.       — Ты даже когда предлагал выйти замуж не говорил о любви. Между прочим, меня это задело.       Витто взял со стола пачку сигарет и выбил одну.       — Почему тогда согласилась, раз задело?       Элизабет в гневе спрыгнула со стола.       — Может, потому что я люблю тебя? И хотела быть рядом?       — Я тоже этого хочу. И делаю все, чтобы ты не жалела о своем выборе, — сказал он, закуривая. — Вообще не понимаю, к чему весь этот разговор.       — Почему тебе так сложно сказать три простых слова?       — Да потому что нечего о таком говорить, — ответил он, отводя взгляд. Затянулся. — Давай оставим это, Лиз. Пойдем ужинать. Мы уже давно не собирались всей семьей, и я не хочу тратить время на пустые разногласия.       — Они не пустые. Для меня важно слышать о твоих чувствах. — Она приблизилась к нему и подняла голову, упрямо сжала губы. — Спорим, я сделаю так, что ты все-таки скажешь «я люблю тебя»?       Муж выпустил дым в сторону и посмотрел на нее усталым взглядом.       — Я смотрю, тебе очень скучно. На работе спокойная пора?       — Витто!       — Хорошо. Попробуй. Мне даже интересно, как ты это сделаешь.       Его снисходительный тон задел Элизабет. Она вспыхнула, почувствовала, как стало жарко щекам от гнева.       — Ты специально издеваешься?       — И не думал.       — То есть неосознанно?       — На диван захотела?       «На диван» означало, что он уже начал видеть их пререкания как ссору, а значит, скоро придется мириться. Элизабет гордо вскинула голову и сложила руки на груди.       — Пока я хочу поужинать, а потом отдохнуть в ванной. И я с тобой не ругалась, чтобы мириться.       — Я тоже       — Тогда пошли.       Но, в противоположность своих слов, она вышла из кабинета первая, не дожидаясь мужа, и весь ужин просидела молча, игнорируя недоуменные взгляды Стеллы и Марии. В душе царило смятение и обида. С одной стороны, Элизабет понимала, что Девис прав, и Витторио очень хорошо к ней относится, но с другой — почему тогда не уступил? Разве тройка слов стоит их скандала?       Но почему она не уступила? Если ему настолько тяжело говорить о чувствах, разве не будет правильно оставить Витто в покое и дождаться, когда сам созреет до признания?       Элизабет украдкой посмотрела на него, но муж был полностью увлечен разговором со Стеллой. Она рассказывала ему что-то о своей новой картине, он кивал и улыбался, и синьора поняла, что случившееся в кабинете его нисколько не задело. Наверно, расценил как нечто неважное, о чем можно быстро забыть.       «Ну и ладно!»       Едва ужин закончился, как она подскочила и начала убирать со стола.       — Я помою сегодня посуду, — сказала Элизабет.       Стелла удивилась.       — Так моя очередь.       — Да? Ну, ничего, помоешь завтра. — Она торопливо подхватила стопку тарелок.       Золовка заулыбалась, повернулась к брату и сказала:       — А в ваших ссорах есть и плюсы.       Синьора прожгла ее взглядом и процедила:       — Мы не ругались.       — Можно вы и завтра «не поругаетесь», чтобы я опять посуду не мыла?       Витторио улыбнулся уголками губ, Мария встревоженно смотрела на них, а Элизабет поняла, что хитрая Стелла пытается не допустить трещины в отношениях брата и доводит ситуацию до абсурда.       — Не переживай, завтра никто у тебя священное право на уборку не отнимет, — сказала она и ушла на кухню.       Надев перчатки и набрав мыльной воды в тазик, синьора принялась за работу. Минут через десять пришел Витторио, молча взял полотенце и начал вытирать тарелки. При виде этого сердце Элизабет дрогнуло, и стало даже немного стыдно за свою чрезмерную реакцию.       «Может, я слишком эмоционально отреагировала?»       Все так же в тишине они закончили уборку. К концу девушка оттаяла окончательно, и когда Витторио вытирал руки, подошла к нему сзади и обняла. Уткнулась лбом между лопаток.       — Спасибо.       Он повернулся к ней, нежно погладил по щеке.       — Надеюсь, это останется между нами. Моему образу не пойдет на пользу, если парни узнают, что я занимаюсь женскими делами.       — Ты всего лишь мне помог.       — И тем не менее. — Витто коснулся ее губ. — Всем ведь не объяснишь.       Элизабет кивнула и страстно поцеловала мужа.       — Этот вечер закончился бы идеально, если бы еще сказал «я люблю тебя».       — Давай я просто заставлю тебя забыть, что ты умеешь говорить.       — Вредина.       Он усмехнулся, подхватил ее на руки и унес в спальню.       Следующие дни Элизабет и так и этак пыталась подловить Витторио и уговорить признаться. Сама говорила «я люблю тебя», на что получала ответ: «я знаю»; писала на листочке случайный текст, в конце которого были заветные слова, и просила зачитать вслух, но Пьюзо останавливался в последний момент; даже спрашивала, как будет эта фраза на итальянском, чем заслужила хитрую улыбку.       У нее возникло сильное подозрение, что и для него теперь это уже вопрос принципа, а значит, он умрет, но не скажет.       В конце концов, Элизабет решилась на отчаянный шаг.       Всю неделю она работала в бешеном темпе, чтобы подготовить материал на несколько выпусков вперед и попросила дополнительные выходные. Девис легко согласился, сказал, чтобы не волновалась о работе, и, если вдруг что, он ее подстрахует. Так что следующие три дня были в полном распоряжении Элизабет, и она побежала к мужу делиться радостной новостью.       Неизвестно, каких усилий ему это стоило, но Пьюзо тоже смог перераспределить дела так, чтобы они не требовали его непосредственного присутствия, и они с Элизабет уехали на все выходные из города. Событие практически из ряда вон выходящее.       Элизабет нравилось путешествовать, рассматривать проплывающие мимо виды, останавливаться в придорожных кафе, на смотровых площадках, посещать интересные места. В этом было свое очарование, тем более, что все более расширяющаяся сеть дорог предрасполагала к подобным поездкам. Возможно, когда-нибудь они с Витто смогут вдвоем съездить к ее родителям, если, конечно, мистер Колвин сменит гнев на милость и все-таки разрешит зятю вступить на землю его фермы. Вероятность была мала, но Элизабет продолжала надеяться.       В последний день выходных они приехали в небольшой коттедж на берегу моря, который заранее арендовал один из людей Витто, и где можно было побыть наедине. Все утро плавали в теплой воде, а когда жара стала нестерпимой, переместились в спальню, куда через распахнутые настежь окна ветер приносил морскую прохладу. Играли в шахматы, точнее, пытались, Элизабет постоянно ластилась к мужу, и игра порой прерывалась для более приятных занятий. Потом пытались вспомнить, кто как ходил, где стояли фигуры, не могли и начинали заново.       В итоге ни одна партия не была завершена.       Вечером они вновь вернулись на пляж, сидели на берегу, любовались закатом и болтали. Элизабет пила вино, хоть и понемногу — почему-то не хотелось алкоголя, — Витторио предпочел виски и выглядел непривычно расслабленным и даже разморенным. Похоже, ему тоже очень нужно было отдохнуть, и сейчас его самоконтроль ослаб.       По мере того, как темнело небо, и пустела бутылка, его взгляд мутнел и становился мягче. Сердце Элизабет забилось быстрее, надежда, что сегодня муж признается ей в любви, крепла все больше. Надо только немного подтолкнуть.       Пока размышляла, как это сделать, Витто положил голову на колени жены и прикрыл глаза, когда она нежно погладила черные волосы.       — Нам стоит чаще вот так выбираться, — сказала Элизабет. — Я уже давно столь хорошо себя не чувствовала.       — Будь моя воля, я бы все свое время проводил с тобой. — Он нежно погладил ее колени. — Но, увы, не получается.       — Я понимаю. У самой на следующей недели будет земля под ногами гореть.       — Фестиваль чего-то там. Я так быстро убегала из офиса, что даже не расслышала.       Витторио посмеялся и поцеловал ее бедро.       — Ты справишься. Ты же у меня умница. — Новый поцелуй, уже выше. — Черт, твой купальник сводит меня с ума.       — Мне казалось, ты «наелся» днем, — игриво заметила Элизабет.       — То был обед, а теперь я хочу ужин.       — Вас не прокормишь, мистер Пьюзо! — воскликнула она, но легла на плед и закрыла глаза, чтобы сосредоточится на ощущениях.       Витторио навис над ней, покрыл поцелуями лицо, шею, прикусил мочку уха, заставив ее судорожно выдохнуть, спустил бретельки купального костюма. Его ласки были медленными, тягучими и чувственными, дразнящими и сводящими с ума. Любое прикосновение ощущалось ярко и остро, и уже через несколько минут Элизабет превратилась в дрожащий сгусток напряжения и похоти, а внизу стало так горячо, что терпение кончилось позорно быстро. Она обняла Витто и привлекла к себе, скрестила лодыжки у него на спине.       — Пожалуйста, — всхлипнула и выгнулась, когда он прикусил сосок. — Ты мне нужен.       — Тогда вернемся в дом.       — Хочу здесь и сейчас.       — Тут песок. Все может нехорошо закончиться.       Она поймала его губы. Долгий, пылкий поцелуй, его ладони, сжимающие бедра, гладящие талию. В голове помутилось, и Элизабет отстранилась, выдохнула:       — Я люблю тебя.       Витторио подался вперед, прижимаясь к ней, давая почувствовать, насколько возбужден.       — Моя Лиз. Самая красивая, самая лучшая, самая искренняя. Эти слова были медом для ее ушей, еще больше распаляли, но — она хотела большего.       — Скажи, что любишь меня.       — Лиз.       Он попытался снова ее поцеловать, но девушка увернулась.       — Скажи.       — Зачем?       — Я хочу услышать.       Витто резко от нее отстранился и сел. Растерявшаяся девушка потянулась к нему, но он остановил ее взмахом руки.       — Ты все это устроила, чтобы заставить меня признаться? Ради своего каприза?       «Каприза?»       Его слова задели. Слезы хлынули моментально, Элизабет даже не успела их остановитить.       — Есть разница между «хочу» и «люблю»! — крикнула она. — Может, ты на мне и женился ради этого самого «хочу»!       — Откуда подобную глупость взяла?       — Откуда надо!       Элизабет окончательно расплакалась, вскочила и убежала в дом.       — Подожди, стой!       Девушка даже не оглянулась. Заскочила в спальню, замкнулась и рухнула на кровать. Подмяла под себя подушку и разревелась в голос, зная, что ее будет прекрасно слышно из-за двери.       «Пусть ему станет стыдно».       К ее разочарованию, стучаться к ней Витто не стал. Проплакав примерно с полчаса, она резко успокоилась и поняла, что перегнула палку. И вообще последнее время ее настроение скачет туда-сюда, вызывая противоречивые мысли.       «Это уже шантаж и манипуляции с моей стороны. Нет, такое признание мне не нужно».       Умывшись и накинув халат, она вышла из спальни.       Витторио оказался на кухне. В пепельнице около пяти окурков, виски почти допито, и теперь он варил кофе. Выглядел очень спокойным, даже слишком, и Элизабет испугалась, что сильно обидела его. Робко подошла, встала рядом.       — Ты прав, — тихо сказала она. — Я действительно все это придумала, чтобы создать нужную атмосферу. Мне очень хотелось услышать, что ты любишь меня.       — А для гарантии решила меня еще и споить? Думала, я не замечу, что ты постоянно мне подливала, да еще и льда мало принесла?       Щекам стало жарко.       — Немного. Просто чтобы ты расслабился.       Витторио хмуро посмотрел на нее. — С моим весом и опытом, тебе бы потребовалось несколько больше одной бутылки.       Она прижалась к его плечу и посмотрела несчастным взглядом.       — Прости меня, Витто. Я просто увлеклась.       — Я не сержусь. — Он положил ладонь ей на затылок и поцеловал в макушку. — Знал, кого беру в жены. Ты же не понимаешь слова «нет».       — Прости. Я пытаюсь бороться со своими недостатками.       Она приподнялась на носочки и поцеловала в щеку. Витторио расслабился и взгляд заметно потеплел.       — А еще я должен был помнить, что ты предпочитаешь правду молчанию. — Он вздохнул. — Только пусть это останется между нами.       Элизабет горячо закивала.       — Конечно.       — Ты из меня веревки вьешь, — еле слышно прошептал Витторио и продолжил уже вполне нормальным голосом. — Я не могу говорить прямо о своих чувствах, потому что… стесняюсь.       Челюсть девушки упала. Она даже сначала подумала, что ослышалась.       — Стесняешься?       — Да. У нас не принято о таком настолько прямо говорить. Я имею в виду семью и организацию. Наоборот, мужчина должен быть холоден и сдержан в проявлении заботы и уж тем более нежности.       — Я знаю и давно привыкла. На людях ты так себя и ведешь, но мне казалось, что наедине все по-другому, ты легко выражаешь чувства действием и очень обо мне заботишься. Но почему не можешь сказать?       — Как будто если скажу, эти слова потеряют свое сакральное значение. Мне легче достать тебе алмаз со дна моря или звезду с неба.       Элизабет кивнула и сжала его ладонь. Он продолжил.       — Ты должна успокоиться и перестать себя накручивать. То, что мы женаты и планируем детей, априори означает, что я испытываю к тебе сильные чувства. Помни об этом, а еще, что какой бы доставучей ты не была, больше мне никто не нужен.       Кофе закипел, и Витто принялся разливать его по чашкам. Элизабет, довольна до одури, не переставала улыбаться.       — Действительно, я слишком разнервничалась из-за ерунды. Мало ли что говорит Девис, он вечно болтает.       Муж замер.       — Ах, Девис. И что он говорит? — ласково спросил он.       Элизабет мысленно обругала себя, поняв ошибку. Только что крупно подставила друга, и нужно было срочно его выручать.       — Ты все неправильно понял, — затараторила она. — Видишь ли, я спросила, когда Девис в последний раз признавался в любви жене, а он ответил, что он не любит Гесту, поэтому ей об этом не говорит. Про тебя вообще ни слова не было.       Витторио широко улыбнулся. Синьора вздрогнула.       — Я должен был догадаться. Все проблемы в моей семье начинаются со слов: «Мне позвонил Девис» и «Девис мне сказал». Он все время тебя накрутит, а мне разгребать. — И добавил уже спокойнее. — Ему не жить, когда я вернусь в город.       — Нет! Наоборот, он пытался мне объяснить, что ты меня очень любишь! Эдмунд тебя защищал!       — Девису пора научиться фильтровать то, что и кому говорит.       — Мы просто разговаривали.       — Не оправдывай его.       — Ты несправедлив. Он мой лучший друг, а к тебе очень хорошо относится. Так что не надо его трогать.       — Ему стоит меньше лезть в нашу семью.       — Он не лезет!       В этот момент ее резко затошнило, и Элизабет, замолчав на полуслове, бросилась в туалет. А когда вернулась, конфликт уже был исчерпан — ни она, ни Витторио не хотели продолжать бесполезный спор.       Через пару недель она узнала, что ждет ребенка.       — Так, открой ротик и скушай ложечку за маму.       Малыш сидел у Элизабет на коленях и ел кашу. Точнее, мама пыталась его накормить, а он вертелся, улыбался, пытался схватить ее за одежду и волосы — в общем, делал все, лишь бы не кушать. Уже несколько дней, как его пытались перевести на смешанное питание, но он, со всей силой своего упрямого характера, сопротивлялся.       Ложка почти коснулась детских губ, как малыш резко мотнул головой, и каша размазалась по щекам.       — Так, хватит. Посмотри на себя, маленький ты поросенок, что устроил! Сейчас получишь по попе за такое поведение, — отругала его Элизабет.       Сын пропустил тираду мимо ушей и попытался залезть к ней в декольте. Сидевший за противоположным краем стола Витторио улыбнулся.       — Похоже, каша ему не по вкусу.       — Конечно, не по вкусу. Мама же вкуснее, да? — Элизабет положила ложку в тарелку и салфеткой вытерла личико сына. — Мама вкуснее. А кто кусает маму, а? Кто у нас не хочет есть кашу? У кого такой же вредный характер, как у папы?       — Зато у мамы он золотой, — отозвался Витто, складывая утреннюю газету.       Малыш приоткрыл ротик и потянулся к Элизабет, прося поцелуя. Та чмокнула его в губы.       — И такой же подлиза. — Устроила на коленях поудобнее. — Так, а теперь будь хорошим мальчиком и кушай.       Малыш наконец-то соизволил слизнуть кашу с ложки. Почавкал, пробуя языком, — и проглотил.       — Вот молодец. А теперь еще ложечку за папу.       Витторио наблюдал за тем, как Элизабет кормит сына, слегка наклонив голову. Понять, о чем он думает, по взгляду было сложно, но он явно наслаждался сценой. Когда уже показалось дно тарелочки, малыш набрал полный рот каши, улыбнулся маме — и выплюнул ее.       — Ты зачем это сделал, негодник?! Чуть-чуть же осталось, посмотри, все испачкал.       Элизабет принялась вытирать сына, себя, стол. Плевался он прицельно.       Витто вдруг встал, подошел к ним и поцеловал сначала смеющегося ребенка в макушку, а потом пыхтящую от раздражения жену.       — Я люблю вас.       Элизабет выронила тряпку и уставилась на него. Малыш, моментально считавший настроение мамы, тоже перестал хихикать и посмотрел на отца.       — Что?       — Я очень люблю тебя, — повторил Витто. — И его. Вы самое дорогое, что у меня есть. Синьора густо покраснела, расплылась в глупой, счастливой улыбке, и даже не стала комментировать столь позднее признание.       — Я тоже тебя люблю. — И добавила, обращаясь к сыну. — Милый, плюнь кашу еще раз. Папе это, видимо, очень понравилось.       Витторио подмигнул ей.