Упыри из Твери

Матвей Матанин не привык подолгу наблюдать за тем, что его окружает. Быстрая, не знающая перерывов жизнь журналиста давно уже отучила его от этого. И всë же сейчас был именно тот короткий миг, когда можно было не думать ни о чëм, а лишь сидеть на террасе летнего кафе в Спортивном переулке, откинувшись на спинку плетëного стула, и наслаждаться закатом, бергамотовым чаем и пирожками с вишней. Уставшее солнце заходило в облака, окрашивая их в розовато-красный — если верить приметам, следующий день обещал быть очень жарким, хоть уже и близился август. Лëгкий, но сухой ветерок шевелил выбивающиеся из-под картуза чëрные волосы. Как же приятно, когда никуда не надо спешить. Нет, постоянный отдых тяготил Матвея, как человека по натуре активного, но вот после долгой изнуряющей работы он был удивительно сладок. И всë-таки не отпускало какое-то предчувствие того, что не всë ещë закончилось и что в Тверь он не отдыхать приехал, а снова впутываться в какую-нибудь историю. Так уж всегда случалось у него: только захочет расслабиться, бац — и вляпался в приключения, не всегда, впрочем, заканчивающиеся для него хорошо. То ли деятельный, жаждущий новизны нрав был тому виной, то ли это было какое-то родовое проклятие по типу «чтоб ты и род твой до седьмого колена жили на одну зарплату» — Матвей точно не знал, но факт есть факт, и это подтверждалось неоднократно. А предчувствие, что и сейчас что-то непременно собъëт его с намеченного курса на отдых для тела и души, так и витало в воздухе, так и вертелось вокруг... — Кыш, предчувствие! Не ломай мне кайф! И потом, я тебе не доверяю, — грубо заткнул его Матвей, сделав рукой движение в воздухе, будто отгонял назойливую муху. Предчувствие покорно замолчало, по-видимому, забилось в угол и больше не возникало. Впрочем, предчувствие и не нужно было, чтобы испоганить всë приподнятое настроение спецкора Матанина: пирожки на раскрашенной под гжель тарелке кончились, причëм удивительно быстро. «А впрочем, будет с меня, — шепнул он про себя с горькой усмешкой, бросив короткий взгляд на свой немаленький живот. — И так уже по всему телу эти пирожки. Почитать, что ль, чтоб отвлечься?» Для знающих его людей слова «почитать» и «Матвей Матанин» были практически синонимичны. Так что он, недолго думая, раскрыл «Имя розы», которое носил в «походной авоське», как он сам называл свою сумку, и принялся бегать глазами по строчкам под аккомпанемент какого-то лешика-балалаечника, ошивавшегося около кафе. Однако и такому спокойствию не суждено было длиться долго — он тут же встрепенулся, отложил книгу на столик и оглянулся, услышав протяжное сопрано, зовущее его по имени. Причëм не как-нибудь, не Матвей, не Матвей Иванович, а именно «Мотька-а-а!» Даже с трудом припоминая голос, он всë равно безошибочно узнал зовущую. — Маруська? Худое веснушчатое лицо Марии Убийволк, его бывшей одноклассницы и лучшей подруги — хотя, пожалуй, даже чуть больше, чем подруги — улыбнулось ему в ответ. — Мама рóдная, узнал-таки, — прозвенел голос Маруськи. — Ты-то тут какими судьбами? — А ты какими? Ответный вопрос, однако, не требовался. Понятно было — по долгу службы, и тëмно-синий милицейский китель и фуражка с характерной эмблемой борца с нечистью это полностью доказывали. — А я здесь в милиции служу. Помнишь, я тебе говорила в детстве, что хочу стать милиционером? Ну, вот и стала. Маруся сказала — Маруся сделала. А вот тебя увидеть никак не ожидала. — Погоди, — перебил еë Матвей, — а Бабайкин и Ватман, дружбаны твои, тоже с тобой? Они же тоже хотели... — Шутишь? — усмехнулась Маруся. — Они дома, в родном нашем Хрюминске торчат. Хрюминск, малая родина Убийволк и Матанина, был обыкновенным и довольно тихим провинциальным городком, затерянным в степях Оренбургской области, за одним небольшим, но очень существенным исключением: в результате аномального разрыва в ткани мироздания в конце пятнадцатого столетия в окрестности города хлынула нечистая сила, а вместе с ней и магия. С тех пор там жили бок о бок люди и сказочные создания — какие-то мирно, какие-то не очень. Люди женились или выходили замуж за ведунов, их дети наследовали способность к колдовству — словом, в итоге всë настолько перемешалось, что у каждого жителя в роду был или маг, или волколак, или домовой, или вообще какая-нибудь кикимора. Но Хрюминск был не одинок. Во множестве совершенно разных мест по всему земному шару возникали такие города на стыке двух миров — «перекрëстки», как их принято было называть. Не обошло это и просторов нашей необъятной: схожая судьба была у Нахтбурга в Поволжье, Малого Североуральца на (кто бы сомневался) Северном Урале, а также у окрестностей Твери, тоже кишевших существами из других миров. Потому и сюда нужны были квалифицированные кадры для борьбы с преступными кланами нечисти: вурдалаков, оборотней, упырей и неблагонамеренных колдунов. — А почему они не с тобой? — Там они нужнее. Первокласснейшие маги они, эти ребята, хоть и дурные немного. Даже если б захотели, всë равно не отпустили бы их. А я к папе вернулась. Ну ты же знаешь, какая у нас ситуация. Маманя в Хрюминске, папаня тут. Вот и приходится меж двух огней разрываться. — Понятно... — многозначительно протянул Матвей. — Присядешь со мной? А то неудобно: дама стоит, а я тут расселся. — И похлопал по спинке соседнего плетëного стула. — Ой, мама рóдная, Мотька, я тебя умоляю, ну какая я дама? — проворчала Мария, но всë-таки села. Матвей невольно залюбовался ей — пусть форма сидела на еë худом теле как-то мешковато, зато сапоги... О, сапоги — это отдельная тема. Чëрные, хромовые, с высоким голенищем, они были вычищены до блеска, явно выдавая гордость ими их хозяйки, и как бы говорили: «Ты уж с ней не забывайся, брат. Она хоть и хрупкая девушка, а всë-таки милиционер, а значит, суровость в характере имеется». — Уже до старшего сержанта дослужилась. Младший начальствующий состав, уже прогресс. Слушай, а сам-то ты какими судьбами тут? — поинтересовалась у него Мария. — А сам-то я тут проездом, — таким же тоном ответил Матанин. — Работаю репортëром на сто первом канале, ну, знаешь, новости о борьбе наших правоохранительных органов с криминалом. Вот уж где умение говорить монологами Чацкого пригодилось, — тут он иронически усмехнулся. — Интересная на самом деле работа, особенно для меня с моим шилом в заднице. Но, понимаешь, выматывает, совершенно никакого отдыха. И нет, не подумай, безделье я не полюбил, просто физически устаю страшно. Только вот сейчас удалось вырваться в Тверь на выходные. Хоть небольшая передышка нужна. Но чует моë сердце, что это ненадолго. У тебя ведь тут тоже, наверное, много нераскрытых дел? — Да есть тут одно, по правде говоря, — произнесла Маруся с каким-то усталым, тяжëлым вздохом. — Что-то вроде серийного убийства. Только не очень-то серийное. — Это как это? — рассмеялся Матвей. — Товарищ сержант, изъясняйтесь попонятнее. Это как — убийство серийное, но не серийное? Звучит так, будто логика собрала манатки, сказала «чао, бамбино, сорри» и умчалась в звенящую снежную даль. — Да-а, извиняй. Косноязычие такое косноязычие. — Убийволк развела руками. — Но как это по-другому объяснить, я понятия не имею. — Объясняй как есть. Может, я чем помогу? Как-никак, обозреваю расследования и сам уже кое-что секу. Да ты не стесняйся, я всегда готов помочь, по старой-то дружбе. Она в ответ промолчала и опустила взгляд на стол, накрытый бирюзовой скатертью в клеточку — видимо, собиралась с мыслями. Что ж, словарный запас никогда не был еë сильной стороной, в отличие от Матвея, но свою голову другому не приставишь, если ты, конечно, не какой-нибудь безумный учëный. А Матвей тем временем решился прервать молчание и спросил: — Кстати, пирожков не хочешь? Могу тебе заказать. Маруся подняла на него голубые глаза и согласно кивнула: — Валяй. Только, чур, с мясом. Ты же знаешь, нам, волкам, мясо нужно. Мы же хищ-щ-щники! Матвей всë понял. В семье Убийволк по наследству от поколения к поколению передавалось проклятие оборотничества. При полнолунии из-за внутренних биоритмов срабатывали какие-то особые гормоны, присущие только оборотням и никому больше, а дальше всë весьма банально: редкие волоски на теле сменялись густой волчьей шерстью, уши становились заострёнными и треугольными, организм забывал, что такое прямохождение, и вставал на четыре лапы — разве что из копчика дополнительные хвостовые кости не вырастали. И всë-таки ей это не помешало осуществить детскую мечту и работать в милиции. Буквальный оборотень в погонах — какая злая ирония! Минуты через две официант, маленький, но удивительно юркий домовëнок, с которым Матвей расплатился на месте, поставил на стол ещë одну тарелку с горячими пирожками, на этот раз побольше — их туда вмещалось уже штук десять, на двоих. Рука Матвея уже было потянулась к ним, но потом еë остановила мысль: «Я ж даму угощаю, чего это я». — Так в чëм суть дела? Почему оно серийное, но как бы не серийное? — Потому что мы не можем найти никакой закономерности и не понимаем, по какому принципу преступник выбирает жертв. Совершенно разного возраста, рода занятий, по виду тоже не похожи и кровным родством не связаны, живут в разных уголках города. На месте преступлений тоже ничего похожего не было, методы разные совершенно: одного утопили, другого ножом по горлу, третьего вообще, похоже, удушили. Ну не за что ухватиться, ну мама рóдная, никаких совпадений. — А почему тогда они немного серийные? — закономерно спросил Матвей. — Это не совсем понятие серийного убийства, но всë же удивительное совпадение. Отпечатки пальцев подозрительно похожи. К тому же каждый месяц происходит убийство, начиная с мая. Ровно каждый месяц! Правда, дни разные получаются, но близко — в двадцатых числах. Но я не уверена, что это нас на что-то выведет. Я вообще, по правде сказать, ни в чëм не уверена. А люди гибнут... Тут она потупила взгляд, а Матвей осмотрелся и заметил, что, оказывается, почти всë кафе, до этого мирно занимавшееся болтовнëй и поглощением хлеба насущного, глазело на них, видимо, насторожившись на слове «убийство». Спутник виновницы переполоха решительно взял метафорического быка за его длинные и острые метафорические рога. — Так, Марусь, пойдëм отсюда. Думаю, летнее кафе — не самое подходящее место для таких разговоров. А вы чего смотрите, как будто на нас узоры есть и цветы растут? — обратился он к ошалевшей публике. — Мы тут любители детективов и обсуждаем новый роман Никанора Неписеца. Сюжет очень лихо закручен, почитайте, кстати, на досуге. Ну? Немая сцена по-прежнему оставалась немой, но оправдание для перестраховки было сказано — уже хорошо. Подхватив Марусю за руку и мимоходом подметив, что теперь она стала гораздо сильнее, Матвей резко направился к ступенькам, отделявшим террасу кафе от низкой тверской улицы с небольшими, но многочисленными ямками со скопившейся водой, в которой отражалось тающее, как горячее масло, закатное солнце. — Куда пойдëм? — поинтересовался он. — К полковнику Верхотурьеву, — тут же невозмутимо ответила Маруся. — Он тут этим делом занимается. У него спокойно переговорить можно будет, никаких подозрительных взглядов. Ну, разве что от самого полковника. — Так ты всерьëз решила меня в это вовлечь? — озвучил напрашивающийся сам собой вывод Матвей. — Мама рóдная, я тебя умоляю. В конце-то концов, ты у нас человек опытный, а в таком деле кого только не привлечëшь, лишь бы распутаться. — Ну ты даëшь... Наш человек, сразу видно. А нам куда к этому полковнику? — На улицу Ерофеева, тут неподалёку совсем, налево. И двое, переглянувшись, направились вдоль по улочке в ту сторону, где небо уже начинало приобретать оттенок свежего синяка. Воздух дышал прохладой вечера, а лешик из кафе всë никак не унимался, и радостная балалайка пела и пела, понемногу отдаляясь. «Неужели такие страшные преступления могут случаться в этом тихом, уютном городе?» — невольно подумал Матвей — и тут же дал себе утвердительный ответ, а это значило, что пора возвращаться к делу и не отвлекаться на пустяки. — Слушай, давай вот с чего начнëм, — продолжил разговор на ходу Матвей, — есть у тебя самой какие-нибудь подозрения? Ну там, может, среди ваших тверских мокрушники пошли? — Мокрушники, говоришь? — На несколько непропорционально большом лбу Маруси проступила морщинка как след от бурных процессов брожения мысли. — Нет, было бы слишком банально, во-первых, тут бы и глупее Верхотурьева справились на раз-два, а уж он тем более. К тому же совсем уж беспредельщиков стало мало, обмельчала порода убивцев, зато всë больше налëтчиков да щипачей, но они живут по понятиям и вроде как не собираются идти на мокрое. Подозрения... Сформировать бы их ещë, подозрения эти, но откуда им взяться, если ухватиться не за что? Найти нужно такую ниточку... — А двадцатые числа? — недоумевающе поднял бровь Матвей. — Чем не ниточка? Тут же что-то неспроста. — Что-то неспроста — это и я прекрасно понимаю. Но вот что именно? И почему? И зачем? И какой из этого следует вывод? — Может, лунный календарь? — предположил он. — Красиво и символично. Мол, наверх, к Луне же, отправляются. Может, какая-то из местных банд нечисти за такое ответственна? Маруся подняла на него непонимающий голубоглазый взгляд. — Может быть. Мы с полковником уже думали об этом. Вот только это ниточка, ведущая в никуда, потому мы еë и откинули. Ну правда, где здесь зацепка? Эти-то люди, невинно убиенные, так сказать, как с лунным календарëм связаны? — А что за люди? — Так, чую я, что всë описать сейчас не получится, — с усилием выдохнула она. — Пошли лучше, я к полковнику тебя отведу. Мы с ним близко знакомы на почве этого дела, он объяснит лучше. Мы с ним близко знакомы? Предчувствие вновь показалось из-за угла, и Матвей, сняв с головы картуз, принялся его теребить. — К полковнику, которому никто не пишет? Морщинка между Марусиными бровями, разгладившая было, снова обозначилась. — Мотя-я, — страдальчески закатила глаза она, — перестань со своим гаерством. Словом, я тебя к нему отведу. Объясню ему: так и так, мой друг, журналист, освещает борьбу с преступностью, может помочь дельным советом. — Были бы ещë эти дельные советы... — задумчиво прошептал Матвей. — Ну ладно, — продолжил он уже громче, — чего не сделаешь ради тебя, Маруська, по старой дружбе-то. Валяй, веди меня, Сусанин-герой. Посмотрим на твоего полковника. — Даже несмотря на предчувствие, плотно засевшее внутри и нервно оскалившееся, он старался придать последней фразе как можно более непринуждённо-шутливое выражение. Внезапно вспомнив о предчувствии, он сам тихонько усмехнулся: и как его так угораздило снова настолько быстро загореться новым расследованием? Ну, характер у него, конечно... Характер из той породы, что стерпит абсолютно всë, кроме долгой скуки. Предчувствие внутри развело руками, как бы со вздохом произнося: «А я же говорило...»