Упыри из Твери

«Петровка не видит, Лубянка не слышит, а я расскажу». — Журналист, Внутри Лапенко.

      Внутренний будильник Матвея всегда работал безукоризненно. Такова была специфика его работы: нужно быть бодрым и готовым ко всему независимо от того, спал ты три часа или девять. Он приподнялся на кровати, принадлежавшей некогда Марусиному брату Никите, который теперь уехал в Москву учиться в Жарптицынке, и огляделся. Сама Маруся дремала на соседней постели, накрывшись одеялом с головой. И ей, похоже, было совершеннейше плевать на то, что скоро им ехать на место преступления. — Марусь, — прошептал Матвей ей в ухо, — вставай уже, ранняя пташка моя. Она в ответ на это только заворчала и перевернулась на другой бок. Матвей подошёл к кровати с другой стороны, снова нагнулся и уже громче произнëс: — Приëм, приëм, я первый, как слышно? — Приëм, приëм, — пробормотала та сквозь сон. Проверка на профдеформацию сработала. — А, это ты, Мотька... А что случи... Мама рóдная, точно, забыла совсем! — Она открыла глаза и приподняла голову. Рыжие кудри, обычно собранные в хвост, а теперь распущенные, за ночь свалялись и напоминали птичье гнездо. Впрочем, Матвей подозревал, что у него на голове творится такой же бардак. — Так, нам через полчаса выходить. Умывание, зарядка, быстрый перекус, одеваться — и на выход! — произнëс Матанин практически командным тоном и, потягиваясь, вышел из комнаты, из которой ещë раздавалось Марусино «да иду я, иду». Кухня в квартире семейства Убийволк была небольшой: там наверняка не поместилось бы больше трëх человек. Убранство тоже даже отдалëнно не смахивало на царские палаты: холодильник, недовольно шумящий, стол, три табуретки, газовая плита с двумя конфорками, раковина, приземистые шкафы для посуды (на одном из них пристроилось радио, которому было лет минимум двадцать) и прикрытое шторами окно, из которого лился тëплый утренний свет. Но всë это в совокупности создавало ощущение уюта и спокойствия и чем-то напоминало Матвею квартиру, в которой он рос, в городке посреди оренбургской степи. Включив радио, Матвей приседал то на левую, то на правую ногу и глядел в окно. Разномастные дома — от старичков довоенной постройки до относительно новых брежневок — смотрели на него в ответ сонными стеклянными глазами, в которых отражалось солнце. Автомобили уже оживлëнно сновали по дороге; куда-то стремительно пронëсся мотоцикл, следом за ним — запорожец, из которого играла песня из «Нотр-Дама», застрявшая у Матанина в голове и долго ещë не выходившая оттуда. Но тут по радио начали передавать новости, и всë внимание Матвея обратилось к приëмнику. — Этой ночью в Твери на автозаправке на улице Королëва произошло возгорание. Около двух часов ночи загорелись деревья и трава. Работник автозаправки Синюшкин вызвал пожарную службу только спустя пятнадцать минут после начала возгорания. Та оперативно среагировала, благодаря чему пожар вскоре был ликвидирован, огонь не успел перекинуться на постройки, люди также не пострадали. Упомянутый ранее Синюшкин утверждает, что за несколько минут до происшествия слышал голоса и птичьи крики неподалёку от заправки, затем заметил яркие искры с неба, которые, по его словам, и подожгли бензин. Впрочем, причина возгорания по-прежнему неизвестна. А сейчас передаю слово Николаю Хендехохову с прогнозом погоды... «Да-а, неладно что-то в датском государстве, — пронеслось в голове у Матвея, пока он уже привычно разминал ещë не пришедшее в себя тело. — Ведь приехал в древний город с красивой архитектурой в надежде развеяться и культурно обогащаться... А тут — вот те нате, хрен в томате: три убийства за три месяца, так ещë и пожар случился, стоило мне приехать. Какие странные дела у нас в России лепятся! А вот откуда там птичьи крики и искры с неба? Ведь наверняка что-то нечисто. Во всех смыслах. И с этой серией тоже что-то нечисто: подполковник этот (тьфу ты, полковник) говорил, что отпечатки там вроде как лап. Они могут быть связаны. Есть, интересно, в этом датском государстве, будь оно неладно, подпольные сообщества оборотней и волколаков?» И только тут самая нужная в данный момент мысль соизволила посетить голову гостя квартиры: думать надо будет на месте преступления, необходимо быстро закинуть в рот что-нибудь, растормошить Маруську и бежать. Стремительно открыв дверцу холодильника, Матанин попятился назад. Лëжа на одной из полок, на него таращился крохотный, не больше шестидесяти сантиметров, дедок с густой лохматой бородой, в потëртой шубе, которая была ему явно велика и доходила до колен, и берете десантника (явно украденном у старшего Убийволка) с красной звездой. — А я не понял, а что Вы делаете в моëм холодильнике? — негодующе просипел домовой. А в том, что это домовой, сомнения не было. Правда, они существа теплолюбивые, гораздо охотнее гоняли бы тараканов за плитой и не кутались бы в сто одëжек, а расхаживали по дому в детских трусах и майке-алкоголичке. — А Вы что тут делаете? — ответил Матвей, всë ещë удивлëнный. Между прочим, обратиться к домовому на «Вы» — тоже нечто из ряда вон выходящее. В большинстве случаев они живут в квартире на правах прислуги без возможности что-то изменить, их упорный труд оплачивается лишь молоком и хлебом (и то у тех, кто не отрицает их существования), отношение к ним соответствующее. Матвея это всегда возмущало, а вот других, похоже, нет, и те искренне удивлялись, когда обиженная лохматая тварь посреди ночи стучала половником по батарее или прятала какую-нибудь вещь, а потом наблюдала, как люди переворачивают весь дом вверх дном в попытке еë найти. Матанин старался, чтобы его невольный сосед не находился в таком бесправном положении: там, в съëмной холостяцкой однушке в столице Урала, он был не личным слугой, а приятелем и собеседником, с которым можно даже ужин разделить, вдобавок хозяин всячески старался не мусорить, чтобы домовому было легче убираться. Потому обращение на «Вы» для него было уже чем-то привычным. — Я тут живу! — возмутился домовой, откручивая крышку бутылки с молоком. — А Вы-то что делаете, милчеловек? Вы хотите кушать? Я Вас не помню! — Я Вас тоже. Я тут гость. — Обернувшись в сторону спальни, Матвей крикнул: — Марусь, ты почему домового в холодильник запихнула? Он же замëрзнет там! — Чего-о? — послышалось оттуда. — Домовой, говорю, у тебя в холодильнике окоченеет, а там недолго и загнуться! Судя по шлëпанию домашних тапочек по паркету, Маруся всë-таки соизволила встать и направлялась к тому, кто заставил еë это сделать. — Мама рóдная, это ж Пахомыч, он живëт у нас в холодильнике, шлимазлик ты этакий, — авторитетно ответила хозяйка квартиры. — Он у нас жары не любит, зимой только заходит в холодильник, а летом постоянно тут обитает. Странный какой-то, но такой есть. Вдобавок здесь еды больше, а его хлебом не корми, дай хлеба поесть, пардон за тавтологию. — Понятно, — кивнул Матанин. — Слушай, Марусь, я тут ещë об одном событии узнал. Сегодня ночью. И тоже, по всей видимости, сверхъестественного происхождения. Как поедем с этим... Гутаровым, можно будет у него спросить подробности. — Ау-у, — послышалось у него над ухом. Пахомыч протягивал им с Марусей открытую банку килек в томате. — Не желают ли баре откушать? — Благодарствую, потом откушаем. Прихватим лучше что-нибудь с собой. Время не ждëт, знаете ли.

***

      Пока автомобиль, уважительно пропускаемый другими водителями, вздрагивая и подскакивая, мчался по Заволжскому району древнего города, Гутаров без умолку трещал. В этом они с Матвеем были родственными душами. Схема, по которой Матанин вëл разговор, была уже отработана: начать стоило с чего-нибудь отвлечëнного, затем постепенно перейти к нужной теме, а когда наконец до неë доберëшься, вслушиваться внимательно, но виду не подавать, продолжать делать вид, будто спросил невзначай. С более догадливыми, впрочем, это работало хуже, зато с Гутаровым прошло на ура. Коренастый блондинистый паренëк в измятом кителе, немногим старше Матвея, глядел на дорогу лучистыми васильковыми глазами и громко, с чувством и крайне многословно отвечал на расспросы журналиста. Всë началось с вопроса о том, как долго он тут работает, и «младший лейтенант, мальчик молодой» вывалил на собеседника всю свою биографию, начиная с детского сада, пожаловался, что на его работе, да ещë и при его звании, нельзя пить, а потом поинтересовался, за какой клуб болеет Матвей. Стоило ему, с забитым булкой ртом, поглаживая кобуру с пневматическим «Parabellum» внутри (как раз недавно получил лицензию), ответить, что за «Спартак», как блеск во взоре Гутарова потух, он обиженно процедил: «А-а, спартачи... А я за “Динамо”», — и надолго замолчал. Видимо, хоть он и чувствовал себя оскорблëнным, но в ссору ввязываться не намеревался. Молчание длилось несколько минут и прерывалось взвизгами Маруси, всë это время глядевшей в окно: «О, Мотя, гляди, собачка побежала!» или «Моть, Моть, ты видел, какой там голубь на проводах? Как он смешно чешется, мама рóдная, я не могу!» Кое-как разговор удалось восстановить, и он перешëл на то, что происходило в последние месяцы. Гутаров сообщил всë так же пространно: — Ну, ты же слышал наверняка, братан, — «братанами» у него звались все, независимо от пола, — слышал про три убийства. Ну, этот, как его, то ли Шпунтик, то ли Шмендрик, то ли ещë как-то, он ещë забегаловку держал на втором проезде Нестерова, я сам к нему заходил пару раз... А-а, вспомнил, Шпиндельсон Абрам Самойлович, царствие ему небесное! Или какое там у них царствие, хрен их знает. И так вот, братан, там после того, как Абрамка дуба дал, выезжал наряд. А в наряде был мой приятель, Володька Небалуйков. И вот мне Володька рассказывает: приехали они к его дому, подымаются по лестнице, в квартиру заходят, а там — етить твою матушку! — все стены обожжены, как от взрыва, причëм не простого динамита, а тротила какого-нибудь, не меньше, окна выбиты... А в соседней комнате, которая не пострадала, этот на диване разлëгся, всë равно что спит, а горлышко-то перерезано. Обожжëнные стены и выбитые стëкла. Зацепка неплохая, очень неплохая, — размышлял Матвей, крепко сжимая камеру. Да и опять-таки, если вспомнить ночное происшествие на заправке, можно провести определëнные аналогии. Если такие следы найдутся и у дома мадам Афалинской, можно будет объявить это modus operandi преступника или их группы и, уже исходя из этого, искать. Только не совсем понятно, что могло оставить такие повреждения. А главное — с какой целью. Логически мыслящий преступник наверняка не стал бы привлекать к себе лишнего внимания, работал бы без шума и пыли: тихонько пробрался в дом через окно, достал ножик, зарезал, замëл следы — и валить оттуда поскорей. Этот, видимо, любитель эффектов. Хотя... это могло быть окно в Навь или Славь — родные миры духов, бесов и нечистых существ. А точнее, след, от него оставшийся. Однако чаще всего они не производят такого эффекта. Значит, если это и окно, то оно должно быть огромной силы, чтобы в него прошло больше десятка человек или какое-либо чрезвычайно могущественное существо, а таких можно было пересчитать по пальцам. А может, покойничек-то никакой не невинно убиенный агнец, а вовсе даже самоубивец. И сидит он теперь на том свете, в котле варится и ржëт, как молодой жеребец, над ними, идиотами, ищущими виновного. Кто знает, кто знает? — Моть, смотри, там гуси пошли! Настоящие! Гуси, гуси! — послышалось восторженное сопрано Маруси, и «Моть» почувствовал, как его трясут за широкие плечи. Притом ощущение было такое, словно это тот подполковник за них схватился. Да уж, если вдуматься, взглянешь на старшего сержанта Убийволк — хрупкая, худенькая, слабая на вид, но раз она даже друга с такой силой трясëт, то не приведи Господь столкнуться с ней в рукопашном бою. Впрочем, Матвей тоже в этом смысле представлял собой тот ещë сюрприз для противника: года три назад в драке с телохранителем пресловутого хрюминского губернатора Кряковского он выиграл со счëтом 1:0, уложив на лопатки огромную груду мышц под названием «секьюрити». Это было ещë одно доказательство того, что любой может на самом деле быть не тем, чем кажется или старается казаться, — один из важнейших принципов в той области, которую оба они с Марусей избрали делом всей жизни. Словом, растормошëнный Маруськой, Матвей вернулся в реальность. — Ты что, гусей никогда не видела, Марусич? — буркнул он, на что та ответила: — Видела. Просто констатирую факт, что там гуси. Вместе с гусями за бортом жëлтой субмарины с мигалкой потянулись и двухэтажные дачные домики: начинался посëлок Вагонников. Из приëмника нëсся «Нотр-Дам», который в последние два года играл из каждого утюга. Гутаров по-прежнему тараторил что-то, обращаясь к пустоте. И без того кривая дорога ещë сильнее искривилась, обзавелась трещинами, кочками, бугорками и ямами. Как сообщила Маруся, здесь в частном доме жил муж мадам Афалинской, член наблюдательного совета местного вагоностроительного завода. Что она забыла у простого рабочего этого же завода гражданина Чернодрыщенко, снимавшего у них комнату на втором этаже дома, было тайной, покрытой мраком.       Когда молчаливый водитель наконец припарковал автомобиль, глазам Матвея предстал не слишком отличающийся от остальных двухэтажный домик. Тут, на Первой улице Вагонников, где сейчас царили тишина и спокойствие, несколько дней назад был убит человек — и этот контраст настораживал гораздо больше. Гутаров, Маруся и Матвей вылезли из машины. Естественно, полностью восстановить обстановку, бывшую здесь 24 июля, было невозможно: по крайней мере тело уже в морге, но в целом можно было представить, как всë происходило. Меловой силуэт начинался на заборе и заканчивался на земле, где наполовину стëрся; можно было бы подумать, что она просто устала и прилегла тут, только вот, судя по нему, шея была свëрнута и наклонена в одну сторону, как иногда бывает у паралитиков, а кисти рук — неестественно напряжены и сжаты. — Тут вот она лежала, — объявил Гутаров с таким видом, будто собеседники этого сами не заметили. «И неужели в нашей доблестной милиции таких держат?» — усмехнулся про себя Матвей, нажимая на звонок на заборе, а вслух поинтересовался: — Послушайте, товарищ младший лейтенант, а скрытые камеры здесь установлены? — Да должны быть, братан, — ответил тот со своей обыкновенной небрежностью. — Только не факт, что они тут работают. — А почему не факт? Неужели за этим не следят? — вырвалось у Матвея, и квадратное лицо Гутарова недоуменно вытянулось. — Нет, следят, конечно... просто именно в этом районе они... обычно работают с помехами. То ли аномалия какая-то, то ли ещë какая-то хрень, только тут, братан, нечисти много скопилось, видимо. — Вы же охотники на нечисть, еë бы хоть как-то контролировали, раз так, — возразил Матвей, сложив руки на груди. И вот здесь всегда не лезущий за словом в карман Гутаров замялся и растерялся. — Ну... мы... контролируем... чтобы они не слишком... но ты же, братан, знаешь, какие твари эти нечистые... по-любому лазейку найдут и начнут вредить... нрав у них такой. Натура, понимаешь. — Нрав, значит. — Внутри у Матвея всë понемногу вскипало. Всë же рассуждения о том, какая гадость эта ваша нечисть, до конца правильными не были: да, значительное их число представляли опасные создания, но было среди них много и мирных, дружелюбных существ, таких, к которым стоило только относиться достойно, как к равным — и они не имели бы никакого намерения причинять вред людям. Он и сам это знал не понаслышке: много раз общался с лешими, водяными, водяницами и берегинями, даже кикимору на даче хорошей знакомой Шурочки Кренделькевич удалось уговорить не пакостить. А тут это, по всей видимости, ещë и служило прикрытием халатности милиции. Но, конечно, жираф большой, ему видней, а ты, журналюга, не в свои сани не садись, всë равно не влезешь. Впрочем, пока важнее было другое: тут не до выяснения отношений, надо разузнать, что в этом запутанном деле к чему. Как раз в это время калитка открылась с лëгким, едва уловимым скрипом, и блюстителей закона встретил стройный, плечистый, прямой, как струна, молодой человек (на вид их с Марусей ровесник) с чуть отдающими в рыжину русыми волосами, аккуратными усами и римским профилем, правда, невысокий и немного лопоухий, в цветастой рубашке и шортах. Если уж это Чернодрыщенко, то сразу становилось понятно, что в нëм нашла Маргарита Николаевна. — Утро доброе, — откашлявшись, произнëс он подхриповатым прокуренным басом. — Вы всë по тому же поводу, начальнички? Так, заставляет насторожиться уже само обращение. Оно явно выказывает пренебрежение к милиции, а значит, больше вероятность того, что у него с ней были или есть проблемы. — А Вы, как я понимаю, гражданин Леонид Васильевич Чернодрыщенко? — начала Маруся. — Аз есмь, — ответил тот. Маруся и Гутаров молча показали удостоверения и ордер на обыск, и гражданин Л. В. Чернодрыщенко (далеко не чëрный и далеко не дрыщ) выжидательно уставился на Матвея, видимо, приняв его за милиционера в штатском. Взгляд его карих с прозеленью глаз был, как у подполковника, хищный и подозрительный, но здесь в совокупности с закушенной губой и ухмылкой создавалось впечатление самодовольства и презрения. А ещë он долго смотрел прямо в глаза. Слишком долго, словно глядел куда-то сквозь них, сквозь самого Матвея. Так часто смотрят психопаты. Но, во-первых, психопат — не всегда поехавший маньяк, каким его показывают в культуре, а если он высокофункциональный, то может быть и законопослушным гражданином. Во-вторых, это было бы слишком простым решением загадки: будь всë так легко, местные охотники на нечисть уже давно бы его задержали и довели дело до суда, им бы его помощь точно не пригодилась. Тут всë гораздо запутаннее. — Я по части фото- и видеофиксации, — на одном дыхании произнëс Матанин. — Понятно, вроде оператора. Извиняюсь, конечно, за такую неудобную ситуацию. — А где хозяин дома? — спросила Маруся, на что Леонид, тяжело — как заметил Матвей, непритворно тяжело — вздохнув, ответил: — Эрнест Ефимович сейчас на работе, а у меня двухнедельный отпуск, пришлось пожертвовать майскими шашлыками. Специально отпуск взял, когда услышал, что здесь произошло. А вот Эрнест Ефимович — человек принципиальный, он хоть и горевал, но скоро в себя пришëл — и на завод. Хотя жена вроде его, а не моя, и для меня вроде бы просто хозяйка дома, я с ней ничего общего не имею. «Не имею», — подметил Матвей. Хороший знак. Если бы именно он убил мадам Афалинскую, с большей вероятностью говорил бы о ней в прошедшем времени. А так она будто по-прежнему присутствует в доме. Впрочем, подозрений снимать с него нельзя — он, возможно, искусный актëр, который знает об этой особенности и просто водит их за нос. — Ясно, — отозвалась Маруся. — Но, может быть, Вы нас уже впустите? У нас, видите ли, нет намерения разговаривать с Вами через калитку. — Вас понял, начальник, — прохрипел Чернодрыщенко, иронически-гостеприимным жестом приглашая борцов с нечистью на участок. И тут Матвей заметил подозрительную деталь в его облике: на его шее был маленький серебряный крестик на цепочке, но, что удивительно, перевëрнутый. И он явно не мог просто так завернуться. Матвей никогда не был сильно религиозным человеком и не имел желания ударяться в эту область, просто в мире, наполненном духами и нечистой силой, абсолютное неверие было бы просто попыткой спрятаться от действительности за стеной рационализма: законы этого мира были прямо противоположны привычному. Сейчас этот вопрос был первостепенным: искажëнные священные символы — знак того, что человек связался с потенциально опасной нечистью, а это уже заставляло насторожиться. Так всë-таки, любезный Леонид Васильевич, верить Вам или нет? Лучше не верить. Верить на слово нельзя никому, пока не будет доказано противное. Участок встретил «начальников» и примкнувшего к ним журналиста аккуратным яблоневым садом и недавно скошенной травой, от которой ещë веяло ни с чем не сравнимым запахом. Проходя по протоптанной тропинке, Матвей подмечал про себя, что с виду в доме ничего подозрительного не было. Никаких тебе выбитых окон и подпалëнных стен. Тишина и покой. И вот это как раз заставляло насторожиться сильнее, чем если бы там что-то обнаружилось. Конечно, будь это обычная серия убийств, этим бы занималась не просто милиция, а угро или следственный комитет, но у борцов с нечистью структура была упрощена. В советское время они были частью местного угрозыска, но с падением шестой части суши были на пять лет присоединены к обычной милиции: никакого смысла бороться со сверхъестественным во времена, когда люди заряжают воду у экранов, не было. А после возникновения засекреченного Министерства паранормальных явлений при правительстве наспех сформированные подразделения взвалили на свои плечи все возможные функции. Требовались новые реформы, но министр Воробейников с ними не спешил, так как Минпаряв был занят разработкой отдельных статей Уголовного кодекса в отношении преступлений, связанных с нечистыми существами или ведунами. Процессия с Чернодрыщенко во главе оказалась в пахнущем засушенными травами коридоре, который временный хозяин дома гордо объявил сенями. Проходя в гостиную комнату и снимая с головы извечный картуз, Матвей обернулся и заметил, как Леонид Васильевич поднимается вверх по деревянной лестнице, наступая на носки. «К себе пошëл. Только что там у него наверху? А может, не к себе, а на чердак. А чердаки — места загадочные. Помню, у Шурочки на даче зашëл на чердак, а там кикимора домашним голубем ужинает. Чернодрыщенко этот, конечно, подозрителен, но стоит помнить: чаще всего первый и самый очевидный подозреваемый может пустить нас по ложному следу. Тень отбрасывает, в зеркале отражается, а чересчур долгий взгляд — это не показатель. Но на всякий случай...» Отделившись от Маруси и Гутарова, вслед за Леонидом Васильевичем, включив камеру (сейчас при нëм была любительская: профессиональная гораздо более громоздкая) и держа еë перед собой, молчаливо проследовал Матвей. Шëл он плавно, с лëгкостью и ловкостью — походкой оператора, как это звали в студии Сто первого канала, а чтобы не создавать лишнего шума, порой перешагивал через ступеньку. И действительно, на втором этаже Чернодрыщенко задержался ненадолго, только глянул вниз, не лезет ли кто за ним. Матвей, замечая, что его рыжеватая голова начинает поворачиваться, перемахнул через перила (хоть тот наверняка успел увидеть, как взлетело в воздух что-то большое и тëмное) и повис на левой руке, почти касаясь ногами пола в силу своего высокого роста и того, что не успел далеко забраться, вовремя подхватив правой камеру и взяв еë под мышку. Леонид ещë с полминуты, нахмурившись и напряжëнно вглядываясь, стоял так, а затем развернулся, решив, видимо, что ему показалось. Матанин, повторяя про себя мантру «только бы сейчас Маруська не пришла и не застукала, только бы не застукала», подтянулся на руках и вновь перелез через перила. На дисплее камеры показался пол второго этажа, а на нëм — волосатые ноги Чернодрыщенко в домашних тапках. Сейчас он забирался по стремянке к крошечной дверце в потолке, ведущей — всë-таки Матвей не ошибся — на чердак. Со стороны, подумалось Матвею, это всë, наверное, смахивает на съëмку дикого зверя для воскресной передачи. «А сейчас, дорогие зрители, мы наблюдаем за тем, как молодой самец вида хомо сапиенс забирается в своë логово, — иронично прокомментировал внутренний голос. — Посмотрите, как он ловко хватается передними лапами и как смешно переставляет задними! Дикая природа поистине удивительна!» Леонид четырежды постучался, и дверца, скрипнув, открылась — Матвей заметил, да и камера засняла, как с внутренней стороны показались необычайно длинные костлявые пальцы с острыми ногтями. Далее произошëл диалог следующего содержания: — Слушай, тут, это, фараоны заявились. — Надо же, не «менты», не «мусора» или «легавые», а «фараоны», от которых веет чем-то из позапрошлого столетия! Им бы было лестно. — Знаю, видел. — Голос с чердака был высокий, тонкий, почти женский и на удивление скрипучий. — И что дальше, мне через окно выпрыгивать? Аллé, гараж, там же солнце яркое. И меня кто-то точно увидит. Да и что-нибудь себе сломать как-то не катит, и без того в чëм душа держится, братки хоть как-то посильнее. — Ну, не знаю, в окно в другом смысле прыгни тогда. И прихвати с собой эту дрянь, уже весь чердак загадила, мать еë перемать. — В речи Леонида местами проскакивал южный выговор, из-за которого слова разбирать было трудно. — А это она духоты тутошней не выносит. Эта дрянь, как ты еë называешь, простора требует, она птица вольная. — И в его резком трескучем теноре промелькнули нотки какой-то нежности. — Да сделаем мы этой птице волю, простор и прочие прелести жизни, только пусть мой чердак в авгиевы конюшни не превращает. И запас сырого мяса у меня не бесконечный. Тикай скорее, вечно я тебя крышевать не могу, понимаешь ли. — А куда мне, собственно, тикать? — прозвучало бурчание с чердака. — Да хоть к кому, у нас малин немало. Хорош уже тут ошиваться. Вот Рита, она же из-за твоих пострадала. Не удивлюсь, если и Эрнеста Ефимыча прихлопнут. Пора уже, по-моему, с этим покончить. Жмуры мне в любом виде не нужны, но, ей-богу, лучше бы муженька еë замочили! — Лëня, дорогой, не делай мне на нервы. С Ритой, признаю, вышло погано, но... что теперь поделаешь? Ей, может, лучше будет на том свете. И вот на этом месте Чернодрыщенко тяжело задышал и повысил голос: — Вот не надо так говорить. Я жмуров не люблю, но могу и сам прибить. Ты ведь, дохляк, только с братками сильней меня, а пока сидишь один в своей каморке папы Карло, сила за мной. В общем, небезопасно тут стало, могут и сюда нагрянуть. Делай уже окно, а следы я как-нибудь замету, за это не бойся. «Нет, нет, разгадка не может быть так близко, иначе подпо... ой, тьфу, полковник и иже с ним уже давно бы всë раскрыли! Всë должно быть намного сложнее и запутаннее!» Но, тем не менее, камера покорно записывала разговор, и с каждым словом оставалось всë меньше сомнений. Там, на чердаке, какая-то тварь, которая прямо или косвенно связана с по крайней мере одним из убийств. Или убийство произошло как раз из-за того, что кто-то хочет добраться до этой твари? В любом случае, Чернодрыщенко действительно нечист и скрывает еë, а она может быть потенциально опасна. И «окно»... портал в Навь? От неожиданности Матвей, прижав к себе камеру, будто щит, попятился назад и неловко шагнул на нижнюю ступеньку, отчего она скрипнула. Чернодрыщенко высунул свою красивую точëную голову из двери и оглянулся на него. И вновь пристально посмотрел ему прямо в глаза, как бы силясь просверлить его и добраться до нутра. У многих от такого взгляда пошли бы мурашки, да и Матвею стало некомфортно, но он и не такое видел, поэтому тут же начал разговор: — Второй этаж нам тоже обыскать надо. Потом ещë с Вами, товарищ Леонид Васильевич, побеседуем. А что там за голос был, позвольте поинтересоваться? — Уже с домовым поговорить нельзя, — мгновенно нашëлся подозреваемый. Удивительно, как он молниеносно врëт. И глаза всë так же прямо и открыто смотрят, будто этот ответ уже был заранее подготовлен. Матвей секунд пять держал паузу, а затем, скрестив на широкой груди руки, саркастически улыбнулся и произнëс: — Обманываем следствие, дорогой мой товарищ? Мы ведь знаем триста седьмую статью? Не хотим пять лет исправительных работ? — Не хотим. Но ведь и Вы обманываете, — последовал ответ, и Матвей впал в ступор. И действительно, в чëм, в сущности, разница между его ложью и ложью Чернодрыщенко? И почему он внутренне оправдывает себя и осуждает его, если различий никаких? Это же лицемерие, не иначе. — Ведь Вы за мной подслушивали, да? — Слушайте, давайте сохраним это в тайне, — принялся уговаривать его Матанин. — Я поначалу принял Вас за убийцу, но понимаю, что дело тут совсем другое: Вы кого-то скрываете там, на чердаке. Итак, я никому не говорю об этом, а если на этот счëт появятся подозрения, обеспечиваю алиби. А Вы, — полушëпотом прибавил он, — следите за этой неведомой креатурой и не допускаете, чтобы она что-нибудь накреатурила. Ферштейн? — Допустим, ферштейн, — чуть подумав, согласился Леонид, протянул Матвею свою сильную руку, и тот без колебаний пожал еë, хотя по спине всë равно пробежал холодок. Съëмка дикого зверя закончилась чем-то похожим на сделку с дьяволом. — Прекрасно, просто прекрасно, дорогой мой товарищ. — И журналист направился вниз по лестнице. Он уже знал: Чернодрыщенко вновь будет врать на допросе и ни словом не обмолвится о том, кто скрывается там, в метре с небольшим над головой Матвея, и как оно связано с убийством мадам Афалинской. А сам Матвей будет молчать, потому что не привык нарушать слово... Но ему ведь нельзя только говорить об этом, а видео показать можно, и при этом не будет никакого обмана. Всë складывалось как нельзя лучше. А пока — продолжаем обыск вместе со старшим сержантом и младшим лейтенантом. Итак, он уходил от разгадки. Но уходил не с пустыми руками. «И днëм и ночью лишь она передо мно-ой!» — в три голоса заревел приëмник на подоконнике, и Матвей, мысленно выругавшись, треснул по нему кулаком.