Don't give up Sinderella

«Влюблённость… Это волшебное чувство невесомости, следующее за тобой, куда бы ты ни пошёл. Я твёрдо уверен, что чувство влюблённости может быть лишь в юности, когда все мы невинны и чисты. Дальше может быть симпатия, увлечение, любовь. Но влюблённость — она только в юности», — мечтательно глядя в потолок, рассуждал отец Джонни, когда узнал, что сын влюблён. Тогда мистер Карр ещё не знал, кто похитил сердце его Джона, и фантазировал, как будет подсовывать ему презервативы тайком от матери, строгой католички, не признающей секс до свадьбы. Но о сексе Джонни не думал. Куда там! Ему в принципе было неловко размышлять об этом всём, и он ни за что не признался бы отцу, если бы тот не заметил, что сын берёт в школу два перекуса, вместо одного. — Кого-то подкармливаешь, ха? Дело хорошее. «Ещё бы», — супился Джон, представляя, какой разразится скандал, если он расскажет, что таскает бутерброды не какой-нибудь дочке местного пекаря, а сыну полицейского, мистера Уильямса. Большого человека, между прочим, только вряд ли отца это утешило бы. Джей-Джей. Так его звали в школе, ведь всем крутым парням нужно звучное прозвище, которое подчеркнёт, что они самые-самые. Спортсмены, отличники, красавчики и так далее. Но Джонни было плевать, каким Джея видит школа, ведь для него он был той самой влюблённостью, о которой с удивительной поэтичностью рассуждал отец. До начала выпускного класса они редко пересекались, но на химии Джей всегда садился с Джонни. — Ты просто чёртов гений! — сказал однажды Уильямс. Джонни скромно улыбнулся и стал заниматься химией с ещё большим рвением — чтобы остаться гением и не потерять Джея хотя бы на этих занятиях. Но он и не торопился теряться. Вряд ли у него была романтическая симпатия, из-за которой сердце Джонни тревожно замирало, когда в коридоре лишь слышался голос Джея, но дружеское влечение было наверняка. Сначала они, обсуждая опыт на лабораторной, пошли вместе обедать, потом, на следующий день, Джонни принёс Джею статьи о химических реакциях, которые показались ему интересными (тем, что их можно было воспроизвести в домашних условиях), и вот уже школьная звезда проводит половину перемен не со своими популярными дружками и не с Кортни, его вроде как девушкой, а с Джонни. Тоже отличником, немного спортсменом (он занимался плаванием), но совсем не звездой. Джонни был тихоней, которого обычно не трогали, а дружба с Джеем просто добавила ему несколько баллов в глазах общественности. Но не в глазах Кортни. Буря зрела тихо, но не зря говорят, что обычно кусает лишь та собака, что не лает. Они, как часто бывало в последние месяцы, после учёбы сидели на траве недалеко от футбольной площадки. Иногда Джей тренировался, а Джонни ждал, когда он закончит. Джей часто смотрел на скамейки, словно боялся, что он уйдёт, но Джонни не уходил, потому что нигде ему не могло быть лучше, чем рядом с Джеем. — Ты проводишь с ним больше времени, чем со мной, — заявила Кортни к концу года, видимо, набрав достаточно доказательств, что между ними не просто дружба. И где она только их взяла? Даже Джонни был в этом не уверен. У них иногда случались моменты, от которых у него кружилась голова, которые он долго вспоминал перед сном, кусая губы и улыбаясь. Но что особенного в прикосновениях и чуть более крепких, чем стоило бы, объятиях? Очевидно, и Джей не видел в них ничего страшного — поэтому позволял их себе. Но существовала другая сторона, о которой Джонни не знал. — А ещё твой телефон… — она кивнула вниз, к карманам Джея, и тот виновато посмотрел на Джонни. — Я видела вашу переписку! — Нашу? — нахмурился Карр. — Но у нас не было никакой переписки… В голове немедленно сложилась неприятная картина: Джей разыграл его. Он с кем-нибудь поспорил, что соблазнит ботаника, и теперь Джонни осмеют на всю школу. Он беспокойно отодвинулся, но Джей, глядя на него, помотал головой, а потом встал и, сжимая кулаки, подошёл к Кортни. — Не лезь, это не твоё дело. — Не моё? — возмутилась она, упирая руки в бока. — А чьё же? Я ведь твоя девушка. Только вот беда: на меня у тебя не стоит, а на него стоит. Джонни взволнованно встал. — Заткнись, — процедил Джей сквозь зубы. Если бы Кортни была парнем, наверняка ударил бы — с ним боялись связываться, потому что он мог побить и отвадить любого болтуна. Но средств борьбы против девушек у него не было, и Кортни об этом знала. — А то что? — А то я тоже найду, что рассказать о тебе, — глядя ей в глаза, пригрозил Джей. — Тот эпизод в лагере — помнишь? Я отлично помню. И у меня есть фотографии. Да-да, я не удалил — знал, что против такой, как ты, они пригодятся. А что есть у тебя? Личная переписка, полученная незаконно? Я уже могу написать на тебя жалобу. Как думаешь, кого послушают: сына полицейского, надежду школьной команды по футболу, или сплетницу, от которой страдает половина её знакомых? Пошла вон, — прошипел он, и на этом конфликт мог бы закончиться, но он, к сожалению, только начался. Джей ничего не сказал Джонни. Едва Кортни отошла на несколько шагов, он рванул вперёд, почти сбежал, оставив Джонни в пугающем непонимании. Что за переписка? С кем? Что в ней, раз Джей так разозлился, что об этом могут узнать? Что-то о Джонни, вероятно, но почему Джей ничего не объяснил? Когда Джонни вернулся домой, его встретил отец. Он тоже ничего не объяснял — лишь дал разуться, а затем взял за ухо и толкнул в подвал. Чтобы мать не слышала крики ребёнка, которого наказывают за то, что он не такой, как всё. До конца школы отец, как он сам это называл, пытался из сына «выбить дурь», настаивая, что ориентация может быть лишь одна, а все отклонения — ошибка, которую надо исправить. И он верил, что может. Методично, с каждым днём избивая Джонни всё более жестоко, он чуть ли не с порога тащил его в подвал, в котором Джонни ещё долго оставался лежать, не понимая, за что именно он страдает. За слухи? За репутацию семьи? За ориентацию, которая никак не касается его отца? За что? Ответа не было даже у мистера Карра. Может, он злился, на сына, способного их опозорить, а может, на себя — отца семейства, который вырастил под своей крышей гея. А может (в самый смелых фантазиях Джонни), его злила собственная беспомощность: мистер Карр злился на общество, устои которого он не может исправить; он злился на то, что сын будет страдать с такой ориентацией как со страшным диагнозом, который примут не все — поэтому он выбирал старые добрые побои, пытаясь наказать за саму ситуацию хоть кого-то. Но они не помогали, лишь оставляли на теле и душе шрамы. Удивительнее всего для Джонни была позиция матери: насколько могла, она защищала сына. Вряд ли религия нашла бы оправдание, но материнское сердце плевало и на неё, и на гнев мужа. Когда мистер Карр угрожал, что выгонит Джона из дома, миссис Карр всегда становилась на его защиту, и отец быстро успокаивался. Вероятно, из-за того, что в глубине души он любил сына — просто не мог его понять, и это раздражало ещё больше, чем ориентация. Видимо, за нежелательные слухи влетело и Джею (вряд ли от родителей, скорее от других учеников, от которых зависела его репутация), потому что их история закончилась в тот день, когда Кортни якобы поймала их с поличным. Так говорила школа, но Джей всё отрицал. — И что же мы делали? Пускай расскажет. Но рассказать ей нечего. Ничего не было и не могло быть — с чего бы? Действительно. С чего бы? Джонни не знал, что за переписка пробудила гнев Джея, но это стало для него неважно. Он мог бы рассказать обо всех прощаниях, когда Джей обнимал его, интимно утыкаясь носом в плечо и делая робкий, еле заметный вдох, вспомнить все разы, когда Джей брал его руку, чтобы привлечь внимание, но отпускал не сразу — но Джонни был так разочарован трусостью Джея, что игнорировал всё и всех. Ничего не было. Ничего не произошло. И с этой мыслью Джонни дожил до университета. Но там он познакомился с Чарли.