Глава 3: 3 февраля 2008
14 февраля 2023 г., 13:01
Гермиона открыла глаза. А затем мгновенно закрыла их со стоном.
— Как ты себя чувствуешь?
Гермиона нахмурилась, ерзая на незнакомой кровати; в глаза будто песка насыпали.
— А как бы ты себя чувствовал после того, как вытолкнул из себя восьмифунтового ребенка? — проворчала она, щурясь от ярких флуоресцентных ламп больничной палаты.
Не теряя ни секунды, Виктор ответил:
— Например, проклинал своего мужа и клялся использовать контрацепцию в следующий раз.
Гермиона фыркнула и повернула голову на подушке набок, улыбка осветила ее усталое лицо. Улыбка стала шире, когда она мельком увидела Виктора, сидящего на стуле рядом с ее кроватью и баюкающего маленький сверток.
— Как малышка? — спросила она, протягивая руку к мужу.
— С ней все в порядке, — ответил Виктор, отрывая взгляд от лица их дочери и одаривая Гермиону ответной улыбкой. — Ее только что покормила медсестра.
Гермиона нахмурилась и немедленно села, опираясь на локти.
— Смесью из бутылочки? — спросила она, неодобрительно поджав губы. — Виктор, я специально просила тебя не позволять им кормить ее этим.
— А почему бы и нет? — возразил Виктор, вставая со стула и подходя к кровати. — Альтернативой было разбудить тебя…
— Что тебе и следовало сделать.
—… чего я не собирался делать, — продолжил Виктор, бросив на Гермиону острый взгляд, поправляя ее подушки, чтобы она могла сидеть прямо. Ты была готова упасть в обморок к тому времени, как все закончилось. Было бы жестоко будить тебя до того, как ты как следует отдохнешь.
Гермиона почувствовала, как у нее потеплело на сердце от его заботы о ней. Но на самом деле с его стороны было совершенно безответственно кормить их новорожденного этой синтетической смесью. Руководящие принципы ВОЗ были очень четкими в отношении исключительно грудного вскармливания по поводу…
Но затем Гермиона забыла все, что связано с руководящими принципами ВОЗ, поскольку ее дочь была передана ей на руки.
— О, она проснулась, — сказала Гермиона, одарив мужа взволнованной улыбкой.
— Ммм, — пробормотал Виктор, наблюдая за тем, как мать впервые общается со своим дитя.
Гермиона осторожно согнула руки, копируя то, как Виктор держал ее, баюкая и удерживая головку и шею ребенка на сгибе своей руки. Ее первой мыслью было, что ее ребенок выглядит намного лучше по сравнению с тем, что было вначале. При рождении малышка была красной и визжала, ее кожа опухла и была покрыта непривлекательной молочной слизью. Но теперь слизь и припухлость исчезли, а краснота смягчилась с агрессивно-алой до нежно-розовой. Ее нос был едва ли больше самого маленького ногтя Гермионы. У нее были карие глаза и тонкий черный пушок на голове. Ее крошечный ротик был слегка приоткрыт, когда она сонно моргала, глядя на свою мать.
Гермиона почувствовала, как ее сердце наполнилось любовью, когда она погладила розовую, мягкую, как перышко, щечку своего ребенка и прошептала: «Привет, детка. Здравствуй, дорогая. Я твоя мамочка».
Малышка зевнула в ответ, прищурив глазки и высунув свой маленький розовый язычок.
Щеки Гермионы начали болеть от улыбки, но едва ли она заметила эту боль, когда обменялась еще одним радостным взглядом со своим мужем. Гермиона откинулась назад на подушки и только начала привыкать к весу ребенка у себя на груди, когда заметила, состояние ее прикроватного столика. Большая его часть была скрыта под демонстративной выставкой поздравительных открыток, венков и букетов, увенчанных несколькими ярко раскрашенными воздушными шарами с логотипом «WWW».
— О, нет, — простонала Гермиона, ее прежнее головокружение теперь отступало. — Значит, они все ждут снаружи?
Был воскресный полдень. Конечно, они все были бы снаружи. Ее родители, родственники ее мужа, двоюродные братья, тети, дяди, друзья. Гермиона поморщилась. Репортеры.
— Гермиона.
Гермиона повернулась, чтобы посмотреть на Виктора. Он наклонился вперед, слегка нахмурившись, его рука сжимала ее колено.
— Снаружи никто не ждет, — заверил он ее. — Я сказал им всем идти домой и что они могут навестить тебя, когда мы вернемся домой с нашим ребенком.
Гермиона на мгновение уставилась на него, разинув рот, прежде чем разразиться смехом, заставив ребенка недовольно фыркнуть и прижаться к ней.
— О, боже мой, — усмехнулась она. «Я уверена, что мои родители очень хорошо это восприняли.
— О, да, очень хорошо, — сказал Виктор с торжественным видом. — Я выучил от них больше английских ругательств за два часа, чем за два года жизни с вами.
Гермиона запрокинула голову и издала еще один искренний смешок. Однако было совершенно очевидно, что это было гораздо громче, чем ее ребенок был готов терпеть. Поэтому малышка сразу же начала плакать.
Гермиона совершенно беспомощно уставилась на свою дочь сверху вниз, ее веселье быстро сменилось тревогой. Как же успокоить плачущего ребенка?
— Я возьму ее, — сказал Виктор, забирая ребенка из рук Гермионы. Он одарил ее самодовольной улыбкой и начал нежно покачивать плачущего младенца на руках. — В любом случае, я, вероятно, нравлюсь ей больше, чем ты.
— Неправда!
— Ты уверена? Она знает меня дольше, чем тебя.
Гермиона как раз собиралась напомнить ему, что на самом деле это она носила ее в животе девять месяцев, большое тебе спасибо, когда ее взгляд упал на столик по другую сторону ее кровати. Сам стол был совершенно непримечательным, как и стакан и кувшин с водой на нем. Нет, ее внимание привлекло то, что стояло рядом с кувшином и стаканом.
На этот раз розы были белыми и стояли в приземистой прозрачной вазе. Они не были похожи на предыдущие два. Нет, каким-то образом этому маленькому букету удалось отобразить весь жизненный цикл цветка, от крошечного зеленого бутона до увядшего горбунка. Под дно вазы была засунута открытка, но Гермионе не нужно было читать ее, чтобы понять, что там написано.
— Как ты думаешь, как нам следует ее назвать? — спросил Виктор, укладывая успокоившегося ребенка в люльку.
Некоторое время Гермиона не отвечала. Она вытащила из вазы розовый бутон и легонько погладила его нежные белые лепестки, которые только начинали распускаться. Ей потребовалась едва ли секунда, чтобы принять решение.
— Роза. Мы должны назвать ее Розой.
