imperative

Прошло десять недель — на деле все тринадцать, если учитывать время между волонтерством и первоначальным тестовым свиданием, которое определило Чана «биологически идеальным» партнером принца — после всех пыток его вен королевской семьёй Левантер Прайм. Ладно, может, не пыток. По крайней мере, не в традиционном понимании. По факту, большинство людей не назвали бы поход в ультрасовременный медицинский центр всея планеты, чтобы подрочить на привлекательного (даже если Чан может видеть лишь его темные кошачьи глаза поверх маски) омегу-лаборанта во имя размножения королевского принца, «пыткой». Но слишком привлекательный, слишком флиртующий, абсолютно восхитительно пахнущий лаборант-омега, конечно, превратил это в пытку, заставил Чана чувствовать себя так, будто бы он теряет рассудок. Чан не уверен, сколько еще недель они собираются заставлять его кончать в баночку для сбора материала — так они называют происходящее во всех официальных документах и файлах, на которых имеется штамп королевской семьи Левантер Прайм. «Сбор материала». Но Чан надеется, что это больше не повторится: потому что как только принц забеременеет, Чан выполнит свою роль донора. После такого он серьёзно намерен попросить своего лаборанта убрать его из их системы. Даже с блокаторами запаха — и этот лаборант определенно использует их, причём очень дорогие и качественные, заглушающие его запах до лёгкой мускусной сладости — омега пах настолько хорошо, что у Чана аж зубы скрипят и слюни текут каждый раз, как лаборант оказывается в нескольких шагах от него. Они специально прислали омегу, потому что его феромоны облегчают сбор материала альфы, — по крайней мере, так ему сказал лаборант; омега должен был помочь Чану развязать узел и получить лучший генетический материал для последующего использования при оплодотворении принца. Но Чан думает, что ошейник на собственной шее и фиксаторы, которыми его привязывают к стулу каждую неделю, даже к лучшему, потому что желание укусить лаборанта, заявить свои права на него, при этом не зная о нем ничего, росло с каждой неделей. Альфа даже представить боится, каково это: нюхать омегу без блокаторов, но ему не терпится выяснить это. Чана никогда так не тянуло ни к одному из своих партнеров, не было столь бурной реакции ни на чьи феромоны, без разницы, на блокаторах был альфа или нет. Может быть, если Чан пригласит его на свидание, он согласится, и альфа наконец-то увидит его без медицинской маски, не будучи привязанным к столу полностью обнаженным, пока симпатичный лаборант проводит пальцами по его телу, дразня Чана. Если быть честным, вторая часть не так уж и плоха, но Чан действительно хочет увидеть лицо омеги, хочет узнать его по-настоящему без язвительных подколов и откровенно грязных вещей, которые он говорит. Это, если честно, совсем не то, чего Чан ожидал. То, что говорит ему лаборант, никоим образом не подходит под формальные фразы, но Чан не может найти иного объяснения, кроме как взаимного влечения. Но альфа здесь, на самом деле, не для лаборанта, и Чан должен напоминать себе об этом каждый раз, чтобы окончательно не сойти с ума. Это всё ради принца, на благо Левантер Прайм. Как ни странно, но кроме информации об (очевидно) их идеальной биологической совместимости, Чан очень мало знает о наследном принце. Королевская семья была очень закрытой с тех пор, как было совершено покушение на жизнь двоюродного брата принца примерно двадцать лет назад на другой планете в скоплении Левантер, так что большинство жителей Левантер Прайм знают лишь то, что рассылается в ежегодном королевском пресс-релизе. Его Королевское Высочество Принц Ли Минхо лишь на один солнечный год младше Чана, их дни рождения с разницей в три недели. Он увлечен своей планетой (конечно), своим королевством и его подданными (конечно), благотворительностью, связанной с животными и искусством, и, что интересно, кулинарией. Предположительно, он сам испек праздничный торт на свой день рождения в прошлом году, а также помогал с организацией праздничного стола. Он отлично владеет лазерным мечом и еще лучше танцует (не то, чтобы Чан видел это в действии). Ходят слухи, что он неплохо выглядит, хотя Чан видел лишь несколько фотографий, которые были проверены и опубликованы королевской семьей, и большинство из них сделаны на расстоянии без возможности разобрать их (очевидно, специально). Вместе с пресс-релизом этого года был разослан королевский портрет, но это была абстрактная, нечеткая вещь — месиво из художественных мазков краски на темном фоне. Было почти невозможно что-либо разобрать, потому что острый профиль принца и люминесцентное сияние обруча, который он носит как корону, были скрыты под его темными волосами, блеском груды серебряных сережек и сплетением цепочек, свисающих с раковины одного уха. В день двадцать первого дня рождения принца, двенадцать недель назад, вся планета выяснила максимум из того, что она смогла бы узнать о Его Королевском Высочестве. Тогда без предупреждения был разослан пресс-релиз, отправленный непосредственно на каждый планшет и техническую станцию ​​на планете, загруженный в каждый дом в каждом городе в виде хора гудков уведомлений. Во-первых, Принц Ли Минхо является омегой. Об этом факте и раньше ходили слухи, но пресс-релиз подтвердил его. Во-вторых, королевская семья вела переговоры с королевскими особами с планет соседних систем в поисках подходящей пары для принца с точки зрения брака, но пока не было найдено подходящего королевского альфы. В-третьих, принц рассматривал возможность женитьбы на королевских омеге и бете с других планет, но пока королевская семья обсуждала эти варианты, Его Королевское Высочество также искал альфу, чтобы произвести на свет наследника. В-четвертых, хотя такой тип поиска был известен в истории скопления Левантера, лаборатория будет использовать совершенно новую систему для определения биологической совместимости, чтобы гарантировать наилучший результат для принца и любых наследников. Альфы любого пола могли стать волонтерами, если им было от восемнадцати до тридцати лет. Вознаграждение будет предложено любому, кто решит помочь с процессом. Чан был альфой в возрасте от восемнадцати до тридцати. Чану не нужно было вознаграждение. Но самое главное — Чану нравилась сама идея помощи людям. Он всегда был самоотверженным; некоторые люди, например, его друзья и семья, сказали бы, что самоотверженность — это ошибка. Если Чан был хорошо совместим с принцем — а это означало помощь его родной планете, что плохого в том, чтобы стать волонтером? Вероятность их совместимости все равно была ничтожно мала. Итак, он заполнил формы — страницы, страницы, страницы форм до боли в руке после подписи всех бумажек — и отправился на первоначальный тест. После этого он ждал три недели, лениво гадая, что же они сделали со всей информацией и образцами, собранными у него. Он уже после второй недели перестал надеяться услышать что-либо, предполагая, что он не оказался хорошей парой. Но спустя ещё неделю ему пришло сообщение, помеченное наивысшим уровнем важности, превращая уведомление в безумство. Сообщение начиналось с подтверждения совместимости Чана с принцем, далее детальное описание графика сбора, краткое изложение процесса. Отдельное внимание уделялось описанию вознаграждения и что в него входило. Чан был поражен как знанием того, что он потенциально может стать отцом следующего члена королевской линии, так и информацией о его вознаграждении. С деньгами, которые обещала королевская семья, он мог бы достичь многого. Однако мысль о том, что делать с деньгами, была отодвинута на второй план, как только Чан официально согласился продолжить процесс сбора. Ему дали отпуск на работе, чтобы он мог сосредоточиться на своем здоровье, и поселили в шикарной квартире в столице Левантера с прекрасным видом и доступом ко всем удобствам, которые ему могут понадобиться. Они снабдили его подробным расписанием фитнес-планов, прислали разнообразие витаминных комплексов и доставляли в квартиру специально приготовленные блюда и закуски три раза в день, чтобы убедиться, что он правильно питается. Помимо жизни в роскоши, все, что Чану нужно было делать, — это посещать королевское медицинское учреждение дважды в неделю на постоянной основе на маленьком воздушном корабле, который они послали, чтобы забрать его: один раз для регистрации, чтобы его взвесили, измерили и взяли кровь для проведения с ней ряда тестов; и для его еженедельного сбора. Учреждение было абсолютно безумным, все в нем было ультрасовременным и слишком роскошным, чтобы его можно было сравнить с любым кабинетом врача, который Чан когда-либо видел. Временами это больше походило на спа: просторная комната ожидания — уединенная, как и все остальное, вокруг не было других пациентов, чьи волосы и шкуры Чан не чувствовал бы, когда он был в помещении, — пахло ярко-терпким зеленым чаем, дежурный дроид предлагая ему напитки каждый раз, когда он регистрировался; персоналом был неизменно вежливым, полностью состоящим из сотрудников-бет. Медицинские халаты, которые ему выдавали перед посещениями, были больше похожи на мантии, сделанные из высококачественного сонного шелка, подобных которым Чан никогда раньше не видел, а уж тем более не носил. Халаты ощущались мягкими на коже, в отличие от колючих, жестких халатов из биопластика, которые он привык видеть в кабинетах обычных врачей. Они даже давали альфе время переодеться перед визитом. Кабинеты для осмотра были ослепительно белыми, с теплым освещением, которое, казалось, исходило от массивных светящихся панелей, встроенных в потолок и промежутки вдоль стен. Каким-то образом общий эффект оказался успокаивающим, а не стерильным, хотя Чан не был уверен, как им это удалось. В комнатах всегда поддерживалась комфортная температура, так что Чану никогда не было холодно, даже после того, как он раздевался и переодевался в халат. Комната сбора была такой же, не оставляя желать ничего лучшего. Когда один из сотрудников-бет во время первого осмотра сказал ему, что на него наденут ошейник и привяжут ремни для сбора образцов, он представил себе какую-то примитивную камеру пыток, но комната для сбора была просто еще одной комнатой для осмотра, такой же, как и другие, с мягким освещением и приятным теплом, без навязчивых запахов химических дезинфицирующих средств, искусственных дезодорантов или чего-либо еще, что могло бы повлиять на процесс сбора. Конечно, сотрудники-беты привязали его ремнями к смотровому столу, но это все равно был просто смотровой стол с подпираемой спинкой, чтобы больше походить на стул. Да, руки и ноги Чана закреплялись наручниками из дюрастила, чтобы сдерживать его, но они были покрыты мягким пенопластом, и к тому же сотрудники всегда следили за тем, чтобы фиксаторы на альфе чувствовались правильно и чтобы он сам находился в удобном положении после включения магнитного поля для его удерживания. К столу конечности Чана были прикреплены так, чтобы ограничители не подвергали его чрезмерному физическому стрессу — такому, который мог бы негативно повлиять на сбор. Ошейник, также дюрастиловый, был подбит под его параметры для его же комфорта, магнитное поле было настолько сильным, что альфа даже не мог подумать о том, чтобы напрячься, пытаясь оторваться от стола или броситься на омегу-сотрудника (хотя он никогда не стал бы). Так что да, с него сняли мантию. Жизненно важные органы Чана были проверены, и он был туго связан, практически без возможности использовать руки и двигать головой, кроме основных жестов, но на самом деле это было не так уж плохо, учитывая все обстоятельства. Ему не хотелось это признавать, даже если мысленно, про себя, но лишение свободы было в каком-то смысле почти приятным. Может быть, это не самое комфортное для альфы, но Чан все равно чувствовал это смутное расслабление при потере контроля. И снова Чан здесь. Его жизненные показатели уже проверены, и один из сотрудников в который раз просит заполнить ту же короткую анкету, что и при каждом другом посещении: как он себя чувствует? есть проблемы с аппетитом? проблемы со сном?эякулировал ли он с момента последнего сбора? Чан заканчивает отвечать на вопросы и раздевается, забираясь на стол почти по мышечной памяти. Сотрудник прикрепляет планшет с опросником к дроиду-переносчику; планшет загорается, и ряд индикаторов мигает в верхней части дроида, когда информация начинает загружаться, и робот откатывается в сторону. Другой сотрудник открывает панель в одной из стен нажатием кнопки, доставая ограничители. Уже знакомое зрелище. Беты работают в тандеме, чтобы привязать Чана к столу, как всегда осторожно застегивая наручники и ошейник на нем. После того, как они закончили, один из них подходит к панели на стене, которая управляет магнитным полем, и нажимает клавиши в определенной последовательности, чтобы включить его. Чан замирает, когда наручники и ошейник прижимаются к столу с силой, к которой он привык за последние девять посещений. Он расслабляется, пока сотрудники проверяют все важные моменты, в том числе и наручники с ошейником в последний раз, прежде чем уйти. — Ты уверен, что тебе удобно? Чан в порядке; ему явно более чем комфортно, если от прикованности к столу его член уже начинает твердеть. Сотрудник, которого Чан знает как Сынмина, — из-за его роста и тщательно уложенных алых волос — очень вежливо не смотрит ни на что к югу от шеи Чана, его глаза добры, даже когда его взгляд остается чисто профессиональным. — Я в порядке, Сынмин. Спасибо. Другой сотрудник — Джисон, с голубыми волосами и серебряным пирсингом в обоих ушах — снимает перчатки и выбрасывает их в узкую щель в стене, которая снова закрывается, как только он это сделал. — Тебе что-нибудь нужно? Чан качает головой. — Нет, спасибо. Сынмин тоже выбрасывает свои перчатки, люк для системы сброса отходов бесшумно открывается и закрывается. — Ваш лаборант сейчас придет. Чан еще раз благодарит их, как он это и делает каждую неделю, чувствуя себя плохо соблюдающим этикет. Им, по сути, не так много можно было сказать кроме какой-нибудь вариации благодарности. Джисон включает интерференционный экран; лазерная завеса проецируется из скрытого источника, защищая распростертое тело Чана от двери и любых посторонних глаз, которые могут быть в коридоре, хотя, на самом деле, это формальность, учитывая, что он уже знает, что здесь больше никого нет. Он слышит, как сотрудники уходят, дверь с приглушенным свистом захлопывается за ними, а затем он остается один. Впрочем, ненадолго. Всегда ненадолго. Чан не умеет следить за течением времени даже в самые насущные моменты, и то, что он сидит на столе голый, связанный и наполовину твердый в том самом месте, не влияет на этот пункт. Кажется, что проходят считанные секунды, прежде чем раздается беглый стук в дверь в знакомом ритме. Лаборант не ждет ответа Чана, прежде чем он слышит, как дверь открывается и снова закрывается. Хотя это определенно обычный лаборант Чана, выходящий из-за экрана, но его знакомые темные глаза смотрят на альфу из-под маски так, что становится понятно — что-то изменилось. Он останавливается в нескольких шагах от Чана, его руки заведены за спину, голова склонена набок, как будто он изучает альфу. Как будто омега знает, что изменилось, и просто ждет, пока Чан поймет это. Инстинкты Чана гудят, его мозг почти в бешенстве, поскольку его мысли мчатся, чтобы догнать его чувства. Лаборант ухмыляется под маской — Чан может видеть это по тому, как округляются его щеки, а глаза сверкают осколками ночного неба. Веселье окрашивает его голос, когда он наконец говорит. — Добрый день, Чан. Как ваши дела сегодня? Чан уже собирается ответить и тут же теряет ход мыслей; его рот приоткрыт, а язык прижат к нижней губе. Сегодня он чувствует запах лаборанта — Чан почти ощущает его на вкус, и теперь он понимает, почему у него кружится голова, почему его пульс учащается, почему что-то внутри него похоже на животное в слишком маленькой клетке, которое ходит и бьет лапами по решетке. Омега пахнет невероятно, даже лучше, чем Чан представлял себе ночью, растянувшись в одиночестве на своей массивной кровати. От него пахнет ванилью и пряностями, маслянистым пчелиным воском, чем-то цветочным, что Чан узнает, но не может точно определить — от этого собственные мысли будто царапают череп изнутри. Он пахнет омегой, идеальным партнером. От него так хорошо пахнет. Чан думает, что может умереть, если не вонзит зубы в кожу омеги в следующие секунды. Чан дергается под магнитным полем прежде, чем осознает это, хотя ограничения крепко держатся, и ухмылка лаборанта, кажется, становится шире под маской. Омега делает один шаг навстречу, сокращая расстояние, затем другой, медленно и уверенно, наблюдая, как Чан извивается на столе, пытаясь сократить расстояние между ними. — Расслабься, Чан, — голос у него теплый, мрачный и знакомый, бальзам на душу Чана, чтобы успокоить волнение. — Ты можешь расслабиться для меня? В его голосе звучит почти неотразимая властная нотка, и Чан заставляет себя дышать, заставляет себя успокоиться, хотя с каждым вздохом его легкие все больше наполняются мужским запахом. Через мгновение он понимает, что его подбородок влажный, что рот все еще открыт, и альфа захлопывает его, чувствуя жар на щеках и затылке. — Мой хороший мальчик. Жар под кожей Чана возрастает в несколько раз от слов лаборанта, скользя по позвоночнику и собираясь внизу живота. Его член дергается между ног, уже истекая предэякулятом на живот. Он чувствует взгляд лаборанта на себе почти как физическое прикосновение. — Я вижу, что кто-то готов к сбору, но сегодня мы собираемся сделать немного по-другому, Чанни. Чан бездумно кивает, готовый согласиться на все, о чем его попросит лаборант. Его запах витает в мозге Чана, и этот зуд сводит с ума, это щемящее чувство, что есть что-то, что Чан должен знать, но понимание все еще отказывается заполнять его разум. Лаборант делает ещё один шаг, достаточно близко, чтобы коснуться, и Чан тянется к нему, пытаясь преодолеть притяжение магнитного поля, какой бы тщетной ни была эта попытка. Омега вздыхает, едва заметно выдыхая, и поднимает руку в перчатке, чтобы убрать волосы со лба Чана. Его прикосновение мягкое, и альфа чувствует его тепло даже сквозь резиновый зеленый политекс. — Я уже спрашивал вас, не думали ли вы об оплодотворении принца, — о том, чтобы наполнить его своими щенками. Чан помнит, помнит каждую грязную вещь, которую когда-либо говорил лаборант, и снова кивает, насколько позволяет ошейник, склоняя голову навстречу прикосновению лаборанта. Улыбка лаборанта смягчается, и он кладет руку на щеку Чана. — Он все еще не беременен, Чан, поэтому мы собираемся попробовать что-нибудь еще в надежде, что это сработает. Язык Чана кажется неподвижным во рту. — Хорошо. — Так мило, не так ли? В голосе лаборанта слышна нотка снисходительности, но Чан не возражает, совсем не возражает против того, как омега похлопывает Чана по щеке прежде чем провести рукой по ошейнику, потянув его на мгновение, чтобы впоследствии провести кончиками пальцев по груди Чана. — Такой милый, глупый альфа, годный только для одного. Быть использованным мной здесь. Да? Чан ничего не может сделать, кроме как снова кивнуть, почти полностью сведенный к безумию. Каждая связная мысль сосредоточена на том, чтобы держать себя под контролем, на том, чтобы не развалиться полностью из-за того, как этот омега разговаривает с ним. Лаборант убирает руку с груди Чана, и альфа еле сдерживает стон из-за потери контакта. Его мозг изо всех сил пытается не отставать, когда лаборант поднимает ту же руку и тянется к своей маске, стягивает ее и засовывает в карман черного лабораторного халата с высоким воротником, который он носит. Он… он еще более великолепен, чем думал Чан: его нос идеально острый, рот круглый, розовый, но это чувство возвращает ощущение, что Чану чего-то не хватает. Кусочки медленно складываются воедино, но он разочарован тем, как тормозит мозг, разочарован тем, как его животные инстинкты притупляют обычно острый ум во что-то бесполезное, во что-то дикое. Лаборант снова склоняет голову набок, и его запах вспыхивает, новая волна феромонов прокатывается по Чану. Он пахнет цветами; пахнет мягким, сладким и мускусным, резким, как гранат; от него пахнет цветами, которые уборщицы кладут в вазу в гостиной квартиры Чана, цветами, которые стоят на стойке регистрации в вестибюле медицинского учреждения, их румяно-розовые лепестки похожи на трубы, а их серединка покрыта пятнами с кроваво-красными вспышками звезд. Это мугунхва, теперь понимает Чан. Они растут только в очень специфических условиях, бережно выращиваемых каждым поколением королевской семьи Левантер Прайм в частных садах дворца. Цветы в вазе в квартире Чана — это те же цветы, что украшают официальную печать королевской семьи, те же самые цветы, которыми, как говорят, пахнет сама королевская семья, хотя никто не знает, правда это или просто романтические слухи. Чан теперь знает. Он смотрит в знакомые темные глаза лаборанта и чувствует, как его пронзает шок от осознания. Слишком много эмоций одновременно. На нем должен быть светящийся ореол короны, а не лабораторный халат, застегнутый до горла; за ним по пятам должна следовать охрана, ожидающая приказа по взмаху руки, а не оставлять наедине в смотровой комнате с каким-то гражданским альфой. Наследный принц Левантер Прайм должен быть где угодно, только не здесь, не должен проводить здесь последние девять недель, дроча Чану ради собственного оплодотворения. Принц улыбается ему, уголки идеальных губ приподнимаются. — Мы собираемся сделать это по старинке, если ты не возражаешь. — Ты… Это все, что удается выдавить из себя Чану, прежде чем его мозг загрузится, его рот открывается и закрывается, пока он пытается сосредоточиться на всем сразу: на том факте, что его лаборант — его омега; омега, о котором он часто и живо мечтал, — это наследный принц; о том, что его член все еще болезненно тверд, несмотря на это откровение; о том, что слова «по старинке» вызывают очень специфический набор образов в мыслях. Лицо наследного принца Ли Минхо практически сияет от радости, хотя в его глазах есть что-то еще — и оно похоже на голод. — Я. — Ты… ты хочешь… меня? Принц смеется высоким и музыкальным голосом, а затем его руки ложатся на грудь Чана, скользя по коже, до боли знакомые и полностью наэлектризованные, когда они разочаровывающе медленно скользят вниз к его животу. — Да, Чан. Я хочу тебя. Это кажется невозможным, но Минхо произносит слова так, как будто они совершенно нормальные, совершенно правдивые. Принц продолжает говорить, проводя пальцами по телу Чана, почти как в любой другой визит, в любой другой раз, когда Чан был здесь при таких же обстоятельствах, несмотря на то, что все изменилось. — Ты знаешь, мне на самом деле не нужно выходить замуж за другого члена королевской семьи. Мы просто подумали, что это хорошая идея — чтобы все знали, что я ищу. Минхо понижает голос, его тон становится заговорщицким, как будто он делится секретом. — Я всегда хотел себе пару, Чан, но я не хотел никого. Пальцы Минхо теперь на бедрах, огибая чувствительную кожу, медленно приближаясь к тому месту, где Чан тверд и где невыносимо ноет, где его узел начинает набухать. — Когда они сказали мне, что нашли тебя — мою «идеальную пару», так они продолжали называть тебя, Чанни, — я знал, что хочу встретиться с тобой лично. Я хотел немного узнать тебя, хотел посмотреть, из-за чего вся эта суета. Кончики пальцев Минхо на мгновение впиваются в кожу, она белеет в каждой точке контакта, прежде чем Минхо сдается и возвращается к круговым движениям. — Честно говоря, я думал, что в конце концов мне будет наплевать на тебя, но я уверен, что ты уже понял — все пошло не так. Теперь я хочу тебя, Чан, и еще хочу ребенка. На самом деле, — говорит Минхо, кожа которого слегка розовеет, длинные темные ресницы касаются его щек, — я хочу их много. Чан тяжело сглатывает, наполовину радуясь тому, что путы удерживают его неподвижно, и наполовину отчаянно желая, чтобы они исчезли. Он не может перестать представлять Минхо беременным, Минхо с щенками — его щенками. Ему слишком жарко, все болит, как будто его кожа слишком тугая, у него текут слюнки. Он так многого хочет. Он хочет всего. Он не уверен, чем сейчас пахнет, но по тому, как расширяются зрачки Минхо, должно быть ясно, насколько сильно Чан хочет дать Минхо то, о чем тот просит. — Что ты думаешь, Чан? Ты сможешь помочь мне? — Минхо сжимает бедра Чана, проводит большим пальцем по ноге, плавно переходя к бедру. — Ты заполнишь меня детьми? Заполнишь меня своими щенками? Чан не может подобрать слов, но кивает; он, вероятно, слишком полон энтузиазма, но Минхо просто снова улыбается, резко и озорно. Чану следовало привыкнуть к этой улыбке. Принц отступает назад, его руки соскальзывают с кожи Чана, и на этот раз Чан не может сдержаться, из его рта вырывается звук, похожий на раненого животного. Однако Минхо не уходит далеко, но достаточно, чтобы снять перчатки с рук, расстегнуть лабораторный халат и скинуть его с плеч. Темная ткань скапливается на полу у его ног. Затем следует его искусно скроенная рубашка. Запах Минхо становится сильнее с каждым снятым слоем, с каждым дюймом обнаженной медовой кожи. Пальцы Чана горят от прикосновения, но он беспомощен, он обездвижен. Пока Минхо сбрасывает с себя остальную одежду, Чану становится все труднее и труднее сохранять спокойствие, сладко-сиропный запах смазки Минхо так близко и все же так далеко. Он видит, какой мокрый Минхо, видит блеск на внутренней стороне его бедер, и он не хочет ничего, кроме как взять его в свои руки, прикоснуться к нему ртом там, заставить Минхо чувствовать себя хорошо, дать ему все, что он хочет. Когда он становится таким же голым, как Чан, Минхо обходит стол и встает между раздвинутыми бедрами Чана, теплые руки ложатся на колени. — Ты готов, Чан? Чан рефлекторно кивает. — Д-да, Ваше Высочество. Минхо снова смеется, хотя звук тише, чем раньше, посылая новый толчок возбуждения в тело Чана. — Не нужно быть таким формальным, Чанни. В конце концов, ты будешь моей парой. Нет способа заглушить болезненный звук, который Чан издает против своей воли, нет способа скрыть то, как его член дергается у живота, а узел набухает так быстро, что он чувствует головокружение. Минхо проводит одним кончиком пальца по всей длине члена Чана, его глаза пристальные и знающие, когда они останавливаются на покрасневшем лице Чана. — Ты этого хочешь, Чан? Ты хочешь быть моей парой? Хочешь заявить на меня права? Чан не уверен, хотел ли он чего-то больше. — Да, да, пожалуйста… — Расслабься, Чан. Я позабочусь о тебе, обещаю, — свободная рука Минхо обхватывает запястье Чана, прямо над полосой из дюрастила, его большой палец трется о точку пульса Чана. — Мы будем заботиться друг о друге. Чан не знает, чего ожидать дальше. Обычно лаборант — Минхо — дразнил Чана за то, что он уже истекает, какой он твердый, мокрый и готовый, проводя пальцами в перчатках по месиву предэякулята на коже Чана с тихим смехом, от которого по коже Чана всегда пробегал жар. В одном из ящиков в комнате есть смазка, Чан знает, что она есть, но они никогда не нуждались в ней, не с тем, как легко его вывести из себя, или, по крайней мере, с тем, насколько легко это для Минхо. Обычно, как только Минхо считал, что Чан достаточно смазан, он дрочил ему с поразительной эффективностью, как будто он знал тело Чана лучше, чем он сам. Иногда омега выводил его, просто чтобы посмотреть, насколько долго он может сохранять терпение, но иногда казалось, что Чан задыхался и умолял в течение нескольких минут, дрожа и потея на столе. Независимо от того, сколько времени это займет, у Минхо будет целая коллекция образцов, готовых для сбора, и он будет работать с Чаном, пока не заполнится до удовлетворения. С Чана много капает — даже больше, чем обычно, благодаря запаху Минхо, его близости и всему, что связано со всей этой ситуацией, — но это не мешает Минхо засунуть руку себе между бедер, провести пальцами по смазке, уже стекающей по ноге, а затем поднять те же пальцы, чтобы смазать член. Чан давится собственным языком, прерывисто стонет, его руки бесполезно сжимаются в кулаки, прижатые к краям стола. Минхо безмятежно улыбается, как будто он не какой-то демон, посланный из ада, чтобы полностью разрушить рассудок Чана; как будто его кулак, двигающийся по члену, не издает самых непристойных звуков, которые Чан когда-либо слышал. — Тебе это нравится, альфа? Минхо так естественно называл его «альфой», его голос был приторно-сладким, что если бы в мозгу Чана уже не было короткого замыкания, этого, безусловно, было бы достаточно, чтобы сбить его с толку. Звук, который он издает, смущает, но не так постыдно, как член в руке Минхо, дергающийся от этих слов. — О, — выдыхает Минхо, его темные глаза блестят, пальцы сжимаются на члене крепче, — тебе это нравится. Хочешь, чтобы я называл тебя альфой, Чанни? Чан снова кивает, сумев выдавить слабое «да», когда Минхо немного ускоряется. — Мне это тоже нравится, — добавляет он, и в его голосе снова заговорщицкие нотки, — но держу пари, это будет звучать еще лучше, когда я сяду на твой член, не так ли, альфа? — Черт, — выдавливает Чан, пытаясь удерживать бедра так же неподвижно, как и все остальное, но с треском проваливается. — Ваше высочество… — Минхо, — поправляет его Минхо. Он проводит подушечкой большого пальца по нижней стороне головки члена Чана, а свободной рукой массирует внутреннюю часть одного из бедер Чана. — Зови меня Минхо, пожалуйста. Или… — Омега, — выдыхает Чан, и маленький влажный ротик Минхо открывается при этом звуке, — мой омега. Минхо отпускает член Чана, но Чан расстраивается из-за этого только на секунду, потому что Минхо забирается на стол, устраиваясь поверх бедер Чана. Чан чувствует тепло его промежности — так близко, так влажно. Смазка омеги капает прямо на кожу альфе. Чан задыхается с открытым ртом, и Минхо поднимает руку, чтобы разгладить влажные от пота локоны, такие же нежные, как и раньше. — Чего ты хочешь, альфа? Мозг Чана снабжает его бесконечным списком образов, все они одинаково привлекательны, но есть то, чего он хотел неделями, что-то, что он думал, что никогда не получит, если ему не очень-очень повезет, так что это то, о чем он просит. — Поцелуй меня. Удивление расцветает, как восход солнца на лице Минхо, и Чану требуется секунда, чтобы понять, что Минхо покраснел, его уши и щеки стали персиково-розовыми, а цвет распространяется по его шее, чтобы соответствовать. Чан впервые видел его взволнованным. Однако он не может долго наслаждаться этим, потому что Минхо сокращает расстояние между ними и накрывает чужие губы. Это более нерешительно, чем ожидал Чан, гораздо мягче, чем того требует ситуация, полная противоположность всему остальному в их случае, но все равно так кажется правильным. Через мгновение Минхо расслабляется в поцелуе, он мягко двигается по губам Чана, и альфа снова желает, чтобы он не был привязан, хотел бы, чтобы у него была свобода запускать пальцы в волосы Минхо, прижимать омегу к себе и продолжать целовать его. Всегда. Минхо отстраняется после долгой паузы, качая головой из-за тихого скулящего звука, который издает Чан. В его глазах есть определенная нежность, которую он не может скрыть, и Чан задается вопросом, питает ли Минхо чувства к своему подопытному так же долго, как Чан питает чувства к своему лаборанту. Этот ход мыслей полностью теряется, когда Минхо более плотно укладывается своим весом на колени Чана, нижняя сторона его члена трется о член Чана, теплая смазка стекает по его узлу. На этот раз Минхо издает пронзительный, прерывистый звук, его руки обвиваются вокруг плеч Чана, чтобы удержаться, пока он вращает бедрами. Чан снова пытается освободить руки, недовольно кряхтя, но он ничего не может сделать, кроме как позволить Минхо взять все, что он хочет. — Минхо, — зовет он, и Минхо вздыхает, но не перестает двигаться, его темные глаза устремлены туда, где Чан почти внутри него, но не совсем. — Омега, пожалуйста… Минхо замирает, тяжело дыша, снова переводя взгляд на лицо Чана. Он отпускает одно из плеч из рук, проводит пальцами по своей груди, ниже, а затем еще ниже. Его рука ненадолго обхватывает собственный член и настолько большую часть члена Чана, насколько это возможно, и он делает экспериментальный легкий толчок бедрами, заставляя их обоих задыхаться в унисон, когда они скользят вместе. Омега прекращает это через секунду, его рука опускается ниже, тыльная сторона запястья трется об узел Чана, когда Минхо вводит два пальца внутрь себя. Он издает довольный звук, его глаза трепещут, когда он трется о пальцы, и из него вытекает еще больше смазки, горячо капая на кожу Чана. Омега так хорошо пахнет, что челюсть Чана почти болезненно пульсирует, слюна скапливается у него под языком. Из его груди вырывается низкое рычание, которое он не может остановить, и Минхо моргает, открывая глаза, темные, как ночное небо, темные, как незанятое пространство между их системой и соседней. — Чего ты хочешь сейчас, альфа? Еще один поцелуй? Чан качает головой, насколько позволяет ошейник. Минхо высвобождает пальцы из своего тела и поднимает руку между ними. Смазка прилипает к его коже, тянется нитью между пальцами, стекает по запястью. Рот Чана инстинктивно открывается, и Минхо усмехается. — Пожалуйста, — говорит Чан, прежде чем Минхо успевает спросить, — пожалуйста, Минхо, позволь мне… мне нужно… Минхо потворствует ему, но едва ли, прижимая кончики пальцев к нижней губе Чана, дрожь пробегает по нему, когда Чан открывает рот шире, его язык скользит между пальцами Минхо. Если бы он мог двигать головой, пальцы Минхо были бы уже в его горле, но он не может двигаться, и Минхо знает это. Его губы растягивается в ухмылке, когда Чан скулит, изо всех сил пытаясь получить как можно больше. Облизать пальцы Минхо насколько только может. Омега мучает его лишь на мгновение, а затем двигает пальцы вперед, позволяя Чану всасывать их в свой горячий рот, отчаянно лаская кожу Минхо, пока не вылизывает их дочиста. Он медленно высвобождает руку, проводя влажными пальцами по нижней губе и подбородку Чана, не сводя глаз с его лица. — Такой хороший мальчик для меня. Ты будешь лучшей парой, не так ли? Королевский супруг. Мой муж. Мой альфа. Чан судорожно задыхается, его грудь тяжело вздымается, нежные слова Минхо доводят до грани не меньше, чем любые грязные слова, которые он когда-либо говорил Чану в этой же комнате. — Твой, — подтверждает он голосом, хриплым от возбуждения и желания. Минхо в ответ тихонько мычит довольный ответом. Он двигает бедрами по кругу, потирая ноющую выпуклость узла Чана, а затем приподнимается и без предупреждения опускается на член Чана, вбирая его полностью. Он такой горячий и влажный, что Чан чувствует себя как будто он мог бы загореться, как будто он мог бы развалиться, если бы Минхо хотя бы посмотрел на него правильно. Чан снова натягивает ограничители, рыча, когда это не приводит его ни к чему, даже когда его бедра вздымаются в попытке глубже трахнуться в тело Минхо. Минхо стонет, протяжно и низко, его бедра сгибаются, когда он начинает двигаться вверх и вниз, пытаясь доставить узел Чана туда, куда он хочет. — Так хорошо, альфа, — голос Минхо служит только для того, чтобы Чан сильнее сопротивлялся ограничениям в отчаянной попытке добраться до своей пары. — Я хочу… — выдавливает он, прерывая стон, когда Минхо проводит носом по его подбородку, покусывая его кожу, — я хочу прикоснуться к тебе, Минхо, пожалуйста… Он чувствует ухмылку Минхо на своей щеке. — В следующий раз, — говорит он расплавленным голосом, — ты можешь прикоснуться ко мне в следующий раз, альфа. Нам придется сделать это много раз, чтобы убедиться, что все получилось. Мне нужно, чтобы ты наполнял меня каждый день, пока я не буду с твоими щенками, мне нужно, чтобы ты трахал меня во время течки, когда она придет. — Минхо, — выдыхает Чан, скрежеща зубами, впиваясь ногтями в нежную плоть ладоней, пока не чувствует, что вот-вот пойдет кровь. Все тело напрягается, каждый мускул напрягается, раскаленный добела, ноющий ожог исходит от его ядра и выходит через конечности. — Минхо. — Альфа, — напевает Минхо, а затем сильно толкается вниз, его тело раскрывается, чтобы полностью принять узел Чана. Он чувствует, как Минхо сжимается вокруг него, когда кончает; его член извергается в омегу. Чан кончает так сильно, что глаза становятся белыми, бедра дергаются в неудавшихся толчках, когда он наполняет Минхо. Минхо цепляется за него, руки прижаты к груди Чана, колени сжимают бедра, лицо прижимается к шее, чтобы он мог ртом покрыть запаховую железу. Его язык горячий и влажный; когда его зубы едва касаются кожи Чана, удовольствие, омывающее его, удваивается и выбивает воздух из его легких. Такое ощущение, что они долгое время находятся в замкнутом цикле стимуляции: тело Минхо реагирует на Чана, тело Чана реагирует на Минхо. Каждый раз, когда Минхо двигает бедрами, член Чана выбрасывает все больше спермы; каждый раз, когда Чан кончает, Минхо стонет, задыхается и прижимается к нему, хваля его, проводя кончиками пальцев по коже Чана. Реальность медленно материализуется вокруг них, комната возвращается в фокус, когда их дыхание приходит в норму, а Чан расслабляется под телом Минхо. Его рот все еще горит от желания укусить, заявить права на своего омегу, но он уже не чувствует себя таким безумным, его руки болят от перенапряжения, усталость накрывает его, будто одеяло. Минхо продолжает гладить его. Они ждут, пока узел распустится, а кончики пальцев омеги поглаживают плечи и расчесывают волосы Чана. Как только они больше не связаны друг с другом, Минхо извивается, а затем поднимается и слезает с колен Чана; поистине ужасающее количество жидкости вытекает из его тела на пол. Чан абсолютно уверен, что ни один из его… сборов никогда не был даже отдаленно близок к такому большому количеству спермы, и он чувствует, что краснеет от влажного, непристойного звука, хотя Минхо, кажется, это совершенно не волнует. Принц обходит лужу спермы и смазки и идет — все еще совершенно голый и совершенно не стыдясь — к контрольной панели на стене, отключая магнитное поле, удерживающее Чана на столе. Чан медленно потягивается, вращая плечами и лодыжками. Минхо возвращается и снимает ограничители один за другим. Он бесцеремонно бросает наручники на пол, оставляя ошейник напоследок. — Мы скоро купим тебе настоящий ошейник. Минхо говорит это небрежно, расстегивая ошейник с Чана, нежно касаясь пальцами горла, и кровь Чана вспыхивает в венах. Раньше он не знал, что ему нужен ошейник, но теперь мысль о том, чтобы обойтись без ошейника Минхо, почти невыносима. Ошейник присоединяется к наручникам на полу, и Минхо забирается обратно на колени Чана, устраиваясь поверх его бедер, как будто они принадлежат ему, как будто это его трон. Чан поднимает руки, борясь с усталостью, чтобы обхватить ими талию Минхо. Чан на мгновение колеблется, все еще не зная, правда ли все это, действительно ли он собирается стать парой принца, но Минхо уткнулся носом в его шею и тихо вздохнул, успокаивая бегущие мысли Чана. Запах Минхо заполняет каждую клеточку легких, когда Чан притягивает его ближе. Этот запах успокаивающий и знакомый, что кажется невозможным после того, как он смог почувствовать его лишь сегодня. Неужели это было только сегодня? Он действительно узнал запах Минхо, узнал лицо Минхо, узнал его имя всего час или два назад? Почти немыслимо, что он не знал Минхо целую вечность, и он должен задаться вопросом, действительно ли есть что-то большее во всей этой теории «идеальных пар», даже если это звучит как что-то из сказки. Он отказывается от мысли, что после всего этого придется возвращаться в свою одолженную квартиру, не хочет быть вдали от Минхо — он отказывается от мысли пойти куда-либо с кем-либо из них без опознавательных знаков, без пары, хотя он знает, что, вероятно, будет какая-то официальная церемония, которую им придется дождаться. Минхо тянется одной рукой, чтобы слепо похлопать Чана по щеке. — Перестань так сильно волноваться, Чанни. Я слышу, как ты думаешь. Чан вздыхает, прижимаясь щекой к макушке Минхо, новая волна феромонов успокаивает его почти так же сильно, как и знание того, что, по крайней мере, сейчас Минхо никуда не денется.