дьявол и змей

Человеку нужен человек. И это аксиома, это констатация факта и это далеко не изощрённая игра воспалённого мозга в желании тупом и адском быть бок о бок с кем-то; не смотреть более безучастно в белые потолки и в белые стены – отвратительная и мерзкая обыденность, омерзительная и пагубная повседневность. Как раньше были шприцы в тонких музыкальных пальцах, - в детстве он играл на скрипке, разрывая мальчишеские ладошки в мозоли и сгрызая позже заусенцы, в странной привычке блаженно слизывал кровь с разорванной кожи – как сейчас блестели прозрачные блистеры и упаковки от антидепрессантов, транквилизаторов и ингибиторов обратного захвата серотонина – солнечными зайчиками по комнате и искрами холодными лизали бледные щеки и белоснежные пряди. Хэйдзо даже им завидовал – дул губы, сводил брови к переносице и облизывал нервно кромку зубов. Тоже ведь хотелось прикоснуться к алебардовой коже щек и прижаться губами к хрупким – хризолитовым будто бы – костяшкам, слегка побитым и шероховатым от стоящего за окном мороза, рисующего смешные сюжеты и чудаковатые образы на стеклах ледяным узором. Но и влюбленность эта кажется не менее странной и нелепой в своем греховном проявлении – синдром Адель Гюго, не иначе – и в болезненной одержимости, даже если в ответ он не услышит любовных лирик и тихих ночных серенад. Плевать ведь. Казуха крутит нос и задумчиво стучит карандашом - тот что жёлтый такой, с розовым ластиком по другую сторону от грифеля – по планшету с его историей болезни. Внимания не косит и не бросает под ноги стоящему у окна Хэйдзо – единственная брешь в хоть какую-то мнимую иллюзию свободы, где нет длинных и страшных, будто мощеных врачей в белых халатах; хлопотливых курочек-наседок медсестер, к которым у него лишь желание воткнуть вилку да поглубже в глотку (медленным кустом роз растет это желание и проецируются во снах-не-кошмарах, сладкие сновидения да и только). На улице снег разве что белый, метель легкая скользит по дорожке из гравия и по зубчатому забору. Ну и ладно. Зато в этой квадратной жуткой коробке есть Кадзуха, а чем больше его – тем лучше Хэйдзо. – Ты вновь таблетки не принял, – хмурится и кидает устало этот прямоугольник с листами исписанными вдоль и поперек рядом с закрытыми упаковками таблеток и около все тех же блестящих блистеров. – Они невкусные. – Ты не пробовал, чтобы уже судить о чем-то, – Хэйдзо самозабвенно смеётся и едва не мурлычет довольным котом, когда ловит на себе чужой взгляд – пропитанный стальной решимостью и вольфрамовым желанием помочь, а под этим черепашьим панцирем и хитиновым слоем эмоций плещется одинокое масляное пятно несуразной нежности. Улыбка становится шире, сердце клокочет громче – вот-вот грозится выпрыгнуть– и в горле пересыхает мгновенно настолько, что одного стакана с прохладной водой станет мало. Кадзуха странно на него смотрит – скорее так кажется из-за пятнами кроющей радужку нежности – и твердо, предупреждающе ладонь кладёт на костлявое плечо, сжимает с усилием и касается большим пальцем оголённой кожи, выглядывающей из-под застиранной и закрахмаленной белой майки. У Хэйдзо уже не то, что сердце в судорожном и лихорадочном барабанном стуке и церковной трели заходится – дыхание окончательно перехватывает и душу из тела будто бы плоскогубцами вытягивают – специально болезненно и специально выкручивая так, что мышцы сводит в предсмертной судороге. Отчёта себе более отдавать не хочет - или не требуется оно более. Умелыми руками притягивает к себе ближе – сопротивления не видно, выдыхает сипло сквозь сомкнутые губы – и носом трётся об теплые скулы, прижимаясь ближе – под радужкой уже не просто мелкие и редкие пятна, а целые океаны из теплой молочной любви и сахарной нежности. Ему хочется на свободу – вон из этой треклятой больницы – и хочется весны. Ведь тогда руки, которые так бережно, аккуратно оглаживают впалые щеки и массируют с лёгким нажимом виски (Хэйдзо заходится в судорожном вздохе с незаметной хрипотцой на выдохе), могли бы плести ему венки из дикорастущих ромашек и васильков, а он бы в благодарность целовал эти тонкие запястья и измученные бумажной работой кисти. В голове – шепот тихий, почти неслышный, потому что Кадзуха работает будто глушитель: перекрывает собой любой шум, заменяет его собственным гулким сердцебиением, кое для Хэйдзо лишь услада для ушей и классическая музыка из старого магнитофона. В голос его вслушивается, который всегда льется ровной трелью певчих весенних птиц, возвращающихся с Юга. Он теплый, мягкий, по-кошачьи мурлыкающий – таким легко заполнять звенящую пустоту в черепной коробке, легко утешать младенцев в родильном отделении и толкать грешников замаливать грехи пред иконами в храмах. Таким делиться не хочется. И Хэйдзо не собирается. Скорее руки вывернет тому, кто попытается отобрать; коленные чашечки вырвет с особой животной резкостью и прытью, кто не так глянет и не так вздохнет в его сторону; по пальцу отрубать будет, веселясь и хохоча во весь голос под аккомпанемент криков удушающих и пропитанных насквозь первородным страхом и ужасом. Ни.. Ко.. Му. Но мысль – их может быть много: Казуха безбожно красив и до дурости умел как в словах, так и во взглядах. А Хэйдзо – один. Но плевать. Мужчина или женщина; друг или враг; сестричка или братишка – значения не имеет. Убить человека не то, чтобы сложно. В зелени глаз безумие чистой концентрации, в брызгах алого взгляда надменность и превосходство. Чувствует. Знает. Пользуется. На языке – слов миллион и словосочетаний с пол миллиона точно, состыковать те уже сложно, складывать в точные и мягкие предложения почти невозможно – пальцами зарывается в белые волосы и тянет-тянет-тянет (Кадзуха забавно морщится и болезненно скулит от этого) на себя, въедливым паразитом кусает за шею. На душе – сладко, приторно и сахарно, едва не прыгает на месте, как маленький мальчишка с сияющими глазами и широченной улыбкой во все зубы – передний выбит, остальные молочные, скоро вернётся зубная фея и мать засунет монетку под подушку, пока тот будет пускать слюни на простынь. И это какофония из ощущений и калейдоскоп из чувств и эмоций – острых и зазубренных подобно лезвиям и ножам-тесакам на рынках в руках мясников - выбивает землю из-под ног. Любовь – тоже дело колюще-режущее, ранение пулевое сквозное или слепое, рубленное движение по голой коже... обнажи ребра и вырви сердце – концы с концами сведутся мгновенно. – Я хочу, чтобы ты выполнял предписания, – Хэйдзо в смысл слов вникает с усилием, оттого глупую рожу корчит и кончик языка высовывает меж обкусанных в нервной агонии губ. – Какой ты зануда. А я хочу залезть тебе в штаны. Поможем друг другу? – шепотом горячим и наглым теперь он опаляет чужое ухо и кусает за мочку, ударяясь неуклюже о небольшую серёжку зубами. Под ладонью – лежащей балластом на удивление нежным и смиренным на теплой щеке в отличие от второй, все ещё больно и нестерпимо судя по сведенным белым бровям тянущей за волосы и сжимающей те у корней – кожа покрывается тонким покрывалом мурашек от сих действий. Кадзуха хмыкает как-то странно и наклоняет голову набок, стараясь ослабить хватку в волосах – Хэйдзо вроде худой, что спичка и скорее костлявый, нежели жилистый, но сил у него хоть отбавляй (знает – проверено). Ответа не последовало – Хэйдзо смеет предположить пропитанным лекарствами и капельницами мозгом, что дыхание в губы и есть ответ: мягкий, тихий и щекочущий. – Хэйдзо, таблетки. Потом я подумаю и над твоим желанием. – Хотя бы поцелуй тогда? – Кадзуха устало вздыхает и обхватывает руками змеиную талию – замок скрепляет на пояснице крепко-крепко-крепко. И Хэйдзо был бы только за, если бы ему кости переломали в труху под этими руками – расцеловать бы, вдыхать манящий парфюм тонкой пленкой лежащий на запястьях и заходиться в судорожном кашле от одной лишь мысли: Его. Он поводок крепко держит в ладони, сильнее к себе притягивая чужую – родную, любимую, сломанную, точно певчей птички заточенной в золотой клетке – шею, чтобы ближе был, у ног. Любит так, зависит. Кровь с коленок да локтей готов слизывать и тереться котом около ног – осквернен и грешен сам похуже черта, которых в детства боялся. И его в вены своим ядом поит. Казуха самозабвенно пьет-пьет-пьет. И целует – резко, больно и горько, нещадно и бескомпромиссно; такими поцелуями только мучить грешников и силой выуживать покаяние во всех грехах у тех, кто при смерти. И кусает – до привкуса металлического на кончике языка, до текущей тонкой струйки из уголка губ. И душит – ладонь перемещает одну на змеиную шею, давит большим пальцем на дергающийся кадык, сжимает сильнее до искр под закрытыми веками с размытым нанесённым там образом чужим. И дышит – секундно отстраняется от истерзанных губ (вспоминает, что они искусаны не на нервной почве, а потому что он дико, яростно и ядовито любит в ответ), целует вновь и легкие заполняет своим ароматом — дымом сигарет, медицинского спирта и дежурной улыбки. Кадзуха на ангела был похож с первого взгляда – такой же белый, чистый и стерильный до рвотного позыва и скептического взгляда, сканирующего с головы до ног. Противный. Склизкий. Как все врачи, в принципе. Но его любовь оказалась далеко не ангельской пыльцой и совсем не блестящими перьями с крыльев на пальцах: на вкус, как кровь на губах; пачка мальборо, купленная в табакерке неподалеку от больницы из шалости; кровоточащий прокол ушного хряща или надбровной дуги тупой иглой. Но даже так целует тело, синяки и вены; шрамы от капельницы и от шприцов на сгибе локтя; болезненно разве что оставляет укусы на плечах в веснушках и следы кровавыми отпечатками ложатся на контур обкусанных губ. – Глупый, – шипит змеёй и зелёными глазами сверкает, кладет – слишком нежно и противоположно аккуратно – пальцы тонкие поверх руки, сжимающей его шею. – Псих, – гремит дьяволом во плоти и алыми глазами оголяет тело, рвет на лоскуты и впивается в шею волчьим оскалом – на деле пальцы крепче сжимает и вырывает силой гулкий сиплый вздох. Один – за поводок водит и пьяно смеётся окровавленными губами, теряя голову и пульс останавливая - полноценно дурея; разбалованным ребенком тянет игрушку свою за волосы и мажет кровью по молочной коже – красное по белому. Второй – врёт в глаза и плюёт в лицо, ангелом притворяется как волк в овечьей шкуре; глазами алыми стреляет на убой и тупыми ногтями глотку разорвет как какой-то скотине на ферме. Раньше думал, что он утащит ангела этого на дно, в самый ад; крылья вырвет на корню, оставляя ошмётки и косые линии обглоданных лопаток и нимб погнет, раскрошит в пыль и труху, разбросав по земле и втоптав в грязь. Смешно. Они оба пробили дно – оно многослойным оказалось, а не таковым, каким Хэйдзо его придумал, выдумал: илистым, с несколькими ракушками ребристыми и колючим песком. И им обоим прямая дорога в ад. Ведь человеку все ещё нужен человек - даже если то на деле оказались дьявол с ползающей коброй у ног. В одиночестве гореть в котле будет... скучно.