К вопросу о любви

Чуя вдохнул свежий запах океана и закрыл окно, скрипнув старой рамой. В Бретани постоянно идут дожди, и от этого их дом будто в дымке из-за тумана. Но Чуя верит, что это место способно исцелять. Накахара с огромным трудом арендовал это крошечное, насквозь продуваемое здание на полгода. Хозяин с недоверием отнёсся к иностранцам, хоть его хлипкий летний домик не пользовался особым спросом. Лишь сочная пачка евро в руках смогла его убедить. Хромая, Чуя поплёлся в сарай за дровами. Скоро Дазай проснётся и так хотелось хотя бы к его пробуждению сделать дом теплее. И уютнее. Потому что лучше, чем потрескивающие в камине поленья, ещё ничего не придумали. Когда Чуя выходит здесь на улицу, он сходит с ума от свежести воздуха. Куда там загазованной Иокогаме, оставшейся на другом конце земли. Здесь по ночам видно звёзды, а вместо шума машин их убаюкивает гул океана. Жаль Дазай не способен в полной мере это оценить. — Оставь меня в покое, Чуя! Я никогда не изменюсь и ты либо принимаешь это, либо уходишь навсегда! — Я же так люблю тебя, Осаму. — Одной твоей любви недостаточно! Они даже не могут поспать вдвоём. Потому что Чуя дежурит на случай кошмаров. Осаму не способен себя контролировать, и когда он задыхается от очередного сна: мокрый насквозь от пота, дрожащий, измученный — Накахара приходит ему на помощь почти сразу. Одним взмахом руки Чуя отбирает несколько поленьев и медленно возвращается, кутаясь в тяжелое одеяло. У него нет тёплой одежды потому что когда они убегали, их главной целью было спасти себя. У Дазая есть пальто, но Чуя никогда бы не надел его. Оно постоянно при Осаму, потому что знакомая одежда успокаивает. Значит, меньше шансов, что он выйдет из себя. У них не было никакой надежды добраться до аэропорта, но они смогли. Выбросив окровавленную одежду и разряженные пистолеты в мусорные баки, Дазай и Чуя сели в самолёт за пару минут до вылета. Пропахшие кровью, они уснули, едва добравшись до кресел. Если бы они не сбежали, служба контроля за одаренными убила бы Дазая. Чуя складывает поленья в камин, но не торопится их поджигать. Подождёт ещё чуть-чуть, пока хмурое небо не стемнеет окончательно. Тогда, без денег на руках, с очень сомнительными фальшивыми документами и запятнанными кровью повязками под рубашками, Чуя и Дазай чудом пересекли границу. Уход дался им тяжело. Порчу использовать было нельзя, да и вообще светить способностью следовало по минимуму. Дазаю сломали рёбра, Чуе прострелили ногу. Но остановились они лишь во Франции, когда беззаботный водитель спустя множество часов привёз их на край земли. Никто их не найдёт. Чуя взял с Мори слово, что их не тронут. А Анго не станет распыляться за рубежом. Здесь его силы ограничены, а дел много. Чуя выставляет на стол два стакана и две тарелки. Подумав, поджигает камин, с содроганием ожидая, когда можно будет погреться у огня. Пока руки работают, Накахара пытается вспомнить, когда Дазаю впервые стало плохо. — Удивительно, как ты еще смеешь приходить ко мне, Осаму. Ты отправляешь мою жизнь, ты изводишь меня, ты… — Такая уж моя любовь, Чуя. Другой не дали. — К черту такую любовь! Ненавижу тебя и твою идиотскую бесконечную депрессию. — Забери свои слова назад. — Ха! Ни за что! — Ты еще пожалеешь, Чуя. Безразличное отношение Осаму к жизни порождало безразличное отношение окружающих к нему. Его бросали в ад. Он делал то, о чем другие члены мафии не могли бы и подумать. Дазай мог вывернуть допрашиваемого наизнанку. И в итоге это его и добило. Все началось с его неподчинения. Чуя едва ли не силой заставлял его завершать задания. Они даже дрались. Всерьёз. Накахара прикусывает губу до боли: если бы он знал тогда, в чем дело, он бы никогда не стал применять силу. Потом Осаму стал путаться. Забывать элементарные вещи. Но Чуя начал подозревать что-то неладное, только когда Дазай перестал оставаться один. Обманом, который происходил из дичайшего страха, Осаму стал жить вместе с Чуей. Сначала он приезжал на пару дней, взъерошенный и усталый, словно его били. Потом на неделю. А потом Дазай предложил жить им вместе. В обмен на обещание быть хорошим. Тогда-то Накахара и познал безумие Осаму в полной мере. Но вместе с тем это сделало Дазая человеком. Когда Чуя пытался достучаться до него сквозь пелену панической атаки, когда они восстанавливали дыхание вместе, когда Осаму утыкался лбом ему в плечо, не в силах держаться: в каждый из этих моментов Накахара чувствовал, что они становятся ближе. Ошибкой было считать, что Чуя вновь влюбился после того, как они пожили вместе. Накахара влюблялся в Осаму каждый день, плохой или хороший. Он учился влюбляться заново после десятков ужасных слов, брошенных в порыве злости. Чуя влюблялся в оказанное ему доверие, в дрожащие руки Дазая, которые сжимали его рубашку. Влюблялся заново, через боль и отчаяние, которые неизменно сопровождали их день ото дня. — П-помоги мне, Чуя… Накахара сражался за них двоих, но этого оказалось мало. Комитет по делам одарённых признал Дазая нестабильным. А значит опасным для общества. Пламя освещает крохотную кухню, мягко потрескивая. Чуя тянет к нему руки, с наслаждением прикрывая глаза. — Я проснулся. Дверь на кухню негромко хлопает — Чуя даже не оборачивается. В этом нет смысла. Сюда может прийти только один человек. Дазай садится рядом с Чуей и утыкается лбом в его острое плечо. Выражать любовь тяжелее, чем сбежать из Японии, но они искренне стараются. — Тебе стало лучше, и я решил пойти растопить камин. — вдруг соскальзывает с губ Чуи оправдание. — Ты не обязан сидеть со мной каждую минуту. — тихо отвечает Дазай. — Я делаю это потому что хочу. — без нажима защищается Накахара. — Ты все равно рядом. Я чувствую это. Необязательно сидеть со мной в одной комнате. Врет, потому что Накахара каждый раз помогает Дазаю успокаиваться. — Там еда на столе, если хочешь. — примирияюще шепчет Чуя. — Опять эти ужасные консервы с рисом и мясом? — со смешком интересуется Осаму. — И как ты угадал? Это единственное, что мне удалось купить. — вздыхает Чуя. — Не еда твоей мечты, я знаю. — Все бы отдал за миску хорошего риса. Накахара поджимает губы. Почти незаметно, но это выдаёт его беспокойство. — И ещё за котацу. — мечтательно улыбается Дазай. Чуя подбрасывает полено в камин, и его сердце сжимается. Дров осталось мало. — И за то, чтобы ты не чувствовал себя ответственным за то, что произошло. — серьезнеет Дазай. — Это не твоя вина, Чуя. — И не твоя тоже. — говорит Накахара, вспоминая мучения Дазая во сне. — Похоже, нам нужно больше времени, чтобы это принять. Дазай обманчиво-лениво растягивается на голом полу. Треск огня успокаивает, и впервые за долгое время он чувствует себя счастливым. Осаму никогда не сможет излечиться. Но рядом с Чуей болезнь отступает и этого достаточно. Дазай не замечает, как быстро начинает дремать. Черты его лица разглаживаются, и он выглядит удивительно спокойным. С каждым днём таких моментов все больше, и ради этого Чуя готов есть отвратительный консервированный рис, рубить дрова своими руками и мёрзнуть в холодном доме на краю утеса. Когда Чуя и Дазай вместе, им ничего не страшно.