К вопросу о любви

— Да что вы такое говорите, Николай. В нашем, не побоюсь этого слова, Петербуржском государственном университете. И вдруг японец? — Именно, Федор Михайлович. По обмену приехал-с, просвещаться. — с довольной улыбкой обмахнулся тетрадью Гоголь. — Нелюдимый только. По-русски ни бельмеса. — И что же он такой особенный? — мягко прищурился Достоевский, передвигая фигуру по нацарапанной на парте шахматной доске. — Выдающегося ума. — с чувством выдал Гоголь, жадно смахивая потрепанного пластикового коня пешкой. — Говорят, юный гений. Побольше нашего с вами. — Да что вы? Прям выдающегося? — Средний балл пять и ноль. — пропел Гоголь, высунув кончик языка. Знатная у них вышла партия. Самое то для скучнейшей пары по теории литературы. — Пять и ноль, говорите. — задумчиво повторил Достоевский, не замечая, как наглая Колина пешка схомячила еще и слона. — Супротив вашего четыре и девяносто девять — серьезный аргумент, Фёдор Михайлович. — Да, с этим надо что-то делать. — вздохнул Достоевский и легким движением руки поставил мат за один ход. Коля тяжело вздохнул и сгрёб фигуры с доски. — Марку вам надо держать. Расслабились вы. — А ты мне поговори тут. — оскалился Фёдор. — Всё настроение испортил с этим японцем. Как хоть его зовут? — Я что помню. — буркнул Коля. — Дазай вроде. Осаму Дазай. — А что из этого имя? — Я почем знаю. Мне до ваших баллов как до Китая через Канаду. — Умничать будешь потом. А теперь покажи мне этого супчика. Будем думать, что делать. — хмыкнул Фёдор, причесывая пятерней длинные смоляные волосы. *** Больше всего в жизни Фёдор любил две вещи: шахматы и сплетни от Коли Гоголя. Иногда это удавалось совмещать. Сам Коля шахматы не любил, но потрепаться от души, да чтобы его еще слушали — просто обожал. Они нашли друг друга еще на первом курсе и с тех пор уже три года успешно сосуществовали. Мир Фёдора был прост и незыблем. Он вытягивает универ в топ по статьям, а универ взамен предоставляет ему теплые аудитории, шахматы и не отчисляет Колю. Схема рабочая, что капец. Была. — Что, за Курилами приехал? — поприветствовал Дазая Фёдор в их первую встречу. Стайка девчонок, вьющихся вокруг японца, аж рты пооткрывали от такой наглости. Осаму же с улыбкой пожал плечами и выдал что-то мягкое, бархатное и слишком беглое для русского уха. И протянул руку. Фёдор никому не жал руки. Особенно такие холёные с идеальной кожей и короткими ровными ногтями. Для Дазая исключений не будет. И под хихикание Гоголя, Достоевский коротко ударил тыльной стороной ладони по руке. С тихим шлепком ладонь Дазая дернулась, чуть отлетая в сторону, и Осаму посмотрел на Достоевского совершенно иначе. — Тебя что, из леса выпустили? — не выдержав, завизжала сопровождающая, тряхнув хвостиками. — А ну быстро извинись перед гостем! — Видали мы таких умников. — выдохнул Достоевский, наклоняясь ближе. — Посмотрим, насколько ты хорош. Дазай даже не дрогнул. Его улыбка мгновенно сменилась ядовитой ухмылкой, и в этот самый момент Фёдор понял, что нашел себе достойного противника. За первое место на потоке среди литераторов они не гнушались никакими средствами. Дазай очень быстро потерял целый балл на том, что Достоевский записал его сразу на десяток конференций. На которые Осаму, конечно же, не пришел. Фёдор тихонько хихикал, наблюдая, как организаторы пытаются через переводчик добиться от японца докладов по славянскому фольклору, сказочным литературным мотивам в гжельской росписи и фиолософии в Повести временных лет. И ведь никого не смутило, что Осаму японец. Видимо, думали, что он вундеркинд. Месть пришла очень быстро. Еще никогда Фёдору ничего не подсыпали в чай. Поэтому он даже не подготовился. Спасибо хоть это было снотворное, и Достоевского просто рубануло прямо после первой пары. Ну как раз перед зачетными тестами. Идеальный тайминг, не прикопаешься. Коля, как назло, в этот день болел, и Фёдор, еле очухавшийся после лошадиной дозы, пообещал себе проклясть род Дазаев Осамовичей до седьмого колена. Кстати, Фёдор так и не разобрался, что там имя, а что фамилия. "Эй, ты!" вполне работало даже для японца. Получая в ответ протяжное "темэ" с ехидной ухмылочкой, Фёдор понимал, что Дазай обращается к нему примерно так же. А может и нет. Языковой барьер, мать его. Не прикопаешься. Следующей атаке подтверглась система для тестов, в которой Осаму разбирался с трудом (добро пожаловать в Россию, лошара). Пока он искал, как зайти на тесты по мировой литературе, Фёдор быстренько его опередил и вбил рандомные иероглифы в поля для ответов. Китайские. Под именем Дазая Осаму, конечно же. Знай наших. Ответочка не заставила себя ждать. Изобретательный японец очень быстро удалил все файлы с флешки Достоевского. В том числе, почти законченный курсач, который Фёдор планировал сдавать завтра. — Вот уёбок, Коля! — нервно пыхтел Достоевский, закусив сигарету в зубах. — Ну что там, восстанавливается? — Тебе проще было заново курсач написать, ей-богу. — ворчал Коля, щёлкая кнопками. — Пропиши ему в табло уже и успокойся. — Не. Здесь нужны более тонкие методы. — Да сдался он тебе! Фёдор сам не понимал, в чём дело. Прогорев на украденной с карточки стипендии, утраченной курсовой, заваленному из-за сна зачёту и даже, прости господи, второму месту по кроссу на физре (чёрт бы побрал этого длинногого ублюдка), Достоевский лишь еще сильнее хотел достать Осаму. Вытрясти из этого идеального лица хоть одну эмоцию кроме ухмылки. Такого ему устроить, чтобы японца просто в щепки разнесло от злости. — Думай, Коля. Кому сказал! — Ещё чего, заняться мне нечем. — Коля надулся, но его едкий язык так и норовил подбросить варианты. — Попробуйте, Фёдор Михалыч, обыграть его в шамахты. Или засосите-с на виду у этой группы поддержки, которая за ним таскается. Пусть они бросят этого ловеласа. А то видали, как он стелится перед ними? Они же только в рот ему смотрят, ничего не замечая. Говорят, галатный, шоб ему пусто было. — Чего это вы такое говорите, Николай. — задумчиво прищурился Достоевский. — Это же... — Противозаконно? — брякнул Коля, захлопнув ноут. — Держите, ваша флешка. — Гениально. *** На практике, это оказалось сложнее, чем Фёдор представлял себе. По идее, что такого трудного. Подошёл, взял за затылок (даром что Дазай ниже) и поцеловал. Раз-два-три — и обстряпал дельце. Но чем дольше Фёдор думал об этом, тем больше укреплялся в мысли, что пора сдаться и бросить всё. В конце концов, у него есть Коля. И шахматы. И почти идеальный средний балл. А Дазай уже бесповоротно съехал, потому что вместо учёбы решил сосредоточиться на прекрасных дамах. Да и семестр скоро к концу подойдет. Уедет он в свою Японию, и Достоевский забудет, что такой супчик вообще существовал. Получается, что Дазай тоже о нём забудет? Вот этого Фёдор уже стерпеть не мог. Пусть навек запомнит, как ему в России-матушке жилось. Осаму найти легко. Нужно было просто поискать кружок из восхищенных девчонок. А Дазай там, в самом центре. Мягкая японская речь, казалось, лилась вообще без перерывов. Дазай говорил так плавно, словно ему не нужно было дышать. Достоевский слушал его уже полчаса и успел изучить все оттенки тембра, который варьировался от мелодичного до бархатного. Осаму любил быть в центре внимания. Все взгляды, устремленные на него, очевидно льстили его самолюбию. Вот по нему-то Достоевский и ударит. Здесь. Сейчас. — Эй! Дазай обернулся, зная, кто его зовёт. Это знание сквозило в ленивом повороте плеч и идеальной, той самой ухмылке, которую он дарил только Достоевскому. — Fyodor. — ломанными звуками сорвалось с губ имя. — Ohayo. Ogenki desuka?* — О, запомнил, кто я. — Фёдор внезапно преисполнился азарта. — Это хорошо. Сейчас вовек не забудешь, засранец. — Dō shirotte iun desuka?** — Я по-твоему не понимаю. Поговорим на универсальном языке? Фёдор потерял момент, когда именно он прижался к губам своего заклятого врага. Это было до того, как он запустил одну ладонь в его мягкие каштановые волосы, а вторую положил на талию? Или после? А может сначала Достоевский шагнул так, что их тела соприкоснулись, сливаясь в одну линию, не оставляя возможности отступить? Что бы ни стало началом, середина была заполнена ощущением горячих, но жестких губ. Рот Дазая был совершенно не похож на девичий. Всё чувствовалось совершенно иначе. Натянувшая губы ухмылка не сползла даже когда язык Фёдора прошёлся по раскрасневшему очертанию рта. Едкий, дерзкий, неподдатливый. Такой же, как сам Достоевский. Несгибаемый, готовый идти до конца. Девчачий визг слился в один долгий противный звук где-то на заднем фоне. Будто игла, скребущая пластинку у бабушки дома. Дазай должен был смутиться. Он должен был закричать, пихнуть Достоевского в грудь и что-то пролепетать по-японски. Должен был дать под дых, двинуть коленом, дать пощёчину. Сделать хоть что-нибудь с тем, что Фёдор опорочил его достоинство на глазах у всего университета. Что угодно. Только не прикрывать глаза и не брать прохладными мягкими ладонями лицо Достоевского, направляя поцелуй. Ни в коем случае не отвечать, изгибая шею, выдыхая влажный горячий воздух прямо в чужой рот. Не прижиматься ближе, вытянувшись в струну, не смеяться, передавая вибрацию через две плотно сомкнутых грудных клетки. Не касаться языком мокрого пространства чужого рта. Не исследовать его, жадно ломая сопротивление Фёдора, заставляя задыхаться от напора. И уже тем более не хватать Достоевского за длинные жесткие волосы, чтобы он от удивления разомкнул поцелуй, и Дазай успел прикусить его нижнюю губу острыми зубами. Осаму должен был сопротивляться. Вместо этого Дазай выдохнул совершенное чистое русское "ну наконец-то, блять" и, приподнявшись, ошеломил Фёдора жадным, скользким поцелуем. Достоевский должен был опозорить врага. Вместо этого Фёдор прижимал к себе Дазая всё теснее, удивляясь тому, какой он гибкий и отзывчивый, когда с ним по-хорошему. Но всё равно колкий. От выступающих запястий до костлявых коленей, одно из которых ловко проскользнуло между ног Достоевского. Жар опалил бедро и мгновенно поднялся выше, скручиваясь в животе. Фёдор выдохнул, не сдержавшись. Они стоили друг друга. Вдоволь насытившись, Фёдор и Осаму отстранились на пол дюйма, протянув ниточку слюны между губами. Дазай довольно оскалился и утёр рот тыльной стороной ладони. В смятенной тишине, среди непонимающих и удивленных взглядов и робких шепотков вдруг прозвенел смеющийся голос Коли Гоголя: — А что грустим? Горько!