День святого Валентина

      Этот день в Аврорате был ничем иным, как днем тупых шуток. На протяжении всего дня в офис заходили разъяренные сотрудницы других отделов, нашедшие у себя на столах «Валентинки» от доблестных мракоборцев. Правда, куски кожи инферналов, когти брукс и пальцы этих чудищ вряд ли можно было назвать взрослым осознанным проявлением внимания или желания порадовать женскую половину Министерства.              Должен признать, что для нас этот день не представлял ничего необычного — все те же вызовы, дежурства и особое положение, которое никто не снимал вот уже больше полугода.              Полгода. Примерно тогда же расстались Уизли с Грейнджер, кажется. И сегодня вместо влюбленных переглядок, Грейнджер составляла подробный отчет о их разведке с Поттером в районе деревушки Кловелли, куда я должен буду отправиться с ней вечером. Опять. После нескольких удачных вылазок в другие части Девона нас по какой-то причине сочли отличной и эффективной командой. Поэтому, указом Поттера мы были вынуждены терпеть общество друг друга по меньшей мере раз в неделю.              И я бы не сказал, что в последние месяцы это именно проявление терпения. Грейнджер перестала быть такой задирой, и мы могли даже перекинуться небольшим разговором в засаде. На Рождество мне, как и всем, перепала коробка конфет из магловского магазинчика, а в Новогоднюю ночь мы сидели в лесу Дин и пели одну из детских песен, чтобы не было так грустно, что именно мы оказались единственными, у кого не было отговорки «хотя бы Новый год дайте с семьей провести».              Сегодня она оказалась единственной женщиной, которой посчастливилось не получить от нас никаких презентов. Пусть она и девушка, в нашем коллективе Грейнджер, прежде всего, аврор. Пусть и с офигенной задницей, прости Мерлин ее кожаные брюки с портупеями.              Да. Это совершенно точно был самый обычный день. Но для меня он был по-особенному радостным. Я отдал Поттеру заявление об увольнении и уже запаковал чемоданы для отъезда во Францию, в одно из родовых поместий. Как бы я не пытался, мне не удалось реанимировать бравую фамилию Малфой, потому принял решение, что пора уговорить маму жить свободно в другой стране, где о Магической войне слышали лишь краем уха, а о том, какую роль в ней занимал глава семейства Малфой и вовсе никого не волновала. И почему эта мысль не пришла мне раньше?              Одним словом, я был в приподнятом настроении, чего нельзя было сказать о Забини и Нотте, которым в команду теперь требовался третий смертник. По этому же поводу хандрил Поттер, остальные просто находились в неведении. Да и все-равно, мой отъезд никак не скажется на их жизнях. Разве что количество убийственных шуток в этом отделе сократится на треть, если ее не заполнят Блейз и Тео.              Грейнджер чуть испачкала щеку чернилами, от духоты расстегнула верхнюю пуговицу своей идеально выглаженной белой рубашки. Портупея с палочкой лежала на столе поверх вороха пергамента. Волосы, как всегда, собраны на карандаш, который снова норовил выстрелить в мой глаз. Весь ее вид говорил о том, что голова занята серьезным мыслительным процессом, который заставлял ее нервничать. Что ж, было даже грустно прощаться с ней.              Глядя на ее нервозность, беру картонный стаканчик и, наставив палочку, наполняю его горячей водой, превращая в ее любимый чай с бергамотом. Осторожно подхожу, чтобы не напугать и ставлю стакан перед ее лицом. Сухо пробурчав:              — Спасибо, — она снова уходит всем вниманием в отчеты.              — Все в порядке? — кладу ладонь на ее плечо, от чего она вздрагивает и поднимает на меня голову.              — Ты не задумывался, почему их становится так много?              — Бруксы могут обращать так же, как инферналы?              Мотает головой:              — Это исключено. Мы с тобой не раз наблюдали, как действуют бруксы, которые чувствуют кровь. Они доводят дело до конца, доедают человека заживо. Но их численность стала критической несмотря на то, что инферналов больше не осталось.              — Ты думаешь, что они размножаются естественным путем? — невольно морщусь от представившейся картинки. Будто это может быть противнее, чем поедание человечины.              — Все живое склонно к размножению. Подумай сам. Инферналы — те да, созданы с помощью магии. Это восставшие мертвецы. Но бруксы — это полностью живые создания, в венах которых течет кровь.              — Не кровь, а нефть, — поправляю ее я.              — Не важно. Но они живые. Их тело развивается, регенерирует.              — Может, ты уже решение знаешь?              Гермиона залихватски вздергивает голову и роется пальцами в узком голенище ботфорт, достает оттуда маленький бутылек и ставит на стол:              — Надо попробовать поймать пару брукс и заставить их выпить это.              Я засмеялся так, что на меня уставился весь отдел:              — Поймать брукс, Грейнджер? Как ты себе это представляешь? Подманить на телячью печенку? А потом куда? Может, заготовить драконью клетку? Ты, вообще, за инструкции расписывалась? Стрелять без промедления. Или мне сообщить Поттеру, что тебя надо отправить на повторный инструктаж?              — Тише ты, — заозиралась она по сторонам. — Ладно, идея глупая.              — Да это — полная дичь! Что это хотя бы?              — Противозачаточное для фестралов, — виновато опустила голову она. — А что? У Хагрида другого не было.              Она сама не своя. Определенно с Грейнджер происходило что-то помимо дьявольской занятости из-за чрезвычайного положения. Дурацкие решения, совершенная чушь.              — Точно уверена, что не хочешь никем подмениться на вечер? — наверное, мое лицо в этот момент выражало слишком сильную обеспокоенность.              Грейнджер упала лбом в стол:              — Никаких, черт возьми, результатов. Их все больше и больше! Ничего не помогает.              Ох, как же я тебя понимаю, Грейнджер. И я не только про брукс.              — Рано отчаиваться, Гермиона, — я осекся. — Надо просто постараться выбить пару дней отпуска.              Она подняла свои удивленные глаза, услышав из моих уст свое имя. Я похлопал ее по полечу и, прочистив горло, сел за свой стол, еще раз метнув свой взгляд в ее сторону.              — Драко! — окликнула она, повернувшись ко мне лицом.              Почему-то не хотелось продолжать разговор. Итак зачем-то выразил ей озабоченность ее состоянием. Не дай Салазар, подумает, что мне не все равно.              Поднимаю руки и деланно говорю:              — Все, все! Больше не мешаю. До вечера, Грейнджер!              Снова услышав фамилию, она заметно поникла.              

***

      

      Тесная комната на втором этаже небольшого приморского поселения была залита лучами предзакатного солнца, в которых от каждого нашего вздоха завихрялись летающие в помещении пылинки. Комнатушка была душной из-за плотно закупоренных окон, которые, судя по всему, не открывались целый день. Когда мы поднимались сюда, я заметил на маленькой кухне разбросанную корреспонденцию с открытками и рекламными листовками розового цвета, разумеется, говорящие о празднике.              — Ты не пошел на свидание с Паркинсон? — бросила мне Гермиона, догнавшая меня наверху.              Тоже заметила всю эту атрибутику.              — Почему я должен был?              Она пожала плечами:              — Потому что почти для всех половинки стали на сегодня отличным поводом отмахнуться от дежурства.              — С чего ты решила, что Паркинсон — моя половина? — я осматривал комнату, которая станет на сегодня нашим пристанищем, из которого я должен подбить головы хотя бы пяти тварям.              Вместо ответа Гермиона смиренно села на небольшое кресло, закинув одну ногу на ногу:              — Даже, если нет, — ее взгляд стал более вызывающим, каким-то острым. — Ты же должен был с ней попрощаться перед своим отъездом во Францию?              Я опустил ружье, которое до этого держал за дуло у своего бедра:              — Поттер рассказал? — выдохнул я, потревожив еще больше пыли.              — Видела тебя в Гринготтсе, — она поднялась и встала прямо передо мной.              Немного растерянная, почему-то имеющая в голове вопросы ко мне. Какая ей была разница, что завтра группа ликвидаторов станет меньше на одного человека?              — Впрочем, я всегда догадывалась, что ты не способен на настоящие близкие связи, — отворачивается, разглядывает книжки на небольшом столике у окна.              — Ты задумывалась о моих связях, Грейнджер? Лестно.              Я буду дураком, если стану отрицать, что, неоднократно оказываясь в полной заднице с Грейнджер, я стал чаще замечать ее привлекательность. Полгода с момента, когда она отказалась возвращаться в штаб и чуть было не попала в лапы инферналу, каждый день наталкивали меня на мысль особенной магии запаха ее волос. Бергамот и бадьян. Такой же, как у меня.              Она пахла бергамотом, потому что часто носила в кармашке небольшой запас чая, расфасованный по маленьким пакетикам. Я даже счет эту идею гениальной и попросил Добби расфасовать мне тоже чай в мешочки. У нее получалась отменная настойка из бадьяна. Должен признать, ее пропорции были куда удачнее моих, которые я скрупулезно высчитывал согласно лекциям Снейпа. Я же пах бадьяном, потому что на теле не осталось живого места, продолжая покрываться шрамами в каждой вылазке.              Сильное действие имеет тот факт, что ты должен оберегать человека. Она была неописуемо ценной для Поттера. Потому я не имел права вернуться с плохими новостями, а со временем делал это из своего собственного желания помочь ей выбраться из мессива, в которое она лезла с еще большим отчаянием после указа о полной перестановке сил в Аврорате и подключении всех мракоборцев для борьбы с чудовищами. Сначала ты оберегаешь кого-то, а потом задаешься мучительным вопросом о том, что для тебя значит этот человек.              — Ты всегда летал на метле лучше Гарри. Тогда у Снейпа я испортила твое зелье, потому что завидовала, что ты лучше. Мятной пастой пах ты, когда я застукала вас с Паркинсон, пергаментом пахла библиотека, в которой я сидела за твоей спиной, а траву всегда подстригали перед матчем по квиддичу. Я приходила поддержать Гарри и Джинни, но краем глаза всегда видела, как ты перед игрой просил Забини бросать в тебя маленький стеклянный шарик, — она тяжело вдохнула воздух и перевела дыхание после того, как протараторила всю эту информацию. — Теперь я могу сказать это тебе, потому что нам осталось несколько брукс, и я больше никогда тебя не увижу.              Грейнджер расслабила плечи и уставилась в окно, пытаясь заметить движение, которое обычно начиналось в сумерках. Вопреки их обычному поведению, была гробовая тишина.              Поток слов лился из меня сам по себе. Я не был влюблен в нее в школе, пусть и любил ее задирать. Не более, чем в ответ за издевательства идеологической элиты Хогвартса над сыном главного Пожирателя. Но доводить золотую девочку до немых истерик было по-особенному забавно из-за ее реакции. Я стал относиться к ней гораздо спокойнее на третьем курсе, когда отчасти о моем существовании все забыли и вспоминали только на оглашении оценок, споря, кто из нас оказался впереди — талантливый Малфой, который бесспорно вырастет темным магом, или всезнайка Грейнджер.              — Я хотел пригласить тебя на танец на Святочном балу, но побоялся. Ты — вроде как, золотая студентка школы, гриффиндорка, а я — отпрыск Пожирателя смерти, — я говорил еле слышно, будто боялся, что она испугается моих слов. — Но ты танцевала так, будто тебя учили этому с детства. Очень хорошая осанка, чувство ритма. Совершенно правильное платье, соответствующее всем пунктам этикета, принятого в волшебной аристократии. Я-то, понятное дело, учился этому с детства, потому что с мамой по-другому никак. Но ты ни капли не отличалась от слизеринок, которых воспитывали в соответствии с нашими протоколами.              Между ее бровей пролегла глубокая морщина:              — Всегда хотела спросить у тебя. Ты богат, у тебя есть все. Зачем ты пошел работать туда, где люди и года не живут?              — Мама. И мои будущие дети, если они вообще когда-нибудь у меня будут. Нести за собой славу преступников и изменщиков — это тяжкая ноша, знаешь ли. Попасть в группу Поттера я не смог из-за судимости отца. Зато в ликвидаторы взяли охотно. Таких, как я не жалко, верно? — я горестно усмехнулся.              — Мне всегда было жаль, что ты — сын Пожирателя. И не понимала, почему я должна тебя ненавидеть. Просто старалась уколоть, потому что все так себя вели. Я выросла в другом мире и…              Я подошел к ней и положил руку на ее плечо:              — Ты сделала правильно, что не стала в таких вопросах идти против толпы. Поверь, по нашу сторону баррикад нет ничего позитивного.              — Тихо, — протяжно прошептала Грейнджер, снова заметив противоестественное отсутствие опасности.              — Тихо, — утвердительно вторил ее слову я.              — Ты уверен, что во Франции будет лучше? — она смотрела на меня с какой-то необъяснимой надеждой, свойственной только по уши влюбленным женщинам.              Можно ли было быть влюбленной в меня? Я никогда не был галантен с противоположным полом. Вряд ли мог считаться привлекательным из-за смрадного железного запаха крови и израненного тела, грязной кровавой одежды и уставшего от десятилетних недосыпов лица.              — Там мало кто знает о подвигах Люциуса Малфоя, — я пожал плечами.              Грейнджер обхватила мою шею руками и прижалась щекой к груди:              — Пусть у тебя там все получится и тебе не придется работать ликвидатором, — бурчала она в лацкан моей кожаной куртки.              Я обнял ее в ответ, а мой мозг сформулировал неожиданный даже для меня самого вопрос:              — Пиши, чтобы я знал, что с Блейзом или Тео ты не оказалась съеденной бруксами.              Гермиона отпрянула от меня и внимательно осмотрела черты моего лица:              — На меня перестановка сил не распространялась. Я попросила Гарри ставить нас вместе, потому что мне было за тебя страшно.              Ей было страшно. За человека, которого заведомо ненавидел каждый человек в магической Британии. Человека, которому можно было работать только с большим риском для жизни и которого даже не благодарили за то, что половина городов осталась целой и невредимой только благодаря моим шрамам и бессонным ночам. А ей было за меня страшно настолько, что уже полгода она носилась по горячим точкам вместе со мной.              Вместо ответа я легко коснулся своими губами ее губ, чертыхнувшись про себя, потому что только все усложнил. Я мог спокойно уехать завтра в Прованс, а она забыла бы меня уже на следующей неделе, если бы я не мельтешил каждый день перед глазами. Но нет, теперь этот яркий запах бергамота и бадьяна будет преследовать меня всю жизнь, врезавшись в голову гораздо прочнее, стоило мне пройтись губами по пропахнувшей этим ароматом коже лица.              — Чувствуешь? — она слегка оттолкнула меня, продолжая сжимать кожу на куртке крепко в кулаке. — Чем-то пахнет.              Сквозь ее пьянящий запах я не заметил пряных нот чего-то неопознанного, странного, но в голову приходил еще один эпитет — животного. Мы переглянулись, осознав, что понимаем одно и то же под природой этого запаха, и замерли в оцепенении, столкнувшись лицом к лицу с подкравшимися к двери спальни двумя бруксами, испуганно встрепенувшимися.              Подталкивая друг друга, они пулей выскочили из дома. Из окна мы наблюдали, как они скрылись в небольшом подлеске рядом с поселком.              — Почему они не напали? — я абсолютно ничего не понимал.              Зато Грейнджер иронично улыбалась, смотря им в след:              — Придется мне вернуться сюда через неделю, — она мотала головой из стороны в сторону. — Финниган был прав. У них брачный период. Они не еду искали, а убежище для…              — Сношения. — Сухо констатировал факт, привыкнув за столько лет не считать брукс людьми.              — У них тоже день всех влюбленных, — продолжала смеяться Гермиона. — Не забуду упомянуть завтра в отчете.              Ее лицо резко стало грустным, когда наши взгляды пересеклись.              — Значит, по домам? — Грейнджер спрятала в портупею свою палочку и поправила воротничок белоснежной рубашки. — Сегодня прощаемся не до скорого?              Мы стояли друг напротив друга в ожидании каких-либо слов, но оба не понимали, что нужно говорить в подобных ситуациях. Гермиона ждала, что я над ней посмеюсь, когда решила открыть свои чувства. Но мне не хотелось. Хотелось позвать ее с собой, но рассудительность не позволяла этого делать. Было бы самым глупым сказать ей сейчас что-то вроде:              — Гермиона, бросай всю свою жизнь, следуй за мной!              Вместо этого я более настойчиво поцеловал ее еще раз, запоминая это чувство близости с ней, и сказал:              — Я буду скучать по тебе, Грейнджер.              Она лишь коротко улыбнулась прежде, чем раствориться в воздухе, применив трансгрессию.