День святого Валентина

      Вы думаете, что жизнь богача — это очень весело? После того, как я десять лет жил с риском для жизни, мне хватило всего недели, чтобы хорошенько отдохнуть и заметно начать скучать по чувству, что твоя задница в опасности.              Еще пары месяцев хватило на то, чтобы насладиться наследными деньгами, тратами на алкоголь, французских волшебниц, три из которых оказались вейлами, которые чуть не затащили меня под свои обряды. Благо, я научился иметь дело с тварями, а жить им хотелось, потому и раздумали соединять меня с собой их тайной непостижимой магией.              После чего начались несколько месяцев метаний от безделья, пока я не осознал, что, чтобы не сдохнуть в алкогольной деградации, нужно срочно заняться каким-нибудь делом.              Например, вспомнить, что я когда-то хотел пойти по стопам профессора Снейпа. Не в плане преподавания, в том смысле, что изобретать новое на этот поприще. Быть полезным, не рискуя шкурой, а мозгами.              Каждый этап моей жизни по необъяснимой причине сопровождался вопросом «а что бы сказала Грейнджер»? Или мирными мыслями о том вечере в Кловелли, когда единственное, о чем мы решились сказать друг другу — о том, что будем скучать. Не знаю насчет нее, но я, как оказалось, не соврал.              Получить лицензию на исследовательскую деятельность во французском Министерстве оказалось куда проще, потому как моя фамилия здесь связана только лишь с древним родом предпринимателей. Осталось только пройти формальную процедуру защиты своих предложений, чтобы получить грант. Он не был мне нужен. Но без него не давали лицензию. А деньги можно будет потом оформить, как «поступления от меценатов».              Пройдя тонну бюрократических бумажек, хождений между кабинетами и, наконец, короткую презентацию, я получил свою лицензию и отказ насчет гранта и радостный собирался покинуть Министерство, если бы со спины меня не окликнул еще более радостный голос.              — Гермиона? — я повернулся и опустил руку, сжимающую свои долгожданные бумаги.              Она бежала ко мне, а я видел на лице радость, будто я был ее самым близким человеком. Набросившись на мою шею, она повисла, щекоча затылок бумагами, которые были в ее руках:              — Мы их спасем, Драко! Мне одобрили грант.              — Я тоже рад видеть тебя, Гермиона, но, почему ты получаешь грант здесь?              — Потому что в Британии есть дурацкие инструкции. А мне для исследований нужна брукса.              Чуть отодвинувшись, чтобы рассмотреть ее с ног до головы, я изогнул бровь:              — Ты, все-таки, решила поить брукс противозачаточным?              — Нет! — она чуть не подпрыгивала от нетерпения рассказать о своих мыслях, но озиралась по сторонам, боясь сказать лишнего.              — Зайдешь ко мне? — я показал ей на выход из Министерства. — Мне кажется, нам есть, о чем поговорить.              Охотно подав мне руку, она проследовала к выходу, щебеча о том, как рада встретить меня.              Трансгрессировав в мое поместье, я дал сигнал эльфу, что у нас гостья, пригласил ее в просторный белый холл, который заметно отличался от мрачного поместья в Британии и зажег камин.              Чувства чувствами, но для Гермионы всегда на первой ступени стояло что-то новое, необыкновенные знания, научный интерес.              — Я изучила все отчеты — твои старые записи, записи Нотта и Забини. Я поняла, в чем проблема. Яд инферналов загущает кровь, что подтвердилось, когда в Мунго доставили мертвую бруксу. Они все еще люди, но их сознание изменено. Нужно помочь крови снова двигаться по организму свободно.              — И, как ты это проверишь? — я уже знал ответ и был готов помочь.              — Законы Британии запрещают держать брукс в лабораториях. Я получила грант на то, чтобы сделать портал и перенести особь сюда. Чтобы все нужные исследования провести.              — Кровь разжижает гвоздика и бадьян. Сознание меняет чемерица, — я вспомнил все, что знал о растениях.              Глаза Гермионы вспыхнули:              — Ты всегда лучше всех владел зельями. Ты ведь поможешь придумать нужный отвар?              Я коротко кивнул головой:              — Конечно. Тем более теперь, когда я получил лицензию.              Добби принес нам чай в непривычных розовых чашках. На блюдцах лежали маленькие шоколадные конфеты в форме сердечка, а по подносу были рассыпаны бело-розовые конфетти. Я вопросительно посмотрел на домовика.              — Сегодня день всех влюбленных, сэр, — горделиво объяснил он. — Я решил, что раз в поместье гостья, то…              Прошел уже год? Снова этот праздник. Снова для нас это самый обычный день, не примечательный ничем, кроме мелких личных побед, которые заставляют нас испытывать радость, забыв об особенности четырнадцатого февраля. Снова мы вместе.              Гермиона явно думает о том же самом, потому что ставит обратно на стол чашку, которую успела было поднести к губам. Добби, почувствовав неловкость паузы, исчезает, оставляя нас наедине.              — Ты ушел год назад, — говорит тихо, будто ее уверенно в реальности моего нахождения рядом теперь была под сомнением.              Я крепко взял ее руку в свою. Все было как-то неловко. Все было как-то натянуто. Эти разговоры о делах, зельях, бруксах. Это то, что могло подождать. Это то, что можно обсудить потом. Но мы зачем-то скрывали за этими разговорами то, что на самом деле рвалось наружу.              Гермиона опустила глаза и поправила белый воротник теперь уже нарядной женственной блузки, которая пришла на смену аврорской форме. Но черные кожаные брюки, судя по всему, остались прекрасной привычкой или осознанием, что именно они идет ей куда больше, чем самые вычурные наряды, которые висели в шкафу моей мамы, подобающие благопристойным волшебницам.              — Тебе идет костюм, — она будто читала мои мысли. Либо наши мысли сходились в одном направлении. — Теперь ты похож на богатого наследника больше, чем с ружьем и в охотничьей куртке.              — И насколько я стал привлекательнее по шкале оценки Гермионы Грейнджер?              — Так же обворожителен, как в школьной форме или крови противника.              — И зачем ты обогнала меня с комплиментом?              — Чтобы ты не тратил на него время, очевидно.              Ее взгляд выражал отчаянное желание продолжить оборвавшийся в Кловелли поцелуй. Будто мы остановились на полпути, не закончив его так, как хотелось нам обоим. Так оно и было. Прервал нас здравый смысл и непреодолимая тоска, которых сейчас не было и в помине после новостей о том, что только здесь. В одной стране, рядом друг с другом нам доступна роскошь жить так, как мы хотим. С тем, кем хотим. Делать то, что оба считали правильным, нужным и важным.              — Мне не хватало тебя, — говорит она. — И ты ждешь, пока я обгоню тебя с чем-то кроме комплиментов.              За этот год она стала еще более раскрепощенной, смелой. Я не заострил внимание сразу, но она стала еще более боевой, чем за те полгода работы в паре. Теперь это было не из желания кому-то что-то доказать. Эта смелость шла из самой души, преобразовываясь в естественные повадки.              Поцелуй. Нужно продолжить тот поцелуй. Нужно продолжить тот разговор, либо не продолжать его, переключившись на то, что он должен был озвучить — чувства, выразив их в действиях вместо слов.              Притянув ее к себе, мы одновременно поднялись с кресел, встав друг напротив друга. Я положил свои ладони на ее талию, сжав тонкую ткань блузы на границе с кожей брюк. Ее губы разомкнулись в ожидании поцелуя, но я лишь дразнил и себя, и ее, опаляя дыханием потрескавшуюся от постоянных прикусываний кожу.              Не выдержав, она хотела было поцеловать меня сама, но я отстранился, посмеиваясь с ее нетерпеливости, но тут же прижался своими губами к ее, пока она не успела выразить недовольство.              Бадьян сменился ванилью, специями и лимонами, сливаясь с запахом мыла с бергамотом, которым все еще пахли мои руки. Поцелуй становился все более и более страстным, выходя за рамки приличия, которые должны были бы нас ограничивать, но рухнули под напором тоски друг по другу, которая лейтмотивом длилась весь прошедший год.              — Добби принес… — мы отскочили друг от друга, стыдливо пряча лицо от домовика, смущенного не меньше нашего.              — Здесь есть всего одно место, куда ему нельзя даже, если сгорит все поместье.              Я хватаю ее за руку, освещая темные коридоры и лестницы светом от кончика палочки. Пару раз едва успеваю подхватить ее за талию, чтобы она не упала на крутой лестнице, которая вела на чердак. Поднявшись наверх, Гермиона всмотрелась в темноту и, поняв, что ее окружает, выключила уверенную в себе статную женщину, превратившись в маленькую школьницу, впервые открывшую для себя Запретную секцию библиотеки Хогвартса.              — Это… — ее глаза заискрились то ли от света ее палочки, которым она освещала каждый корешок книжки и каждый котел, установленный на разных держателях, ахая от восторга.              — Здесь я сделал свою лабораторию. Мне было нельзя до получения лицензии, но кто проверит, правда?              — Я никогда не видела столько книг дома.              — Ты никогда не была в Уилтшире. Ходят слухи, что библиотека в нашем поместье больше, чем в Хогвартсе. Конечно, это преувеличение, но она действительно хранит уникальные книги.              Казалось, что она пританцовывала, разглядывая склянки и пробирки, скрупулезно расставленные на столе, над которым возвышались многочисленные полки с фолиантами. Я же все еще помнил, зачем именно привел ее сюда, поэтому встал вплотную к ее спине, закрыл глаза ладонью, чуть запрокинув ее голову наверх.              — Сейчас покажу самое красивое, что досталось мне в наследство.              Я взмахнул палочкой, применив заклинание, написанное на порт-ключе. Сначала я был уверен, что это пароль от какого-то секретного помещения, но потом произнес его здесь и увидел настоящее волшебство.              Свет погас, а вместо потолка образовалось невидимое перекрытие, будто из стекла, которое открывало вид на чистое ночное небо, усыпанное звездами. Я убрал ладонь с лица Гермионы, позволив ей насладиться зрелищем.              Ее фигуру освещал свет Луны, ее лицо сияло от счастья. Была ли это эйфория от нашей встречи, или восхищение поместьем — черт бы его знал. Но я думал только о том, что мне нравится тот факт, что она находится здесь.              Запрокинув назад голову, она встретилась своими глазами с моими и, засмеявшись, на полной скорости упала в мои объятия:              — К черту все, Малфой. Я скучала.              Она резким движением стянула с меня пиджак, отправив его в темный угол лаборатории, прижалась ко мне всем телом, впившись губами в шею, которую спешно освобождала от тесных оков ворота рубашки. В голове мелькнула лишь мысль о том, что склянки можно починить, а момент, если мы будем искать место, где ничего не побьем, будет испорчен. Рукой сдвигаю все, что было на столе и, подхватив Гермиону за бедра, устраиваю ее на холодной мраморной столешнице.              Я схватился за столешницу, расставив руки по обе стороны от ее бедер и рывком притянул к себе, тесно сжимая в сильном кольце рук. Проведя легким касанием руки от щиколотки к бедру, развел ее ноги, закинул одну ногу себе на плечо, медленно снимая каждый предмет одежды, и ехидно посмотрел в ее глаза, устраиваясь ниже. Я ожидал испуг, ожидал смущение, но была только страсть и ожидание моих ласк, которые оказались для нее в этот момент желанными.              Поджав губы, я выдыхал прохладной струей воздуха на ее кожу ниже живота, пальцами я старался как можно легче и нежнее гладить те места, где только что было дуновение. Ее взгляд стал затуманенным, томным. Сладко, притягательно и соблазнительно она облизывала нижнюю губу, начав тихо постанывать сквозь тяжелое дыхание.              Совершив пару едва ощутимых движений языком по ее самой нежной точке, я остановился в ожидании ответной реакции, которой стали острые ногти, впившиеся в мои волосы от удовольствия.              Притягивая мое лицо ближе, чтобы снова почувствовать мои губы в том месте, которому они были нужны больше всего сейчас, она впервые показала смущение тем, что боялась сделать мне больно. Я требовательно, жадно обхватил губами воспаленную от желания кожу, лаская языком, оттягивая, даря нежность, от которой ее тело непроизвольно извивалось на ледяной поверхности стола. Ее руки блуждали по моей шее, путались в волосах, а от моих губ через все тело чувствовалась истома, заставляя ее прогибаться в спине, метаться в ожидании разрядки.              Она полностью отпустила контроль над своим телом, уступив мне управление ее чувствами.              Она схватила меня за плечи чуть грубее, отстраняя от себя. Спрыгнув со стола, она медленно опустилась на колени, проведя теплыми пальцами вдоль моего тела. Слегка толкнув меня назад, она удостоверилась, что я уперся бедрами в стол прежде, чем звякнула пряжка моего ремня, освобождая набухшую от желания плоть.              Ее руки грубо исследовали мои бедра, притягивая меня ближе. Я закинул вверх голову и против воли прорычал в воздух набор нецензурной брани, когда ее мягкие губы сомкнулись вокруг члена.              Гермиона провела языком по отвердевшей плоти, от чего из моих губ вылетела еще парочка отборных матов. Я не контролирую, что несу в моменты, когда мне слишком хорошо во время секса. И сейчас я понимал, что Грейнджер просто способна лишить меня рассудка.              Она не старалась вобрать в себя на всю длину, помогая себе рукой. Но я сходил с ума от ее уверенности и раскрепощенности. Она была в восторге сама от себя. И такая Гермиона нравилась мне даже больше, чем та, что зашифровывала признание в неловкой фразе. Я еле стоял на ногах от ощущений, которые мне приносили ее ласки, которые я не планировал заканчивать так, не смотря на подступающий оргазм.              Меня сводила с ума ее шея, от которой больше всего пахло тем самым, ее запахом, который я слегка улавливал лишь во время поцелуя. Не запаха лимона или бергамота. А запаха ее кожи. Поняв, что именно его мне сейчас не хватает, я легко, чуть надавливая, но властно взял ее лицо у самого подбородка и потянул наверх. Подхватил под бедра, увлек в сладкий, трепетный поцелуй и сел в кожаное кресло, которое поставил для работы, устраивая ее сверху. Словно обезумевшая, Гермиона двигала бедрами, то ускоряясь, то замедляясь, увеличивая амплитуду. А затем отстранялась, дразня меня еще сильнее.              Чередуя резкие и быстрые толчки с нежными и тягучими, я заставил ее вскрикнуть, сжимаясь вокруг меня в сладостном удовольствии, когда сам задрожал, проваливаясь в долгожданное блаженство.              — С днем святого Валентина, Малфой, — сказала она тем самым тоном, которым я прощался с ней год назад.              — Я скучал по тебе, Грейнджер.