Солги искренне, чтобы я понял

Юрий пришёл в себя, когда со свистом захлопнулась дверь. Он вздрогнул, понимание произошедшего становилось всё яснее, рука сама собой положила очки на стол, и Юра подался вперёд, он хотел догнать, остановить, не отпускать. Он остановился, когда уже был у двери и сжимал ручку. С закрытыми глазами Юра упёрся лбом в прохладную деревянную поверхность перед собой. В голове раздался гул, гудела перманентно вшитая в сознание мысль "А что я ему скажу? С чего бы он стал меня слушать?". Юра почувствовал, как сильно дрожат его руки, где-то в левой части груди жалобно скулило, казалось, кровавое месиво вместо сердца, он сжал правую ладонь и с силой ударил несколько раз, раздирая костяшки о дверь. Дрожать стали и плечи, трясло всё тело, ноги подкашивались, а он и не сопротивлялся. Он как мог аккуратно осел на пол, мысли стали выстраиваться в осмысленный ряд, а дыхание выравнивалось. Чувства спутались, Юра не до конца понимал, зачем он сказал то, что пришлось услышать его другу. Его гложило чувство вины, только теперь он вспомнил, с какой проблемой к нему пришёл Женя, а он так и не смог поддержать друга в момент, когда ему это было необходимо, а зацепился за собственный комплекс, зациклился на собственной проблеме и вылил столько желчи на Женю. Юра не знал сколько времени просидел у этой несчастной двери в собственных размышлениях, ссадины и царапины на костяшках давно перестали ныть, а за окном не осталось солнечных лучей. Мужчина с усилием поднял своё тяжёлое тело, ноги затекли. Шатаясь, он поплёлся в ванную, кое-как стащил с себя брюки и, игнорируя футболку, забрался в душ. Вывернув ледяную воду на полную мощность он стоял под напором минут семь: холодные змейки струились по телу, оставляя за собой обжигающий след, кожу неприятно кололо, мокрая ткань то и дело касалась кожи, заставляя вздрагивать каждый раз, вода попадала в глаза из-за чего Юра часто моргал и жмурился, от холода всё тело трясло, но сам он не двигался. Голова окончательно очистилась, опустошилась, оставляя за собой только комок рациональности и логики – того, что всегда помогало выходить из затруднительных ситуаций. Юра одним чётким движением выключил воду, не обращая внимания на лужи, которые образовывались под ним, выбрался из душа. Он стащил с себя промокшую насквозь футболку, оставил её там же, в ванной, и отправился в спальню. В тот же вечер Женя очутился в совсем крохотном парке, в двух километрах от дома Юры, с грязными, местами порванными носками, ноющими от ударов об асфальт и онемевшими от весенней прохлады ногами и болящей от слез головой. Женя не совсем помнил как принимал решение отправиться сюда, он не был уверен принимал ли вообще хоть какое-то решение с тех пор, как услышал настолько неприятные и жестокие слова от друга, но результатом было то, что он сидел на скамейке, забравшись с ногами и обняв колени обеими руками, тихо шмыгал носом и подтирал скатывающиеся слезинки. В голове всё крутились сказанные Юрой слова, они принимали разные смыслы и оттенки, но никак не становились приятнее от этого, а Женя никак не мог найти им оправдания. Любой из подобранных смыслов отзывался неприятным жжением в груди, а ещё чаще совсем болезненной отдачей. За то время, сколько Женя обдумывал произошедшее он успел и от дружбы с Юрой отказаться, и себя обвинить за то, что вообще об отношениях сестры ляпнул, да только ни одна из пришедших мыслей не откликалась правдой, всё казалось неправильным, неподходящим. Хотелось вернуться и врезать со всей силы в высокомерную юровскую морду, накричать, обвинить в несправедливости, сказать "как он мог так поступить и почему он такой придурок". Хотелось сбежать вновь, только ещё дальше, ещё бездумнее, так, чтоб совсем не нашли, чтоб забыли и больше никогда не искали. Хотелось повернуть время вспять, чтобы не было никакой ссоры, чтобы даже не начинать этот диалог, чтобы не приходилось злиться, и самое главное, чтобы Юра утешил и поддержал, как только он это умеет, чтобы оказаться в его объятиях, тёплых и родных, а не под пустым и холодным взглядом, который пробирал до костей и отдалял на тысячи миль, который пугал совсем не в шутку, делал из такого знакомого Юрочки совершенно далёкого и чужого Юрия Константиновича, расчётливого и рационального до мозга костей адвоката. Одним словом, много, что хотелось за то время, пока Женя сидел в этом парке, вот только ничего из этого не могло стать правдой, он ничего и не хотел превращать в правду, слишком пугающими казались последствия, слишком непредсказуемым казался Юра теперь. Несколько часов просидев на этой скамейке, выплакав все слёзы, какие мог, Женя наконец нацепил кеды и поплёлся в направлении, известном только ему одному.