Солги искренне, чтобы я понял

Женя поёжился от непонятно откуда взявшегося холодного сквозняка и крепче обнял колени. Он не особенно помнил, как пришёл сюда, в больницу. Осознание свалилось на голову, когда он уже стоял на ступенях, ведущих к дверям здания, а один из работников больницы, вышедший покурить в перерыве, осторожно хлопал Женю по плечу, привлекая внимание. Тогда удивление проскользнуло во взгляде слишком быстро, и тут же было вытеснено натянутой улыбкой и уверенностью в глазах, чтобы не вызвать лишних вопросов. Когда Женя понял, куда пришёл, он не нашёл ничего лучше, чем затеряться в этажах больницы, в палату к сестре его бы не пустили в любом случае, оставалось ждать. Домой не хотелось. Хотелось только раствориться в небытие и больше никогда ничего не чувствовать; исчезнуть, даже не тревожась о том, кто и что подумает. Но сейчас всё, что он был в состоянии сделать на самом деле – завалиться на жёсткий больничный стул и закрыться руками от мира, сжаться так сильно, как это позволяет человеческая анатомия. Спустя несколько часов, проведённых в одной, не слишком удобной позе, болела спина, а ноги затекли. Сон за это время приходил всего пару раз, и каждый из них Женя вздрагивал, как только в голове начинали всплывать образы и сцены, которые видеть не хотелось, которые вызывали мурашки и давящий ком в горле. Образы эти из юношества, когда Женя был ещё пятнадцатилетним мальчишкой, когда, даже не оглянувшись, из семьи от Жени ушла мама, следом за ними яркой картинкой рябили в глазах недавние события, слова Юры, его напряжённые плечи и пугающий взгляд, помрачневший под тенью ресниц, и Женя, – теперь уже уходящий сам. "я родила отвратительное существо" Сказала мать, про собственное дитя. "это по меньшей мере мерзко" Сказал Юра про сестру собственного друга. Эти слова были адресованы разным людям, но в голове Жени они звучали идентично, накладывались друг на друга и почему-то совпадали по краям, превращаясь в битое стекло, которое лежало где-то внутри сердца и причиняло боль при каждом биении оного. А может и вовсе пушечным выстрелом проделывали в сердце огромную дыру каждый раз, как в первый, и она зияла своей пустотой и болела. Если бы все метафоры стали реальностью, пожалуй, Женя был бы давно мёртв, ведь, как медицине известно, с таким не живут. С таким лежат где-то в моргах, над таким ломают головы судмедэксперты, пишут свои отчёты и заключения, пытаясь понять, что же стало причиной смерти на самом деле, чтобы полиция смогла найти виновного, того, кто с такой жестокостью растоптал жизнь человека лишь из-за его чувств. И ведь сама жертва им указать на убийцу не смогла бы. А кто разберёт? Была ли это тираничная мать или неосторожный друг, а может и вовсе нетерпимое общество, которое столько лет душило его, держа за горло. Известным фактом оставалось одно – Женя чувствовал себя мёртвым. Мерзко. Так сказал Юра, это были его слова, хотя верилось с трудом. Это слово поселилось у Жени в ушах ещё с тех пор, как мать устроила скандал, случайно узнав об ориентации сына, после чего ещё практически бесконечный год твердила ему, насколько он отвратителен, вшивала эту мысль под кожу до тех пор, пока отец это не прекратил. Каждый раз оно заставляло вздрагивать, даже если было адресовано вовсе не ему. Женя слышал это слово много раз, но оно никогда не уничтожало его в абсолютное ничто, не заставляло слышать грохот в ушах и ощущать отсутствие воздуха в лёгких. Если бы это был не Юра, если бы только это сказал кто-то другой, это слово не заставило бы его сбегать, сдерживая слёзы и дыхание. Не чувствуй Женя столько к своему другу, не отдай такое важное место в сердце, ему не пришлось бы сидеть сейчас в холодной больнице, захлёбываясь своей болью. А теперь из-за собственной глупости, хотелось выть, что есть мочи. Если начистоту, Женя искренне верил, что всё будет хорошо. Иначе он к Юре бы не пришёл, он только хотел надеяться, что Юра поймёт, не осудит, не скажет, что это мерзко. И сейчас Женя не понимал, как позволил себе так сильно довериться человеку, не убедившись в том, что это безопасно. Это сбивало с толку, потому что, когда он разговаривал с отцом о Юре, тот сказал, что в этот раз бояться не стоит. Он тоже был уверен в Юре. Не только Женя из своей наивности поверил, но и его отец, самый проницательный человек на свете, который видел всё, что происходило с его сыном последние двенадцать лет, тоже ошибся, впервые положительно высказался о ком-то из окружения Жени и промахнулся.

***

Сквозняк прошиб до костей. Женя сильнее натянул капюшон толстовки на голову, которая трещала то ли от отсутствия сна, то ли от четырёх стаканов виски, выпитых накануне в баре. А может, вовсе от всего и сразу. Важно было то, что мужчина чувствовал себя совершенно разбитым, как морально, так и физически. И не ясно было, которая часть осколков превалирует. Уже не осталось сил думать о чём-то, кроме необходимости поспать. Хотя, разумеется, сначала хотелось увидеть сестру, Женя не мог позволить себе просто уйти, не после всего. Но для этого было всё ещё слишком рано. По ощущениям Женя сказал бы, что девять точно наступило, хотя убедиться в этом не представлялось возможным: телефон разрядился ещё часа два назад, а больничные часы находились слишком далеко, чтобы увидеть. Вставать не хотелось. Если честно, вообще ничего не хотелось. Но вставать особенно. Так или иначе часы посещения начались бы только через два часа – по крайней мере так казалось Жене. Ему не оставалось ничего, кроме как ждать. Зевнув в очередной раз, Женя уловил движение в пустынном коридоре больницы. Неудивительным бы оказалось, увидеть там сотрудника учреждения – коридор был пустым, но не то чтобы совсем безжизненным – но тревога ещё не отпустила настолько, чтобы не реагировать на каждый шорох. Мужчина нервно повернул голову в сторону объекта, что уловил периферическим зрением. И замер. Воздух разом покинул лёгкие, как от удара под дых, спать моментально расхотелось, единственная мысль, которую удалось отыскать в сознании гласила, что нужно срочно уносить ноги. Абсолютно все органы чувств кричали об опасности, но страх не давал Жене пошевелиться, поэтому он только смотрел в глаза Юры. В почему-то очень встревоженные глаза Юры. Темноволосый мужчина стоял в самом конце коридора, но даже так Женя сумел разглядеть, насколько напряжены его плечи, как мечется его взгляд, так и говоря, что он не может решиться подойти. Его ладони были плотно сжаты в кулаки, но это совсем не выглядело так, как должно боевой позе, это выглядело как страх. Именно он. Потому что в глазах встревоженность всё больше мешалась со страхом. Глаза боялись. Оттого темнели, светлые серые глаза становились сине-черными, как бывает, когда проваливаешься под лёд, теряешь из виду слепящее солнце, размахиваешь руками и пытаешься вглядеться в глубину, да только ничего не выходит. Прошло, может, десять секунд, пока они друг на друга смотрели, хотя обоим казалось, что вечность. И спустя эту вечность Юра подался вперёд, он сделал несколько осторожных шагов в сторону Жени. Он медленно сокращал расстояние между ними, не говоря ни слова. У Юры было время подумать, что сказать при встрече, но при взгляде на Женю, такого напуганного и уставшего, все слова разом показались глупыми, совершенно не отражающими суть. Да в общем-то ничего не отражающими, когда из-за твоих же слов схлопывается целая вселенная. Всё рушится на глазах и превращается в хаос. И потому Юра не думал, пожалуй впервые пошёл на поводу у случая. Когда Юра оказался прямо перед другом, он судорожно выдохнул и, опустившись на пол, уткнулся лбом в чужие колени. В воздухе повисла тихая просьба: – Жень, пойдём домой... Женя никогда не видел Юру таким. Таким уставшим, почти полностью разбитым. Его голос никогда не звучал так надломлено, а руки не дрожали так мелко, обхватывая колени так, будто Женя вот-вот растворится в воздухе. Когда кислород вернулся в лёгкие, а мысли в голову, Женя понял, что страх куда-то исчез. Его будто что-то отпустило, рука потянулась куда-то в сторону Юры, на секунду-другую зависла в воздухе и накрыла собой чужую руку. Показалось, Юра вздрогнул и поднял тёмный омут своих глаз, заглядывая в ясное небо напротив.

***

В машине Юры было тепло. Жене вообще впервые было тепло с тех пор, как он ушёл из квартиры друга. Но даже это не могло избавить от щемящей обиды и повисшей в молчании недосказанности. Мужчины сидели, глядя исключительно вперёд. Ни один не спешил начинать, оба боялись. Не выдерживая напряжения, Юра завёл машину. Ему нужно было делать хоть что-то, чтобы молчание не становилось ещё более неловким. Поэтому Юра направился в сторону дома, уделяя всё своё внимание дороге, а Женя, в свою очередь, уткнулся в окно, упрямо делая вид, будто там действительно есть что-то настолько интересное, что не позволяет ему обратить внимание на Юру куда-то ещё. Спустя десять минут игнорирования ситуации Женя заснул облокотившись на дверь машины. И не то что бы кошмары мучали его меньше, но сил не осталось настолько, что даже они не могли заставить его проснуться. А мозг мужчины рассудил, что под звуки едущей машины и едва слышимое дыхание Юры спать будет проще, чем под звуки больничной жизни. Услышав мирное сопение справа от себя, Юра выдохнул и снизил скорость. Оставалось немного, но он не хотел подпрыгнуть на какой-нибудь яме, поэтому аккуратно проехал остаток пути, внимательно отслеживая плавность движения автомобиля. В этот раз особенно не хотелось будить друга; после всего произошедшего, легко было догадаться, что не только Юре не спалось этой ночью. Поэтому, когда машина остановилась у пункта назначения, мужчина не спешил глушить двигатель и выходить из машины, вместо этого он сам откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Потребовалось совсем немного времени, чтобы голова разболелась от накопившегося напряжения. Вероятно, она болела уже давно, может, ещё с тех пор, как Женя убежал из квартиры, просто не было времени обратить на это внимание, важнее был Женя. Юра потянулся за бутылкой воды, которую всегда возил в машине, после чего аккуратно выудил из бардачка блистер "Ибупрофена" и быстро проглотил таблетку. Поморщившись мужчина принял исходное положение. Взгляд зацепился за профиль Жени, Юра мысленно отметил, как светлые кудри небрежно упали на лоб мужчины, появилось назойливое желание их поправить. Прикоснуться. Юра заставил себя отвернуться и закрыть глаза. Всё с самого начала становилось с каждым разом всё более неправильным, он ошибся уже достаточное количеств раз, позволил себе слишком многое. Юра сделал шаг туда, откуда вернуться практически невозможно, это он сознавал отчётливее, чем что-либо ещё.

***

Женя поморщился, во рту было сухо, голова продолжала гудеть, а майское солнце сквозь лобовое стекло слепило глаза. Зевнув, он огляделся: машина была припаркована в слишком знакомом дворе, чтобы не узнать его даже спросонья – прямо перед окном Жени располагался его собственный подъезд, который вёл в квартиру, где он прожил уже три года кряду, слева дремал Юра, при виде которого мужчина чертыхнулся. Женя, разумеется, помнил, каким образом оказался с ним в одной машине, такая компания не то что бы была неожиданностью, но только сейчас он понял, что по-настоящему означает данная ситуация. В голове снова заметалась идея сбежать поскорее, и притом, что это не составило бы труда – стоит только выйти из машины и подняться домой, как окажешься в мнимой безопасности – это желание только росло. Но, копнув чуть глубже в памяти, перед глазами всплыл такой отчаянный вид Юры, какой даже представить невозможно, а видеть перед собой – почти до смерти больно. Жене подумалось, что за этим хрипло-неслышным юровским "пойдём домой" скрылось очень много слов, которые сказать не хватило сил. А кому бы хватило? Поэтому, мысленно матеря себя за столь глупое и наивное решение, мужчина решил, что поговорить им надо, в первую очередь он должен услышать хоть что-то от Юры. Женя выдохнул, смирившись с грядущим тяжелым разговором, и в тот же момент услышал звуки движения с левой стороны от себя. Юра зевнул, поёрзал на сиденье и медленно разлепил глаза. Как только сонный взгляд сфокусировался на лице Жени, Юра вздрогнул, глаза на секунду расширились и тут же поспешили сбежать куда-то в сторону. Повисло неловкое молчание. Вновь. Женя смотрел на Юру, Юра на руль. В общем-то, куда бы он ни смотрел, говорить что-то было нужно. Это понимали оба. – Выйдем? – Да. Ничего лучше в голову не шло. Оба хотели исчезнуть.