Катарсис

      Аня, замирая в необъяснимом замешательстве, концентрирует свой взгляд на книжке, лежащей на прикроватной тумбочке. Хаотично закидывая все вещи в чемодан, не особо заморачиваясь над тем, насколько аккуратно сложена та или иная спортивная кофточка, она собрала все свои вещи за рекордные двадцать минут. Последние часы в спортивном комплексе в Новогорске давались ей… Тяжело?       Девушка провела кончиками пальцев по потрепанному переплету старого издания «Мастера и Маргариты», ощущая слегка шероховатую фактуру; как и каждый раз, когда брала ее в руки, стараясь увлечься чтением, которое растягивалось лишь на пару минут. Буквы словно не хотели складываться в слова, перемешиваясь в неразборчивую кашу в голове, отчего приходилось перечитывать одну и ту же страницу по несколько десятков раз; сюжет не цеплял, казался глупым и запутанным или вовсе пресным, и от этого Ане хотелось выть волком, ведь чтение было ее любимым занятием на протяжении всей жизни, и каждый, даже самый самобытный и «взрослый», сюжет был ей по зубам, каждого героя она пропускала через себя, в унисон с ним проживая моменты радости, печали и страха. Разучиться читать (а иначе она не могла это назвать) для нее было хуже, чем разучиться кататься на коньках. В голове теплились мысли лишь о ее безграничной тупости и ограниченности.       Ситуацию удручали и бесконечные напоминания от Даниила Марковича о том, как важно прочувствовать героиню своего проката, прожить на льду ее историю, на эти пять несчастных минут буквально стать Маргаритой, отбросив свое человеческое «я». Хореограф настаивал на том, чтобы девушка ознакомилась с оригиналом, даже привез ей в Новогорск древнейший выпуск книги из своей собственной библиотеки, которая досталась ему чуть ли не от бабушки; Щербакова же перестала предпринимать попытки увлечься чтением уже после двадцатого раза, раздраженно открывая краткое содержание в интернете. Чтож, понятнее и интереснее роман ей не стал.       Аня смахнула книжку с тумбочки вслед за остальными вещами, закрывая замок чемодана. Телефон издал противный звук колокольчика, оповещая о новом сообщении. Саша: 16:10 «У меня прогон через двадцать минут. Придешь?»       Щербакова тяжело выдохнула, смахивая уведомление, оставляя его без ответа.       Произвольные программы на этот сезон были поставлены и нависали темной грозовой тучей неосязаемой ответсвенности; до первых прокатов было еще несколько месяцев, но мысль о том, что программа совершенно не обкатана почему-то зудела где-то на подкорке, словно ей уже завтра выходить на олимпийский лед. То ли дело бы в том, что на Аню давил груз предельной важности этого сезона, то ли в том, что она совершенно не понимала, о чем катает — сдаться и попросить поставить другую программу было сродни проигрыша самой себе; поэтому все, что оставалось, лишь выслушивать нелестные комментарии Этери Георгиевны о том, что она недостаточно эмоционально передает переживания героини, и напоминания Глейхенгауза, твердившего о том, что ей нужно еще несколько раз перечитать этот несчастный роман.       То ли дело Саша; ее программа была до одури простой, оттого такой завораживающей, по своему особенной. Аня с упоением смотрела на ее искрометные взгляды, резкие движения и необычную хореографию — Круэлла во плоти; дерзкая, слегка сумасшедшая, чарующая. И Щербакова не просто попадала в путы этих чар, теплящихся в изумрудных глазах, кроющихся в каждом изящном движении кистей, она, без малейшего сопротивления, отдавалась им, ныряя в сладостный транс бури опьяняющих эмоций. На КруэллуСашу хотелось смотреть, а еще хотелось, чтобы она смотрела в ответ, словно катает только для Щербаковой и ни для кого больше, словно только с Аней она играет в эту жестокую игру на выбывание, где обязательно сразит ее своей самобытностью и колдовским обаянием, буквально втопчет в лед и не оставит ничего от своей соперницы; эту цену она готова была заплатить лишь бы Трусова смотрела только на нее и катала только для неё.       Щербакова устало потерла глаза, окидывая взглядом собранные чемоданы; привкус горечи, перманентно осевший на языке, неприятно горчил, заставляя веки слегка пощипывать. Ане уже казалось, что желание расплакаться было ее обычным состоянием. Пугало то, что это все только начало; начало олимпийского сезона, начало тренировок, начало бесконечной борьбы. Все вокруг было каким-то бесцветным, словно мир постепенно терял все свои краски, делая это настолько аккуратно и медленно, что Щербакова и сама не заметила, как стала заложницей пленочного черно-белого кино. Саша: 16:18 «И всё же?»       Девушка взяла телефон в руки, открывая чат, который с недавнего времени сильно оживился; за время тренировок Трусовой у Плющенко они совсем потеряли связь, и все, что оставалось Ане, лишь лицезреть ее немногочисленные фотографии в ленте и с тяжелым вздохом гипнотизировать значек «онлайн» в телеграмме. Саша так и оставалось для нее самой недосягаемой звездочкой на небосклоне.       Саша для Ани — целый мир опьяняющих эмоций, красоты и совершенства; Аня для Саши лишь одна из десятка других фигуристок, с которыми она катается в группе. Аня: 16:20 «Конечно»

***

      У этого чувства не было названия; это чувство разьедало изнутри, угнетало и словно бы растворяло остатки разума. Это чувство вдохновляло, делая мир вокруг каким-то зефирно-вафельным, мысли эфемерными, вводило в сладостную кому, из которой не хотелось просыпаться.       Амбивалентность этих ощущений вводило Аню в ступор; хотелось уже подобрать какое-то определение, избавить себя от этих бесконечных мучений.       В раздевалке после второй волны прогона произвольных программ тренерского штаба Тутберидзе остались только они вдвоем: Саша, которой после тяжелого проката срочно требовался контрастный душ, и Аня, покорно ждущая ее на лавочке около именных шкафчиков, пустующих с недавних пор. Сегодня будет их последний ужин в Новогорске, после которого они все отправятся обратно в Москву.       Щербакова устало прикрыла глаза, утыкаясь затылком в холодную стену; из соседнего помещения, в котором располагались душевые кабинки, доносился убаюкивающий шум воды.       Это чувство словно бы сопровождало ее всю жизнь. По крайней мере, она не помнит себя без него, словно это было такой же неотъемлемой частью нее, как рука или нога.       Ане нравился новый огненный цвет волос Трусовой, ведь теперь выискивать ее макушку в толпе было проще простого; эту привычку она сохранила еще с юниоров, чувствуя себя в толпе незнакомых людей одиноко и тревожно. Таким образом, все соревнования они проходили рука об руку, вместе, о чем Саша, скорее всего, даже не подозревала. Даже находясь за тысячи километров, в другом тренерском штабе или на противоположном конце тренировочной арены, она словно бы всегда была рядом, не отходила ни на минуту. — Тебе понравилась программа? — Трусова вышла из душа, расплетая слегка намокший пучок. — Мы немного изменили середину и добавили хореографию в конце. — Да, очень, — Аня вынырнула из омута мыслей, концентрируя взгляд на стройной девичьей фигуре, одетой лишь в короткую футболку, слегка прикрывающей ягодицы; руки Щербаковой покрылись едва ощутимыми мурашками, отдаваясь покалываниями на кончиках пальцев, — тебе очень идет этот образ и эта героиня.       Саша, ничего не ответив, принялась собирать свою сумку; в воздухе повисло неловкое молчание, от которого было физически некомфортно. — Все хорошо? — Трусова обернулась, устремляя свой взгляд на Аню. — Ты какая-то грустная последние несколько дней. — Не знаю. — Этим глазам не хотелось врать. Щербакова в целом не умела врать, даже незначительная ложь давалась ей с большим трудом и обычно разоблачалась за считанные секунды. — Наверное, мне просто тяжело осознавать, что это все заканчивается. — Что «это»? — Саша скинула с себя слегка намокшую футболку и закинула ее в сумку, вслед за остальными вещами. — Сборы. Я люблю Новогорск. Здесь так спокойно, привычно, — Аня пожала плечами, параллельно рассматривая слегка обшарпанный потолок, словно пытаясь найти в облезлой штукатурке ответы на все свои вопросы, — Саш? — А? — Ты когда нибудь чувствовала себя так, словно сходишь с ума от своих мыслей?       Трусова резко остановилась, прервав упаковку коньков в отдельные мешочки; ее задумчивый взгляд пробежался по Ане, и она продолжила собирать свои вещи, словно этой секундной заминки и вовсе не было. — Не знаю, что и сказать. А что за мысли такие, если не секрет? — Ничего конкретного, — Щербакова встала со скамейки, помогая Саше застегнуть чемодан со спортивным снаряжением, — словно во мне столько эмоций, переполняющих настолько, что их невозможно сдержать. Они вроде бы приятные, вдохновляющие, но при этом опустошающие, удручающие. Не знаю, как объяснить.       Трусова улыбнулась, накидывая на плечи толстовку; ее лукавый взгляд пробежался по девушке, которая возилась с чемоданом, стараясь избегать прямого зрительного контакта. — Мне кажется, ты влюбилась, — уверенно произнесла Саша, словно это было настолько очевидно, как факт, что небо синее, — Ну и кто этот счастливчик? Кто-то из фигуристов?       Щеки Щербаковой тут же вспыхнули, окрашиваясь в тон волос самой Саши; ей в миг стало так неловко, словно они говорили не о безобидной и вполне обычной вещи, как «влюбленность», а о чем-то чрезмерно интимном, что должно храниться под десятью замками и никогда не выходить за пределы мыслительного процесса. Она поднялась с колен, наконец справившись с заевшим замком чемодана, поравнявшись с Трусовой, которая уже успела переодеться в толстовку и короткие шорты. — Глупости какие говоришь, — недовольно пробурчала Аня, стараясь вложить в голос железобетонную уверенность, пытаясь убедить в своих словах ни то что собеседницу, а скорее себя, — у нас олимпийский сезон, какая любовь? — Самая обычная, — Саша невинно пожала плечами, наклоняясь чуть ближе к Щербаковой; несколько сантиметров, разделяющих их лица заставляли мозг Ани вскипать, а сердце биться в два раза чаще, — прям как в той книжке, на основе которой твоя произвольная.       Не найдя, что ответить, Щербаковой лишь оставалось смотреть в глаза Трусовой, которую, как казалось, очень забавила вся эта ситуация. Эта детская непосредственность подруги умиляла, при этом бесила до невозможности; в какой-то момент взгляд Ани опустился на губы собеседницы, покрытые едва заметным блеском, и мимолетный порыв, опережающий мысль «А что, если…», толкнул ее на самую глупую вещь в мире.       Саша разорвала зрительный контакт, поднимая с пола чемодан и захватывая спортивную сумку, и направилась к выходу из раздевалки. Аня же в ступоре продолжила стоять, не в силах ни то что сдвинуться с места, а даже вдохнуть. Что. Она. Только. Что. Чуть. Не. Натворила.       Резко захотелось закричать, забиться в самый потаенный уголок и никогда больше не выходить в социум. Хотелось расцарапать себе мозг изнутри, чтобы навсегда выкинуть эти ужасные мысли и идеи, атаковывающие её. — Ты идёшь? — Саша обернулась, скептически взглянув на подругу, — Ужин пропустим таким темпом. — Да, да, — оцепенение спало, возвращая Аню в реальность, — Пошли.