Катарсис

      Периодами Саше хотелось расшибиться об стенку с разбега, лишь бы выйти из кабинки воображаемых американских горок, на которых она катается уже неопределённое количество времени. Это словно добровольный мазохизм — тебе плохо, тебя тошнит и скручивает, но ты все равно заходишь на очередной вираж в предвкушении переполняемой мозг эйфории.       Открытые прокаты, как отправная точка предстоящего сезона, были определенно очень важным событием в жизни фигуриста; да, оценок здесь не ставят, тем не менее борьба за наивысшую оценку от публики и коллег по льду казалась даже важнее, чем нелепые цифры в протоколах, в которые она бы с радостью даже не заглядывала, если бы не тупая привычка Этери Георгиевны делать их детальный разбор после каждого старта. Ну серьезно, какая уже разница, сколько GOE сняли за тот или иной элемент, если все свои ошибки она и так знает, а так же знает, сколько впереди еще колоссальной работы в бесконечном стремлении к неопределённому совершенству.       Важное событие, перед которым все мысли должны быть исключительно о предстоящем прокате; пробежаться глазами по списку элементов, выкинуть из головы ненужные эмоции и войти в образ героини программы. Размять мышцы, еще раз проверить коньки, осмотреть себя с ног до головы, оценивая платье, его пригодность и удобность, подметить то, что нужно в будущем будет исправить или добавить. В крайнем случае поправить макияж или переплести пучок. Только вот мысли Трусовой были сконцентрированы исключительно на стоящем в непозволительной близости от Щербаковой Жене, который в добавок еще и распускал свои руки, слегка приобняв фигуристку за плечи.       Это жест был ужасным, противным и неправильным, от него тошнило и становилось физически невыносимо; хотелось подойти и скинуть его ладонь, чтобы он не касался Анимял ее идеально выглаженное платье, а еще желательно оттолкнуть подальше, чтобы расстояние между ними измерялось в тысячах километров.       Отвратительно; Саша вроде бы стоит буквально в метре от них, но чувствует себя словно по ту сторону экрана, наблюдающей за каким-то глупым сериалом, когда все, что ты можешь это негодовать внутри себя, потому что героиня глупая, неправильная, поступает совсем не так, как хочется Трусовой, а сюжет вообще пресный, неинтересный, вызывающий лишь скуку, а вместе с тем омерзение, и написанный явно каким-то недалеким дурачком. — Трусова! Ты переодеваться вообще собираешься? — Этери Георгиевна была как всегда вовремя; ее сталь в голосе и нетерпящий отлагательств тон словно ведро ледяной воды моментально приводили в чувства, ведь еще секунда — и Саша бы определенно натворила глупостей.       Холод, отстраненность и предельный контроль над эмоциями — тот самый букет из качеств, которым Трусовой определенно стоило бы поучиться у тренера. — Уже. — Саша хватает сумку с коньками, раздраженно смахивая выбившуюся прядь назад, и проходит мимо этой приторно-сладкой парочки, мысленно расчленяя Семененко на мелкие кусочки.       Хлопая дверью раздевалки, она с определенным облегчением замечает, что в ней она совсем одна. Мысль разломать здесь все к чертовой матери казалось очень заманчивой, только вот потом не хватит времени на прическу, а платье в спешке перед выходом можно по неосторожности порвать; а ведь как на зло, катает она первой, и время выхода ее прогона на льду стремительно приближалась.       Саша ловит взгляд Щербаковой в коридорах «Хрустального» и видит в нем безграничную нежность и обожание, замечает ее пристальные взгляды во время занятий по хореографии и слышит, как она хлопает ей громче, чем остальным фигуристкам, когда она выходит со льда после номера в шоу. Саше хочется еще сильнее стараться на тренировках, прыгнуть больше всех четверных или вовсе сделать какой-нибудь невероятный каскад из самых сложных прыжков, когда она знает, что она точно это увидит. Саша упивается этим восторгом в ее глазах, ее неловкими касаниями, когда они помогают друг другу, застегивая молнию на платье, ее едва ощутимым флером ежевичных духов и ее глупой привычкой разбрасывать повсюду шпильки, которые она в спешке будет искать перед выходом на лед, а Саша, с напускным раздражением и подколами, обязательно будет отдавать свои снова и снова. Что уж греха таить — Саша упивается самой Щербаковой, целиком и полностью, ее слегка занудной манерой, когда та рассуждает о прочитанном произведении, ее изящными кистями рук, которыми она рисует незамысловатые картины во время номера, ее ласковым взглядом бездонных карих глаз, когда та принимает очередной букет цветов от поклонников.       Их отношения это сплошная неопределённая буря, огромный костер, затухающий и снова разгарающийся, искрящийся и дымящийся.       А еще их отношений не существует.       Ее нежность во взгляде адресована каждому, кто имеет хоть малейший вес в жизни Ани, ее пристальный взгляд обращен к любому, кто хоть чуть выделяется на занятиях, и этим взглядом она лишь анализирует человека и его действия, подмечая для себя правки и идеи для ее собственного совершенствования техники и пластики. А хлопает она всегда громко и всем, в любой ситуации, стараясь поддержать каждого даже в самых незначительных успехах.       Трагедия в том, что Саша чересчур много додумывает и упивается Щербаковой, существующей лишь в пределах ее черепной коробки.       Трусова чувствует интерес Ани, и ей хочется парить и совершать подвиги, делать невозможное и немыслимое, а еще отчаянно хочется верить, что она чувствует по отношении к Саше то же самое. Саше хочется касаться Ани, и не только в пределах помощи с заедающим замком на платье и приветственных объятий, а в любой момент, а еще определенно хочется, чтобы Аня касалась в ответ.       Впереди олимпийский сезон — то, к чему она отчаянно стремилась на протяжении последних нескольких лет, то, ради чего работала каждый день на износ, положив на алтарь свое здоровье, учебу и любую другую сферу жизни, не касающейся льда и спортивной арены. Впереди цель всей ее жизни, и о боже, отвлекаться нельзя, нужно собраться и совершенствоваться с каждым днем все сильнее, преодолеть себя и достичь невозможного, но как думать о фигурном катании и программе, когда в метре от нее человек, в которого Трусова до трепетного замирания сердца влюблена, тает от нелепых знаков внимания от какого-то мальчишки, не добившегося в этой жизни и половины того, что сделала Саша?       Трусова покоряла четверные прыжки одни за другим, делала самые сложные элементы и достигала небывалых высот; Трусова покорила сердца сотен тысяч болельщиков, но не смогла покорить самое важное и особенное, и от этого было так горько, что хотелось кричать и рыдать навзрыд.       Нет, она далеко не Круэлла; Круэлла дерзкая, холодная, не считающаяся с чужими чувствами и нацеленная только на собственный успех, а сейчас Саша напоминала себе лишь подбитого котенка, прозябающего на улице под дождем. — Саша? — Аня, постучавшись, заглянула в раздевалку, — Этери Георгиевна уже начинает злиться. У тебя все хорошо? — Да. — Саша завязала бантик на правом коньке и аккуратно заправила его внутрь. — Застежка на платье сломалась. Я уже все починила. — Хорошо.       Щербакова, развернувшись в сторону двери, уже хотела уйти, но была остановлена Трусовой, схватившей ее за запястье. — Это Семененко? — Это было глупо и наивно, спросить такое у человека в лоб, с которым вы даже друзьями вряд ли считаетесь; с чего бы вообще Ане делиться с ней своей личной жизнью, но черт с ним, Саша бы умерла, если бы не спросила это здесь и сейчас. — Что? — Щербакова недоуменно посмотрела на девушку, чуть сокращая дистанцию между ними. — Человек, в которого ты влюблена, — Сашу крупно трясло, а сердце ее билось чуть ли не в десять раз быстрее; сохранять внешнее спокойствие было практически невозможно, но она отчаянно продолжала стараться, — ты говорила на сборах. — Боже, нет, — ее губ коснулась легкая улыбка, — почему ты спрашиваешь? Все хорошо? Тебя всю трясёт. — Да, — чистая ложь. Все было ужасно, просто отвратительно, хотелось плакать и кричать, и прижать уже эту чертову Щербакову к стенке и узнать имя ее негласного соперника, а еще желательно убить его или хотя бы ограничиться парой синяков, — просто волнуюсь. — Не стоит, — Аня, наклонившись, едва ощутимо коснулась щеки Саши губами и обняла ту, прижимая к себе, — ты будешь лучшей сегодня.              Переступая через порожек и выходя на лед, Трусова была настроена и решительна как никогда раньше. Это будет лучший прокат в ее карьере, а потом она откатает еще в десять раз лучше, лишь бы только теплота карих глаз была адресована только ей, лишь бы только восторженные аплодисменты тех самых изящных рук доносились до сознания, набатом отдаваясь в ушах и заполняя собой весь разум. От печали и горечи не осталось ни следа; лишь непоколебимая решительность и дьявольское очарование, которое она не просто отыграет, а проживет и пронесёт через программу.