С привкусом отчаяния 18+

Выкрашенные в белую краску стены, казалось, были вдоль и поперёк пронизаны запахом лекарств. Больницы и госпитали всегда пахли одинаково. Не было исключений в этой цепочке тошнотворных запахов. Для Минхо они всегда пахли только отвратительными на вкус и запах лекарствами. Хоть когда ему было пять и нужно было отдать доброй тёте-медсестре кровь с пальца – когда игла быстро проникала в мягкую кожу, болезненно протыкая её, Минхо лишь сводил по-детски нахмуренные брови в одну линию. Хоть, когда ему было восемнадцать и нужно было пройти ряд медицинских услуг. Для чего все эти подписи и осмотры в колледже, Минхо не знает и уже лет семь задаётся этим вопросом, но ничего не может поделать. Увы и ах, не он это придумал, и не он над этим властен. Сейчас же... стены больницы с въевшейся белой краской и запахом лекарств, насквозь пронизывал отчаянный запах грани между смертью и жизнью. Запах грани от отчаяния до надежды. И эти две эмоции настолько пограничны и так ярко влияют на его жизнь. Только они теперь окрашивают её в две контрастные полосы. Здесь нет места серости, только белому и чёрному. Либо всё, либо ничего. От плитки сквозит холодом, хоть на улице жаркое до тошноты лето, в душе Минхо промёрзлые айсберги, и единственное, что его может разморозить... кто может спасти его сердце от переохлаждения – Джисон. Джисон, чья жизнь находится вот уже как год с лишним на грани. Между сном и реальностью, между жизнью и смерть, между Минхо и... одиночеством. Минхо делает очередной шаг в холодную тишину и поворачивает на право, направляясь к закрытой палате и зайдя в которую, он поднимает руку с аккуратной белой розой. До банального обычной белой розой, которую любит Джисон. В этом нет никакой романтики, в этом нет ничего эстетического. В этом нет ничего спасающего. В этом нет ничего, что смогло бы помочь Джисону, и ничего, что смогло бы заверить Минхо в благосклонности судьбы. Шумно выдохнув задержавшийся в лёгких воздух, Минхо кладёт розу к остальным шести, сразу забирая последнюю, выглядевшей жухло и... безжизненно прямо как он. Минхо не ставит их в вазу, и порой удивляется, что они держатся дольше суток без воды в нормальном состоянии. С себя он тоже порой удивляется, что он держится без подпитки жизнерадостного Джисона уже больше года. Он приходит каждый день. Каждый день, как Джисон, не удержавшись, упал. Тот день начался как и предыдущие, летний день, как летний день, они все однотипные, они все одинаковые, но в то же время похожие. Ничего подозрительного. Ничего необычного. Как и всегда. Они с Джисоном должны были встретиться традиционно на невысокой заброшке, начать вечернюю прогулку по крышам именно с неё. Джисона как и Минхо пленила яркость красок с высоты в десятки метров выше, чем земля. Поднявшись на крышу в этот раз одиннадцатиэтажного здания, Джисон – впрочем как и всегда – подбежал к перилам, разглядывая незнакомые улицы с высоты птичьего полёта. Вдали виднелись самые различные тусклые и яркие зазывающие надписи. Десятки спешащих людей. Сотни, а может и тысячи машин, там, в самом низу, торопливо ехали домой, где их ждали близкие люди или... одиночество. Минхо, ровно как и Джисону, нравится наблюдать за городом ночью. А ещё Минхо нравится наблюдать за Джисоном, следящем за тем, что происходит внизу. Когда Минхо с Джисоном, он чувствует, как мир вокруг останавливается. Потому что весь его мир стоял рядом. С кривой и всё такой же прекрасной улыбкой, с тёмно-карими глазами, как кофе делающее в кафе за углом около дома, с тёмными шелковистыми прядями, как мамины объятья из детских воспоминаний, и горящим внутри интересом к жизни. Джисон в этом мире жил. Он наслаждался этой жизнью. Она ему нравилась. А Минхо нравился Джисон. Возможно, он даже любил его. И это то, что заставляло Минхо жить , а не выживать. Исходив всю крышу вдоль и поперёк, излюбовав все ракурсы округи в миллионы раз, Минхо, придерживая Джисона за локоть, спускается сначала на десятый, затем на девятый и восьмой этажи, откуда Джисон, хитро сощурив глаза, резко срывается бегом вниз, на ходу крича не медлить и догнать его. На третьем этаже запыхаясь, Минхо мягко толкает Джисона на балкон, прижимая руками к каменной ограде, чтобы не сбежал. Он так гордо прошептал тогда "поймал", что не заметил, каким взглядом на него посмотрел Джисон. Иначе всё, возможно, сложилось бы по иному. Якобы стряхивая пыль, руки Джисона опускаются на ворот его рубашки – по ночам на крышах было достаточно прохладно в одной лишь футболке – и одним движением притягивает к себе. Минхо к такому готов не был. Он вообще как оказалось ни к чему не был готов. Ни к тому, что влюбится в парня. Ни к тому, что влюбится в друга. Ни к тому, что его признание сорвётся и оставит такую травму. Потому что Джисон, без сомнений прижавший Минхо к своим губам, целует его мягко и страстно одновременно. Губы и язык отдают приятным вкусом леденца, который Джисон ел перед тем, как они пришли на заброшку. Не смотря на то время, что они провели на крыше, Джисон горячий – его дыхания обжегает лицо, его руки оставляют ожоги в волосах и шее, его тело плавит Минхо в тех местах, где они соприкасаются. И Минхо растворяется в Джисоне, как сахар в горячем чае. Без остатка, без осадка – целиком и полностью. В таком темпе Минхо хочет жить. Он хочет жить, если сможет так наслаждаться Джисоном. И ни важно где, не важного какого цвета будут чужие волосы, уже ничего не важно. Если Джисон будет рядом. И тогда Минхо докажет Чанбину, засунув чужие слова в задницу, что не только "Минхо не сможет без Джисона, а вот Джисон без Минхо... сможет". Джисон не сможет. Как и Минхо. Они одна деталь пазла, а не хорошо скрепившиеся две. Они одно целое. Спустя четверь часа или быть может полчаса, Минхо, держа Джисона за руку, спускаются на второй этаж, откуда они перелезут на другой разрушенный дом. Он решает не медлить. Больше некуда. Джисон переступает какую-то балку, когда Минхо негромко с лёгким трепетом признаётся: — Я люблю тебя. Сердце трепещет, когда Джисон с улыбкой оборачивается к нему, сопровождаемый тихим треском. В следующую секунду оно обливается кровью, потому что Джисон с криком срывается с доски и падает... Минхо садится на уже привычный стул и берёт в свою руку ладонь Джисона, нежно поглаживая большим пальцем выступающие кости. Когда Джисон очнётся, Минхо не сдвинется с места, даже если его возненавидят. Пока младший не встанет, он будет рядом. — Знаешь, сегодня достаточно лёгкий день. То ли мне повезло, то ли ещё что. Видимо, сегодня самый адекватный день за последние, наверно, полгода. Возможно, просто на долю Чанбина попались клиенты, которых мне бы хотелось прибить. Хотя... нет сегодня была одна с прибомбахом, пришла женщина, боже, я думаю ей уже лет семьдесят, может быть даже восемьдесят. Говорит, что она обалдела с цен в каком-то театре или магазине, я так и не понял, и она спиздила от туда ложку. В какой-то момент ложка стала лодкой, и она сказала, что её она тоже хочет спиздить. Я спросил "зачем Вам лодка?", она ответила, что её корни дают о себе знать и будь возможность, она бы спиздила всё что можно. И нельзя тоже. А затем я всё же поинтересовался зачем она пришла в аптеку, на что женщина пожала плечами и сказала "за аскорбинкой". Минхо вздыхает. — Когда мне говорили, что на работе могут быть самые различные и неадекватные покупатели, я не был к такому готов. Ненадолго замолчав, Минхо придвигает стул к койке и, опустив голову, на ногу парня, кладёт чужую руку на свою голову. Но всё же из них двоих везунчик не Минхо. Только Джисону повезло с тем, что он, упав с пяти-шести метров, всего лишь получил трещины в нескольких рёбрах и ноге, и лёгкое сотрясение. Всё обошлось без смерти. По крайней мере пока что... Просидев так минут десять с мыслями о том, как Джисон оказался здесь, Минхо глухо стонет. По его вине. По его вине Джисон здесь. Шумно втягивая в лёгкие воздух, Минхо перехватывает руку и скрепляет в замок со своей. Неожиданно он чувствует насколько напряжены плечи, поэтому сделав короткую дыхательную отвлекающую от мира зарядку, избавляясь от лишних мыслей, Минхо расслабляется. Он пристально наблюдает за Джисоном. Раньше Минхо боялся, что Джисон увидит, как он смотрит. Но лучше бы Джисон видел, чем так... когда Минхо наблюдает за Джисоном в состоянии комы. Втягивая в лёгкие воздух с чётким запахом спирта и каких-то растворов, которые через трубку с канюлей вводятся в тело парня, помогая. Белые стены давят на голову. Чёртовы больницы... — Прости, я задумался, — шепчет Минхо, поднимая голову, а после поднимаясь всем корпусом и сгорбившись, возвращается на стул, держа руки вместе, опираясь локтями в колени. — Я думаю... я в последнее время, как оказываюсь здесь, с тобой... задумываюсь, когда всё началось. Когда ты мне стал больше... чем просто другом. И каждый раз прихожу лишь к тому, что это произошло... когда ты в первый раз полез со мной на крышу. Именно та вылазка отправила меня к... тебе, сюда. Минхо сдерживает дрогнувший голос и задрожавшие плечи, закидывая голову назад и промаргиваясь. Слёзы ни к чему не приведут, а Минхо сильный, он справится. Джисону его слёзы не нужны. Возможно, когда Джисон проснётся, и сам Минхо не будет нужен... Судорожный выдох и вдох сопровождается скрипом стула – Минхо забирает завядшую розу и без слов выходит из палаты. С ресниц, не удержавшись, падает одна капля, а за ней ещё одна и ещё, превращаясь в нескончаемый поток, который бесполезно стирать. Пропахшая цветами холодная комната, приятно охлаждает кожу в столь знойный день, будто солнце решило, наконец-то, добить назойливую Вселенную. Кожа перестаёт гореть и зудеть, что повышает убитое настроение. Достав кошелёк, Минхо по привычке оставляет пять тысяч вон, дожидаясь, когда флорист, лицеприятный молодой парень с яркой россыпью веснушек на носу и щеках, заворнёт одинокую розу в прозрачную обёртку. С тихой благодарностью Минхо выходит из цветочного царства и направляется в больницу. Шум издаваемый другими людьми заглушает собственные мысли, и те тринадцать минут, что он идёт до больницы, проходят максимально незаметно. Как и все эти четыреста с чем-то дней без Джисона. Словно и не было этого времени. Хотя до этого она казались, да и сейчас кажутся бесконечностью. Привычные белые стены с пропитавшимися запахом спирта и лекарств резко въедаются в рецепторы, Минхо вышагивает ненавистные шаги до палаты Джисона. Он незаметно открывает дверь, смотря в пол и находясь в собственных мыслях, которые всё же достигли его. Больше инстинктивно чем осознанно Минхо кладёт новую розу с краю и вытягивает засохшую, откладывая в сторону. Подойдя к койке, Минхо садится на стул и берёт в свою руку ладонь Джисона. Она была по странному тёплой, намного теплее, чем раньше. Минхо поднимает глаза на лицо Джисона, ожидая встретить привычное умиротворение, но не открытые глаза и по-кривому особенную мягкую улыбку. Осознание к его голове приходит не скоро. Минут пять он тратит на то, чтобы уговорить себя, что он, Минхо, как и собственно Джисон, не спит. А потом он подрывается к младшему, порывисто обнимая ослабшее тело. — Hi, — шепчет Джисон, когда Минхо отстраняется. — Oh, em... I'm so sorry, but... if you say something to me in Korean, I won't understand. So-o... speak English, please... Недоумённо смотря на Джисона, Минхо ещё долго соображает, пытаясь в голове сопоставить чужие слова. То что младший говорит на английском, ясно как день. Проблема только в том, что Минхо совершенно не знает английский. Все его познание в чужом языке заканчиваются на "спасибо" и "Вы очень красивый". Выдохнув, Минхо закусывает внутреннюю сторону щеки и подсаживается ближе к изголовью. Достав телефон и включив переводчик, Минхо печатает краткое "повтори, пожалуйста", подносит написанное к Джисону и записывает чужие слова на встроенный в переводчик диктофон. Криво, но работает. А если работает – то нахрен что-либо трогать или делать? Он проводит с Джисоном весь день, пока его не выпроваживают из палаты медицинские работники. И впервые за прошедший год без Джисона, Минхо чувствует себя счастливым. Джисон не злится на него, не ненавидит и даже помнит. Его тело сильно пострадало от падения с пяти или около того метров, но память – за исключением какой-то странной особенности идеального знания другого языка, а не родного – сохранилась. Пока Минхо сидел общаясь по переводчику с Джисоном, к ним через часа два или три зашёл лечащий врач, который быстро рассказал ему, что такое нередко происходит с людьми вернувшимся с того света. И большая часть людей уже через месяц и не вспоминала о том, что они без проблем говорили на иностранном языке, вновь вернувшись к родному. Перед тем как уйти, Минхо скрепляет их мизинцы: — Я поставлю тебя на ноги. Минхо знает, что Джисон не понимает его, но он не ожидает услышать что-то в ответ. И понять тоже не может. Джисон издевается над ним. — I accept your feelings. Please, wait for me. В стены больницы всё также без изменений въета под корень белая краска и запах лекарств, спирта, таблеток. А ещё её насквозь пронизывает отчаянный запах жизни с привкусом надежды.

ЭПИЛОГ

С кухни несёт мягким пряным ароматом, скорее всего Джисон приготовил яблочный пирог. В последние дни младший стал особо активным, то квартиру уберёт, то приготовит, то ещё что-нибудь сделает, из-за чего Минхо становится счастливым. Потому что Джисон снова начинает жить, он возвращается к приблизительно такому же состоянию как и до комы. Глаза горят жизнью, и в этой жизни на самом дне находится Минхо, кому Джисон посвятил себя. Разувшись, пронося на порог холод и мороз с улицы, Минхо еле как раскорячивается, снимая обувь, и заходит на кухню. В замёрзших руках огромный букет роз специальный подарок на день влюблённых. Джисон встречает его с улыбкой, немного кривой, но очень красивой. Глаза, тёмно-карие, горят. Горят желанием любить, жить и наслаждаться всем, что есть рядом. Он с искренним счастьем тянет руки к букету, забирая и с наслаждением, втягивая в себя ароматный запах цветов. — Спаси-и-ибо, — тянет Джисон, оставляя букет на столе и вешаясь на Минхо. Он целует старшего в губы и, теряясь, приникает всем телом, углубляя поцелуй. Господи, кто бы знал, как Минхо любит Джисона. Он сделает ради и для Джисона всё. Потому что он сдержал своё обещание – Джисон стоит на своих двух. Минхо нежно отстраняет Джисона от себя и переходит мягкими поцелуями к челюсти и шеи. С нежностью оглаживая шелковистые тёмные пряди Минхо любовно заглядывает в глаза Джисону и снова наклоняется оставляя поцелуи на шее. Они медленными шагами отступают к кухонному гарнитуру, на которую Минхо сажает Джисона. И с хитрой ухмылкой старается отойти, но не успевает – Джисон резко хватает его за ворот одежды и притягивает, впечатывая в свои губы губы Минхо. — Я люблю тебя, — шепчет Джисон. — Я тоже... люблю тебя. Кривая любимая улыбка озаряет красивое лицо, Джисон обнимает его за шею, прижимая лицо в сгиб шеи. Возможно, когда-нибудь Минхо узнает, что Джисон тоже пообещал ему тогда что-то. А потом узнает, что он тоже сдержал своё обещание.