Записки юного поэта

Арсений стоял в коридоре, ведущем из их спальни на кухню. Сзади послышались какие-то неуверенные, но отчаянно кричащие о чём-то шаги. — Арсений... Арс, что я сделал не так? - срывающийся голос Антона резал душу не хуже скальпеля хирурга. - Просто скажи, почему?! Я отстану, обещаю, просто объясни мне, что не так? Что тебе не нравится? Я всё для тебя сделал! Всё! Я тебе готов жизнь посвятить, я готов душу тебе доверить! За что? Стало ясно, что он устал. Антон просто устал бороться за внимание и любовь. Он не понимал, что делает неправильно, не знал, что на самом деле виноват лишь в том, что влюбился в него. В том, что любит Арсения. В том, что не может представить своей жизни без него. В том, что готов сделать всё, лишь бы он был рядом. И от этого было больно. Дико больно. Осознание этого простого факта разрывало внутренности, хотелось кричать, просить прощения, молить небо о том, чтобы можно было повернуть время вспять, чтобы можно было отменить их встречу. Чтобы он так и не пошёл в парк тем осенним вечером, желая проветрить голову, устав от занятий и ругани матери из соседней комнаты.

***

Арсений медленно идёт по аллее, зажав между губ сигарету и думая. Думая обо всём. Его голову посещали разнообразные мысли, сменяя друг друга в такт огненным листьям, опадающих с веток полуголых стволов деревьев. Он просто сидел на скамейке, наблюдая за царившей кругом гармонией, мечтая когда-нибудь ощутить ту же свободу, что чувствует пробегающий мимо него мальчонка пятилетнего возраста, в попытках догнать невзрачного голубя. Крича и смеясь, не замечая никого вокруг, видя лишь свою цель; серую, облезлую, маленькую птичку. — Не помешаю? - раздаётся теперь до боли знакомый голос за его спиной, вырывая брюнета из философских мыслей. — Нет-нет! Присаживайтесь, - невольно улыбаясь лопоухому парнишке с милыми русыми кудряшками, отвечает Попов. Какие-то пару минут парни молчали. Это было и не то самое молчание, давящее на барабанные перепонки, когда ты лихорадочно ищешь тему для разговора, лишь бы нарушить эту неприятную тишину. И не то комфортное, рядом с близким человеком, наполненное уютом и любовью. Простое, безэмоциональное, не выражающее ничего безмолвие. — Я Антон, - неожиданно представился парень, протягивая ладонь для приветственного рукопожатия. — Арсений.

***

— Антон, я... - начал Попов, заставив Шастуна оборвать тем самым свою истерику, - Я, - снова тихо, почти шепча, повторил брюнет, - я не знаю. Я правда не знаю, что со мной. Наверное, я просто остыл. Наши отношения... они... были ошибкой. Ужасной ошибкой, которую я бы не хотел допустить снова. И я хочу забыть всё, что было. Прости. Каждое слово подобно стереле пронзало Антона. Он не верил. Не хотел верить, что это говорит он. Его Арсений. Арсений, с которым он обнимался, которого целовал, которому шептал на ухо разные нежности, проваливаясь в сон. Арсений, которого любил... Которого любит. Тихим, будто сорванным голосом Шастун издаёт какой-то непонятный звук, похожий на нечто среднее между всхлипыванием и рычанием, и кивает, неожиданно осознав, что... ничего не чувствует. Что он пуст, как выеденное яйцо. Что нет бури эмоций, нет предсмертной агонии души, нет истерик и сбитых в кровь костяшек пальцев. Нет и не будет. — Разбери до вечера вещи, отбери из моих свои, - говорит Шастун. И от этих слов Арсению становится дурно. Вроде ничего такого, но Антон... Он не сказал привычного наших. Теперь есть только моё и твоё. Это было равносильно фразе: «Между нами всё кончено, я не вижу себя рядом с тобой,». Теперь они - не одно целое, как было раньше. Теперь Арсений не сможет набрать в поиске контактов привычное "Шаст", когда у него что-нибудь случится. Теперь его не встретит горячий ужин на плите по приходу с работы. И не услышит он больше радостный голос Антона, кричащий, что реклама закончилась и фильм продолжается, пока Арсений возится на кухне, неожиданно решив приготовить им бутерброды. Не будет больше их. Не будет их семьи. И самое страшное то, что он сам эту семью разрушил. Он разбил их. Оставив лишь ты и я.

***

Антон стоит в прихожей в лёгком сметении. Это... как минимум непривычно — прощаться с человеком, которого любишь, очевидно, навсегда. И какой-то части души всё ещё больно. И обидно. И... — Ну... я пошёл? - как будто спрашивая, произнёс брюнет, прерывая мысли Шастуна. — Да-да, - очнувшись, неразборчиво пробормотал тот. Осознавая, что больше он в эту квартиру не вернётся, что больше не увидит её родного уюта и не услышит что-то успокаивающее из уст этого милого мальчишки, Попов сделал первый шаг за порог. Сердце пропустило удар. Второй шаг. Глаза защипало. Третий. В горле образовался ком. Дверь закрылась за ним навсегда. Первая слеза выкатилась из будто потускневших голубых глаз.

***

Антон стоит за закрывшейся дверью, как будто ещё надеется, что это неправда, что ему всё просто кажется, и Арсений вскоре зайдёт в квартиру, улыбаясь как прежде, а он бросится ему на шею, обливаясь слезами счастья. Он даже приоткрывает дверь, проверяя, нет ли за ней того, кого он так жаждет снова увидеть. Нет, там только старушка-соседка возвращается с рынка домой. А Антон всё так же остаётся пустым и спокойным, не проронив ни слезинки с момента ухода лучшего и любимого человека из его никчёмной, как он сам себе говорит, жизни. Шастун медленно закрывает дверь, не обращая внимания на приветственное бормотание соседки. Он проходит в квартиру и заваривает любимый чёрный чай с лимоном. Наверное, было бы логично предположить, что, сидя чуть ли не полтора часа на стуле, мешая давно растворившийся сахар чайной ложкой и будто не замечая этого, парень думает. Обо всём сразу. Однако это не так. Он находится в том состоянии, когда не понимаешь, чего хочешь, не осознаёшь, сколько прошло времени, да и тебе на это откровенно наплевать. Когда ты даже не пытаешься оправдать и понять своё состояние. Когда ты просто существуешь, не имея внутри ни одной эмоции. Внезапно Антон подрывается с места и бредёт в теперь принадлежащую только ему одному спальню. Там он берёт в руки блокнот, который, о Боже, подарил ему Арсений на двадцать второй день рождения и, схватив первую попавшуюся ручку, садится на большую двухспальную кровать. Он что-то пишет, перечёркивает, рисует, и в итоге, видимо, удовлетворившись тем, что получилось, убирает свои записи из рук, заваливаясь на подушку и поджимая к себе тощие ноги. Зато теперь я могу курить, - думает он, - и ты меня не остановишь, Арсений Сергеевич. Ты ничего больше не сделаешь. Не отругаешь за то, что не поел, не поднимешь меня в пять утра, заставляя идти с тобой на пробежку. Ты вообще меня больше не увидишь.

***

Антон хмуро плетётся пятничным вечером по некогда родным улочкам, воткнув наушники в уши, но как будто не слыша при этом музыки, которая в них играла. Зайдя по дороге в ближайший магазин, где продают сигареты, он купил две пачки Marlboro, а теперь раскуривал уже третью, не думая о том, как пожалеет об этом в будущем. А пожалеет ли? Шастун, не обращая внимания ни на что, с накинутым на голову капюшоном ступает на пешеходный переход. На самом деле, пешеходным переходом это нечто назвать было трудно; краска, давно уже смытая весенними дождями, сейчас была совсем незаметна. Светофор в прошлом месяце сломали какие-то хулиганы. Это место на первый взгляд ни чем не отличалось от простой дороги, а многие и не знали, что здесь оказывается находится «зебра». Внезапно парень чувствует резкую боль во всём теле. Такую неожиданную и сильную, что он даже вскрикнуть не успевает, тут же проваливаясь в удушающую тьму. И в голове даже не успевает проскочить та самая единственная, последняя мысль, как это бывает в остросюжетных кино. Но, если бы она всё-таки появилась, он мог бы поклясться, что ей было бы одно лишь имя. Арсений.

***

Попов стоит, смотря пустым взглядом на участок асфальта, измазанный тёмно-алой кровью. Этого не может быть! Казалось бы, как глупо и банально, да? Но именно эта строчка крутится на повторе у него в голове. Из глаз невольно текут слёзы, которых мужчина и не замечает, видя перед собой лишь кусок асфальтированной дроги, где ещё несколько минут назад лежал он. Его Антон. Его мальчик. Его... Больше нет? Осознание этого резало душу, подобно лезвию. Арсений печально хмыкнул. Какое точное сравнение. Не смог. Не уберёг. Не спас. Теперь ему казалось, что, отпуская Антона в тот день от себя, он сам обрекал его на смерть. И он думал, что было очень глупо не догадаться об этом. Знал ли он тогда, что конец настигнет Шастуна так скоро? А если бы и знал, что бы предпринял? Чувствуя дикую ненависть, отвращение и ярость к себе, желая растерзать своё тело на мелкие кусочки собственноручно, лишь бы лишиться этой ужасной муки. От осознание того, что это он виноват. Ведь, если бы они не расстались, разве пошёл бы Антон в этот день гулять один? Конечно, нет! Разве надел бы он наушники, врубая громкость на максимум, чтобы она заглушала его собственные мысли? Разумеется, нет! Разве отпустил бы его Арсений, будь он в этот момент рядом? Нет, нет, и ещё раз нет!

***

Брюнет сидит в их гостинной, прижимая к груди невзрачный блокнот, будто любимое дитя. И... Плача? Он обливал обложку слезами, крича в голос, не стараясь спрятаться и скрыться от чужих глаз. Не обращая внимания ни на кого. Не зная о том, что старая соседка за стенкой собирается прервать его истерику, стуча со всей яростью мира по холодным батареям их некогда тёплой и уютной квартиры. Попов медленно поднимается, всё ещё сжимая в руках блокнот. Он на негнущийхся ногах направляется к кровати, едва сознавая, что делает. Он будто оглушён. Не видит, не слышит, не понимает. В голове продолжают крутиться строчки, написанные корявым почерком его мальчика. Такие резкие буквы, как будто... Он бился в душевной агонии, пока писал эти строки? Блокнот выпал из его ослабевших пальцев, а на залитой слезами бумаге можно было разобрать слова: В глазах нет слёз. Опустошенье, Будто кто трос мой оборвал. Надежду, счастье, утешенье... В собою в пропасть всё забрал. "Не может быть!" - такого нету, Ведь это правда, так и есть. Меня предали, не любили. Меня съедала ненависть. Но боль утихла как-то сразу, Нету истерик и обид. Я понял, принял, Лишь привязан И лишь люблю его всего. Лишь пустота во мне отныне, И нету больше ничего. Продолжим путь и без него. Так сложно, неприятно всё же, Ведь я любил, люблю его! Но раз так надо, значит надо. Значит теперь не суждено Любимым быть. Любить кого-то, Кто не отвергнет, не убьёт. А он разбил. Разбил на части, Ушёл, оставив только тень Прекрасных, ярких, милых, добрых, Любимых, тёплых летних дней. Ушёл, не вспоминая наше, Любимое, моё, родное. Ушёл, забыл, оставил вянуть В ужасном, страшном, не моём. В чужом, противном, неприятном Болоте злости, пронзив копьём. Копьём предательства, измены. Он бросил меня в этом всём. И я один, Один остался. И не хотелось ничего. Я знаю, сложно, знаю, плохо. Я не хочу, нет сил так жить, Но никогда, я верю в это, Не перестану его любить.