The Ultimate Romantic Collection

Сумерки, прохлада, плеск волн. Безвкусный безалкогольный коктейль с растаявшим льдом. И ни одного по-настоящему близкого человека рядом. Серёжа тосковал. Ему это казалось чертовски глупым, ведь он находится едва ли не в земном раю, в месте, куда он стремился. Но покоя тут тоже не получилось найти. Да, днём было очень даже весело, мысли не кучковались в странных закоулках головы Матвиенко, но вечером они возвращались и атаковали в полную силу. Серёжа не любил самокопание. Всё равно в жизни нет какой-то великой цели, да и смысла в целом. Надо жить как получается, радоваться жизненным подаркам и справляться с невзгодами. Делать то, что тебе по-настоящему нравится. Быть честным с собой и другими. Серёжа был уверен, что так и делает. Он знает себя. Он любит эту жизнь. Так откуда же это гнетущее ощущение недовольства, неудовлетворённости? Чёрт, а что если ему всё-таки нужно то самое? Особенное чувство. Такое высокое и такое низкое. Делающее тебя самым сильным и самым слабым человеком одновременно. То, от чего Серёжа отказался намеренно после расставания с Машей. Тогда его растоптало, размозжило и переехало. И Матвиенко решил, что никогда больше такого не хочет испытывать. Это слишком. Решил, что все его потребности закрывают краткосрочные интрижки и одноразовый секс. А если говорить о духовной близости и общении, то для этого у него есть друзья. Всё же продумано! Так почему, чёрт побери, это не сработало? Серёжа сплюнул в песок, которому он совсем недавно ещё так сильно радовался, а сейчас даже не обращал внимания на окружающую действительность. Приходилось думать о том, что он давно откладывал. О чём он думать не хотел, но это надо было делать, чтобы это нечто внутри него не разъедало как кислота. Серёжа и рад был бы забить и затолкнуть это всё поглубже, пытаться жить как раньше. Только вот он знал себя. И понимал, что уже сейчас он начинает злиться. Если всё пустить на самотёк, то он может причинить боль не только себе, но и дорогим людям. И тому, кто дороже их всех. Он дороже всех. Вот Матвиенко и дошёл до этой мысли. Вдруг стало знобко и не по себе. Серёжа вылил этот чёртов коктейль в песок и резко встал с лежака, на что недовольно отозвались колени. Блять. Постоянно он забывает, что уже не молод. Об этом напоминает только организм, но душа не готова принимать то, что ей уже скоро будет сорок лет. В этот момент Серёжу прошибло отчаянным желанием жить. По-настоящему. Раскопать то, что он там внутри прячет и развернуть это, рассмотреть, сдуть пыль и поставить на видное место. Это страшно, разумеется. Но, может, стоит того? Даже если снова будет больно. Вернее, даже когда будет больно. Этого будет не избежать. Серёжа это осознавал, поэтому и прятал любовь как мог. Любовь к своему лучшему другу, коллеге, уже практически родному человеку. Так хотелось хотя бы услышать его голос! Серёжа решил не медлить, пальцы сами набрали номер из избранного. — Сергуль, всё тусишь? У тебя там уже ночь! — бодрый голос из далёкого-далёкого Петербурга ответил практически сразу. В груди разливалась патока, и от мысли об этом аж скулы свело. От того, насколько это сладко и нетипично для него. Но обманывать себя нет смысла — от одного только голоса Арсения стало хорошо. — Эй, позвонил и молчишь, — голос Попова звучал наигранно обиженно. — Привет, — проговорил, наконец, Серёжа. Одно это слово почему-то далось тяжело. Серёже пришлось практически выдавливать его из себя, надтреснуто выплёвывать. Но он справился, дальше уже будет легче. Предположительно. — Тебя там побили на своих курортах, а? Или ты напился коктейляшек со льдом и отморозил горло? Вот это молния будет — «Сергей Матвиенко простыл на Бали», — Арсений будто был рад тому, что Серёжа ему позвонил, и не мог остановить словесный поток. Они проговорили несколько часов, пока Серёжа не продрог окончательно в своей лёгкой рубашке — ночью тут всё же достаточно холодно. Матвиенко не узнает о том, что Арсений пропустил кастинг ради него. Вернее, ради разговора с ним. Ведь настолько душевно и ярко они не так часто болтали в последнее время. Это было слишком хорошо, чтобы просто сказать, что ему нужно идти, и прекратить беседу. Серёжа бы понял, без сомнений. Он ведь всегда поддерживал Попова в его актёрской стезе. И он бы наверняка был против такого разбазаривания возможностей. Но только Арсений был уверен в своих приоритетах. Теперь да. Ещё несколько месяцев назад Попова штормило. Он понимал, что вёл себя иногда как мудак, но ему ведь и самому было нелегко. Арсений долгое время не мог принять неизбежное. Его мотало из стороны в сторону — то он приезжал просто так в Москву, заваливался к Серёже в гости уже пьяный и вис на нём весь вечер, то запирался в свою ледяную скорлупу и вёл себя отстранённо. Чуткий Позов попытался вывести Арса на разговор, да только не смог справиться с хаосом в чужой душе. У него может и получилось бы, да только Арсений побоялся позволить. Пособачившись с Димой и разругавшись с ним, Попов перешёл на Стаса. Двое мужчин с взрывным характером едва не разнесли своей негативной энергетикой всё вокруг, но в тот раз успел вмешаться Серёжа. Он редко встревал в чужие дела, но в критические моменты появлялся как волшебная фея. Строго и резко он отчитал и коллегу, и креативного продюсера, одновременно накрывая их какой-то неосязаемой, но при этом явно ощущаемой волной спокойствия. Стас, ещё досверкивая своими внутренними молниями, ушёл искать успокоения и понимания у своих любимых беларусов, а погашением другого пожара занялся Матвиенко. Он тогда попытался выведать, что же с Арсом происходит, но тот упорно молчал, лишь поглядывая иногда как-то по-особенному на Серёжу. Тогда Серёжа не понимал, или не хотел понимать, что может значить этот взгляд. А Арсений не мог найти в себе силы признать, что на самом деле чувствует. Он и сам устал от таких эмоциональных перегрузов и покачивания из одной стороны в другую. Это вполне объяснимо — мозг ведь привык катиться по своим родным рельсам, он делал это столько лет. А тут надо пытаться перевести этот поезд на другой путь. Но Арс вырос в то время и в том месте, где для путей не предназначались стрелки, которые можно перевести, таким образом безболезненно перекатившись на другие рельсы. Мчащийся подвижной состав сошёл с пути и какое-то время катился по кочкам, сотрясая вагоны и ломая детали. Кое-как в ручном режиме Арсений смог обуздать этот свой внутренний поезд и направить его на новые рельсы. Пережив такое, Арсений узнал знакомый треск ломающихся деталей, в этот раз не в своём, а в Серёжином метафорическом поезде. Он тогда ещё не подозревал, что его чувства могут быть взаимными, но был готов сделать что угодно, лишь бы его Серёже стало лучше, чтобы душевные раны того поскорее залечились. Вместе они, разумеется, справятся. Это не будет быстро. Но путь теперь у них один на двоих.