Доверься, чтобы тебе доверяли

Питер. Дождь. Гудок машины, что едва не сбивает Лёню, пролетая мимо. Питер. Вежливые водители. Но если бы не они, Ипатьев не вернулся бы в реальность. Не «протрезвел» бы от проваленного дела. Проваленного для Ипатьева, но закрытого для начальства. Да, он взял преступника. Но какой ценой? Ценой жизни заложников. Маленький мальчик девяти лет, девушка семнадцати лет и их мама. Не спас. Не договорился. Пальцы до побеления сжимаются в кулаки. Он все еще ощущает молодую, совсем юную, невинную кровь на них, отчётливо ощущает её присутствие на ладонях… Они немеют. Не слушаются. Легкий тремор перерастает в дрожь, что мешает откручивать барашек крана, отвечающий за горячую воду. — Блять… — тихо, самому себе матерится Лёня, прилагая больше усилий к откручиванию детали. Наконец. Наконец он накажет те руки, что сегодня загубили жизни. Сейчас… Губы поджимаются. Терпит. Заслужил. Терпит дольше обычного, потому что заслужил. Недостаточно наказанные руки слишком резко отдергиваются от кипятка, шпарящего из крана. Слабак. Рука снова обращается в кулак. Удар принимает настенная плитка. Горячим кулакам она отвечает с большей силой, а сама не трескается. Выносит удары Лёни. А Лёня не выносит. Не выносит того, что даже покаяться не может. Не отпускает. И не отпустит. Раз не может… Будет каяться, пока не сможет. Кран снова открывается. Битые кулаки чувствительнее. То, что нужно. Губы поджимаются. Внутриутробный рык. Зубы сводит. Мало. Повторяет ритуал несколько раз до тех пор, пока окончательно не доводит свой разум до состояния безрассудства, и не скатывается по стене с отчаянным рыданием в ладони, на которой все еще ощущается кровь. — Нет, сука, нет! Они же дети… Сука!.. Ты… — общается с тем, кого сегодня просто задержал. Просто задержал за убийство двух детей и женщины. Задержал, когда хотелось придушить монстра на месте и разорвать вклочья. Вот этими руками… Но Лёня просто надел наручники. По уставу положено. НО УСТАВ МОНСТРАМ НЕ ПИСАН!.. Отчаяние. Мрак. Беспамятство.

***

— Ипатьев, сегодня специалист в отдел приехал. Метнешься с ним на место преступления? — Так точно. — принимает папку с делом в руки, на которых не осталось ни следа прошлой ночи. — Я случайно подслушал ваш разговор, — мурлыча, Суровцев плавными шагами выходит из-за угла, приветливо, насколько у него получается изобразить такую эмоцию, улыбаясь сначала тому, кто обратился за помощью и встретил в отделе, а потом — мужчине, держащему папку. Взгляд Лёни мягко вцепляется в загадочный силуэт, что становится все ближе, и теперь его можно подробно рассмотреть. Но менее загадочным он не становится. Лёня лишь слегка хмурится, чтобы начальство не приняло сместившиеся брови за недовольство. — Денис, тот самый специалист и ваш коллега на ближайшие двадцать четыре часа, — продолжает он, приблизившись к предполагаемому напарнику, обхватывает кончиками пальцами его локоть, без стеснения вторгаясь в личное пространство, ведь интерес к делу в разы больше, в разы сильнее и в разы важнее — ему практически не сообщили никаких подробностей, лишь рассказали о смерти одной из банд, предполагая, что Суровцев знаком с ней. Возможно, теснее, чем думается. Локоть Лёни словно током прошибает. Наглость. Бестактность. Ипатьев молчит. Тонкие пальцы лишь чуть сильнее сжимают папку с делом, а взгляд неторопливо изучает Дениса. Мужчина — ребенок с трудным детством, поэтому он эмпат. Чувствует, что загадочность коллеги с натянутой улыбкой ему еще аукнется. — Да ну чё ты, давай, — на него смотрят с очевидным недоверием. — Леонид Ипатьев, подполковник, старший следователь по особо важным делам. — вместо дела протягивает руку для рукопожатия. Говорят, если убийца знает твое имя, а ты его, то ему будет сложнее тебя убить. Но Ипатьев опасается не этого. А того, что пальцы Суровцева едва заметно накрывают рукоятку пистолета. — Предлагаю ознакомиться с материалами дела по пути на место преступления. — тактично улыбается Ипатьев, наконец пожимая чужую руку. — Не буду вам мешать, надеюсь, сработаетесь. — бормочет начальник и покидает их, сразу отвлекаясь на проходящих мимо сотрудников. На его отсутствие, кажется, никто не обращает никакого внимания — Суровцев слишком увлечён делом, по-прежнему находящимся в крепкой хватке явно сильных рук, а их обладатель, судя по всему, слишком увлечён им. — Тогда пройдёмте в автомобиль, товарищ подполковник и старший следователь по особо важным делам, время не ждёт, — сквозь зубы, не предпринимая ничего, чтобы скрыть своё недовольство, проговаривает Денис, и отпускает сначала Ипатьева, с которым задержался в рукопожатии, а уже потом — оружие. В отделе оно не пригодится. По крайней мере, сейчас. Суровцев вслух не матерился, но Ипатьев прекрасно его слышал. Как же коллега повторил его звание. Но взгляд Ипатьева источал спокойствие и строгое дружелюбие.

***

Денис строгий, недовольный, а руки, на удивление — мягкие и нежные. С каким скрипом они сжимают кожаный руль… Пальцы Ипатьева завязывают узел. И только потом подполковник отлипает, ощущая на себе колкий, холодный взгляд, который, как бы иронично ни звучало, готов испепелить. — А, точно… Дело. — словно случайно опомнившись произносит Ипатьев и развязывает нитки, раскрывая папку. — Банда Орлова. Ранее самая опасная группировка Санкт-Петербурга была ликвидирована за один вечер. Свидетелей нет. Улик не найдено. Выглядит так, словно они перестреляли друг-друга сами. Но эта версия кажется не такой правдоподобной, найденные деньги были разделены поровну между участниками… — довел пальцем до конца страницы и аккуратно перелистнул, доставая фотографии участников банды. — Суровцев, вам кто-нибудь знаком? — серьезно, но без подозрений спросил Ипатьев, раскладывая фотографии преступников на торпеду, пока они остановились на светофоре. "Свидетелей нет. Улик не найдено. Выглядит так, словно они перестреляли друг-друга сами. Но эта версия кажется не такой правдоподобной, найденные деньги были разделены поровну между участниками…" — Денис усмехается. Угадал. Начальство угадало, угадал он сам, когда вызвался помочь. Слушать о смертях, за которыми наблюдал вчерашним вечером, при этом сохраняя серьёзное лицо, признаться, немного... трудно. — Знаком с каждым. Только вы ошиблись, Ипатьев, — Суровцев давит газ в пол. В ровно разложенных фото прослеживался перфекционизм Ипатьева до тех пор, пока резкий старт Дениса его не разрушил. Лёня едва успел поймать фотографии. Его напарник очевидно вредничает. — Один участник группировки остался жив и находится рядом с вами прямо сейчас. На них напали. Напали, потому что они мешали кому-то довести неизвестное мне дело до конца, — сквозь зубы проговаривает мужчина. — Рекомендую осмотреть место внимательнее. Они должны были оставить после себя улики. Вы ведь не думали, что самую опасную группировку можно убить всего за пару минут без особого труда, верно? Однако, холодок по спине пробежал не из-за вредности Дениса, а из-за его слов. Если единственный, кто выжил, сейчас находится с ним в машине… Ипатьев нахмурил брови. Любопытный взгляд впился в Дениса. Ипатьев молча требовал объяснений. Ненадолго отвел взгляд на замок. Машина заперта. Когда только успел? Лёня не из пугливых, но таких подставных коллег он еще не видел. Да, допустил мысль, что Суровцев работает под прикрытием. Выглядит невыспавшимся и нервным. Основная проблема заключается в том, что Лёня совершенно не имел опыта работы с такими агентами. Лишь из фильмов знает, что они абсолютно непредсказуемы. Своего рода хамелеоны. Сливаются с окружением и нападают исподтишка. — Осмотрим. Вы покажете, куда именно смотреть. У вас же хорошая память? — со спокойствием удава прозвучало из его уст. Хотя внутри ему было неспокойно. — Отличная память, не сомневайтесь, — взволнованность его коллеги ощущается как раскалённая сталь, бежит мурашками по телу и служит появлением самодовольной улыбке на лице Суровцева. Наверняка его слова прозвучали странно, пугающе, особенно для человека, ранее никогда не работавшего в паре с кем-то, привычный образ которого — скрываться. — Я работаю под прикрытием свыше семи лет, Ипатьев, неужели начальство не сообщило об этом? Я знаком с каждой бандой этого города и у меня есть определённые связи за его пределами, — Суровцев выворачивает руль, непроизвольно вспоминая, как вчера ехал на встречу по этой же дороге, не предвещая абсолютно никакой беды. Для Ипатьева потенциальная опасность и загадочность коллеги ощущались бабочками в животе. Наверное, переработал с маньяками, поэтому испытывает азарт, любопытство, когда появляется возможность поймать такого. Докопаться до сути его деяний. Точно местами сошел с ума. Пальцы завязывают еще один узел. — Нет. Начальство не успело вас представить, к сожалению. Надеюсь, мы познакомимся и сработаемся как можно быстрее. Иначе трупы заполонят Петербург, — ведет взглядом от рук Дениса до его виска, спускается вниз к кобуре. Снова переводит взгляд на пальцы. Они сейчас менее напряжены. Суровцева явно расслабило то, что он заставил Лёню понервничать. Он собирает фотографии и кладет обратно в дело. На всякий случай, еще раз перечитывает материалы дела. — У этих банд остались последователи? — Наверняка. Однако, полагаю, от них избавятся в скором времени, если не уже, поэтому нам нужно поторопиться с расследованием дела. — Денис, тормозите, приехали, — Лёня видит следственную группу, что скитается без дела по месту преступления, потому что старшие по званию еще не прибыли. Иногда кажется, что только ему нужна правда в расследованиях. Хотя он очень надеется, что Денис схожих взглядов. — Мы с вами быстро сработаемся, если будем доверять друг другу, — Денис намеренно выделяет слова о доверии, вспоминая неприятную ситуацию с главой банды, признаться, весьма важной для спокойной жизни Петербурга, где ему не поверили и поставили сохранность жизни под серьёзную угрозу. Холод пробегает по коже, стоит увидеть место преступления. Пулевое ранение в плече начинает болеть с новой силой неожиданно, вынудив шикнуть, вздрогнуть и повести этой частью тела, как от сквозняка. Сука. — Сработаемся. — ответил Лёня и протянул руку для рукопожатия. — Но пока что мне трудно вам доверять, — признается он. Искренность — тоже шаг к формированию доверия. — При этом я обещаю быть настоящим и не вести двойную игру. Это то, что я презираю. — поправил себя. — Работа под прикрытием - это другое. Вы притворяетесь, чтобы добиться правды, а двуличные — чтобы эту правду скрыть и оклеветать. — поскольку они уже приехали, Лёня имел возможность установить зрительный контакт. — Давай на ты, Леонид, меня так заебала эта формальность, — выдыхает Суровцев. — Давай, Денис. — еще один шаг. — Пулевое? — все еще смотрит в глаза. Такой взгляд и положение бровей ему знакомы. — Я должен знать. Вдруг погоня с перехватом, а преступник приметит слабое место? — от Дениса сейчас зависит, шагнут ли они оба вперед или назад на пути к доверию. Ипатьев сохраняет прямой контакт. Его взгляд кажется способным пробраться в самые потаенные уголки души Суровцева Ипатьев заметил? Внимательный. — Убежал, но не смог увернуться. Пулевое, противопоказаны резкие движения. Денис не уходит от ответа, при этом смотрит, одними глазами задавая очевидный вопрос. Ипатьев это ценит. Ценит и в то же время начинает ему сочувствовать. Щенячий взгляд тому свидетель. Лёня умеет психологически подстраиваться, порой так сильно, как сейчас. — Левые повороты. Ты их избегал. Я имел любопытство смотреть на навигатор, — кивнул на панель автомобиля с экраном. — Ты проехал прямо, а потом пользовался объездом, идущим через правую сторону, — Лёня снова переводит взгляд на Суровцева. Внимательный. — Дай посмотреть, пожалуйста. — тактично спрашивает Ипатьев. Денис хмурится. Посмотреть? Зачем? Чтобы посмеяться, поиздеваться, а может, попросту удовлетворить любопытство? — Не похуй? Зачем тебе это? — с усмешкой спрашивает Суровцев, стараясь не выдать растерянность во взгляде, пока сам откровенно залипает на чужой, щенячий, казалось, не несущий в себе чего-то плохого. Он жмёт плечами, не дождавшись ответа, скидывает пальто, останавливаясь. Точно стоит? Наверное. Ипатьев внимателен не только к деталям и вещам, но и к людям. К их эмоциям. Их взгляду. Денис явно сейчас не с ним. Он уже далеко. Далеко в прошлом. Лоб хмурится, в глазах детский испуг, какой свойственен тем самым детям, которые по звуку шагов знали, кто идет и в каком настроении. Детям, которых били ремнем за то, что они были неудобны, непослушны. Которые боятся показать свою боль, потому что над ними посмеются и скажут: «Мало я тебе всыпал». Лёня видит. Лёня понимает. И не вербально транслирует Денису, что он готов разделить его боль. Готов оказать помощь. Даже если они знакомы от силы часа два. Они люди. Они когда-то были детьми. Они нуждаются в поддержке. Леня готов делать очередной шаг. Дениса не торопит. Молчит. Согласен. И довольно решительно согласен. Пальто сходит с плеч легко. Кто бы мог подумать. Утром он придерживался под ним за пистолет, а сейчас оно покоится на заднем сидении. Лёня уже был готов к тому, что Денис оттянет ворот, и придется включить фонарик на телефоне, чтобы тщательнее осмотреть ранение, но… Щенячий взгляд на мгновение становится удивленным, а позже — волчьим. Не оголодавший, а серьезным, устремлённым на объект своего интереса. В нем видно смущение и неготовность хоть на миллиметр отступить от белых бинтов с алым пятном чуть в стороне от ключицы. — Любуйся. Леня слегка хмурится. Ему не нравится. Не нравится, что пятно довольно крупное. — Нужно сделать перевязку, — Ипатьев переводит взгляд на лобовое стекло. Смотрит на карету скорой помощи и сначала думает идти туда, чтобы спросить бинтов, но потом его взгляд опускается вниз. Видит короткие белые нити на крышке бардачка. Точно. Открывает. Достает комплект бинтов и закрывает. Не шарится, не выискивает взглядом лишнего. Берет лишь бинты. Они же с Денисом учатся доверию. Нельзя прерывать общее обучение. — Позволишь? Лёня тактично и терпеливо ждет. Не торопит, не выказывает недовольство, не скучает, не осуждает. Он просто ждет ответа, чтобы оказать помощь или оставить в покое. По взгляду видно, что он готов ждать вечно, если придется, и совсем не устанет. Себя бы он не ждал. Себе бы не помог. Но другие люди… Для них он готов на все и даже больше. Их жизни он ценит и готов защищать своей. Денису эта необоснованная, абсолютно неожиданная забота кажется чем-то по-настоящему подозрительным; чем-то, на что не стоит поддаваться, однако мужчина впервые за долгое время решает пойти против своих мыслей, против внутреннего голоса, отчаянно кричащего об отсутствии безопасности и подростковой легкомысленности — кивает в ответ на негромкий вопрос, делает безрассудный широкий шаг навстречу. Пожалеет? Возможно. А что если нет? Что если принятое сейчас решение окажется самым правильным из всевозможных? Он мысленно благодарит мужчину за отсутствие лишних взглядов, винит себя, раз решил полностью избавиться от одежды, обнажая изуродованное шрамами и парочкой свежих ссадин тело. Ипатьев навсегда сохранит в памяти его смелое, отчаянное и такое искреннее согласие. Готовность делать шаги, отвечать за них и принимать решения друг друга радует до мурашек, стремительно распространяющихся по телу. — Объяснишь, почему тебе не похуй? Лёня думает перед тем, как ответить. Взгляд плавно скользит от раненного плеча к вопрошающим глазами и обратно. Останавливается на глазах. — Я вижу, что ты хороший человек, когда не прячешься, — начинает он. — Хороший, которого обстоятельства и другие люди заставили думать, что он плохой, что он не достоин. Не бывает недостойных. Бывают лишь те, кому не нужны помощь и сочувствие. Тебе нужны. Это ни в коем случае не черта слабости. А наоборот. Силы. Нуждаться в помощи, но никогда ее не просить — сила и глупость, слитые воедино. Нуждаться и просить — великая сила и самопознание. Даже если ты просишь не словами, а душой. Через взгляд. — возможно, мужчина снова увлекся, но этого времени и эффекта ему хватило, чтобы снять бинты с раненного плеча, привлекая к себе минимальное количество внимания. Ипатьев удивительный. Во всех смыслах удивительный, думает Суровцев, внезапно столкнувшись с непривычной ему терпеливостью, трепетным отношением по отношению к себе: убийце, лжецу, отвратительному сыну и отвратительному человеку. Почему под взглядом этих карих глаз хочется сжаться в крошечный комочек, спрятаться, пригреться в тёплом месте, тем самым спасаясь от всех проблем? Почему этим глазам хочется доверять? Почему он, мать твою, всё-таки доверяет, на подсознательном уровне понимая, насколько это глупое, безрассудное и абсолютно точно неправильное решение? Глупец. Аукнется. Рано или поздно. Наверняка. Слова делают больно. Режут не хуже самого острого ножа в мире, потому что являются п р а в д и в ы м и блять. Не просить о помощи — давняя установка, вбитая крепкими кулаками отца ещё с раннего детства. Тоже оставившая свои шрамы на теле. Уродливом, никому неприятном, не принятым самим собой теле. Денис молчит. Молчит, несмотря на сильное желание откровенно зарыдать, ведь в горле уже сворачивается неприятный ком. Нельзя. Его воспитывали иначе. И место совершенно неподходящее. — Ты мне не безразличен. Как человек, как коллега, как тот, с кем я выстраиваю доверие. — пока Лёня тихо, но уверенно произносил ответ, его тонкие пальцы осторожно описывали круги вокруг раны, проверяя на возможное заражение. — Ты пулю сам вытащил или она еще внутри? — очевидно, что Денис не обращался в больницу. Денису неуютно. Неуютно до непонятной ему дрожи во всём теле, до мурашек, волной пробегающих при мельчайшем прикосновении прохладных рук. Терпит. Приходится терпеть. Терпит и делает вид, что полностью увлёкся приятным, тихим и бархатным голосом, благодаря которому, признаться, удаётся немного успокоиться. — Сам. Поэтому кровоточит сильно, — отвечает он, поджав губы, и дёргает неповреждённым плечом, испытывая невероятно сильное желание взять что-нибудь в руки. Например — пистолет. И приставить к собственному виску. Ипатьев дотягивается рукой подстаканника и берет флакон перекиси. Видимо, Денис забыл убрать из-за того, что был измучен болью. Самому доставать пулю, да еще из плеча. Почти ничего не видно. Попыток, вероятно, было море. Как и крови. Отрывает повязку и слегка смачивает перекисью. Устанавливает зрительный контакт с Денисом и, вместо того, чтобы сказать типичное «будет больно, терпи», Ипатьев говорит другое. — Я подую, — выдерживает паузу и накрывает ранение. Денис не понимает, почему чужой голос звучит настолько приятно, почему так легко, без особого труда, располагает к себе, и, на самом деле, действительно расслабляет — придурок ты, Денис, полнейший придурок, кричит внутренний голос, разрывая связки, пока обжигающая боль распространяется по руке. Терпи. Терпи, иначе покажешься слабым. Терпи, потому что вы практически не знакомы, чтобы показывать себя такого. Лёня ни за что его не осудил бы. Никогда не сказал бы, что плакать, это для девчонок. Не позволил бы Денису стыдиться своих чувств, извиняться за них. Лёня бы прижал его к груди и внимательно слушал все истории, что волнуют душу, нашел бы решение всем его проблемам, укрыл бы от тех, кто делал больно, и отомстил бы им, пока Денис будет сладко спать. Суровцев пока этого не знает. Лёня и сам этого не знает. Чувствует. Сейчас он лишь сдувает щиплющие ощущения, отстраняет, сменяет бинт другим и проходится по краям раны. Дует ещё раз Действительно делает это. Облегчает страдания, заставляет терпеть, постепенно привыкая к поддержке. Поддержке, за которой, видимо, не скрыты злостные умысли вместе с желанием поскорее втереться в доверие и раздобыть важную для себя информацию, бессовестно пользуясь, как игрушкой. Почему так приятно? Ипатьев готовит следующий для того, чтобы продолжить процедуры. Наносит на него мазь с лидоканом, что всегда таскает с собой в кармане. Мало ли. Смотрит на бинт. Затем на рану. Затем снова на бинт. Скомкал. Вряд ли у человека, работающего 7 лет под прикрытием, не оказалось лидокаина. Очевидно, противопоказан. Осталось закончить с аккуратной перевязкой. — Всё нормально. Серьёзно. Не стоит так париться, жить буду. Произнести "спасибо" не удаётся. — Надеюсь, что будешь, — Ипатьев слегка улыбается, — Не забудь прийти вечером на перевязку. — его пальцы подбирают водолазку Дениса и протягивают ему. — Прийти на перевязку? — переспрашивает Суровцев, усмехнувшись. — Ты меня к себе домой заманить пытаешься, старший следователь? Приду. Начиркай адрес где-нибудь, мой вечер полностью свободен от всяких придурков. По крайней мере, надеюсь. Ответная усмешка. — Да, товарищ Суровцев, на вечерние перевязку и процедуры, — смущается Лёня его слов. Колеблется, не сразу понимает, в шутку ли Денис попросил адрес. Пишет. Суровцев приподнимает брови, округляет глаза, наблюдая, как тёплые пальцы, которые всего несколько секунд назад так заботливо касались повреждённого плеча, ручкой выводят аккуратные буквы, превращающиеся в полноценный адрес — значит, сегодня действительно можно прийти. Значит, шансы, что его пошлют, причём, пошлют далеко и надолго, практически равняются абсолютному нулю. И, словно в подтверждение слов, Лёня вырывает листочек, аккуратно складывает и протягивает. Возможно, он слишком наивный — уже думает, что приготовить на ужин. Цезарь? Если да, то с креветками или курицей? Пасту? А как выбрать, какую? Вдруг, Денис вегетарианец. Пирог? Опять же, какой? Может, его новый, кажется, друг, не ест мучное. И сладкое. Может, он по восточной, азиатской кухне? Нет… От него веет прохладой, морем. При этом он точно может быть теплым и горячим, если того потребуют обстоятельства. Средиземноморская кухня. Точно… Италия? Ипатьев посмотрел в глаза так, будто он слышал вопрос. Но на недоумение лишь улыбнулся. Только после этого, с кивком приняв кусочек бумаги, Денис спешит натянуть на себя водолазку, заправить её в брюки и вернуть пальто на место, всеми способами прикрывая тело. Боль никуда не ушла. Почти никуда — её часть растворилась в теплоте, исходящей от Лёни. — Не замерз? — Не замёрз. Пойдём, нас ждут. — Идём. — Ипатьев открывает дверь иномарки и подобно кинозвезде — довольно скромной,— элегантно вышагивает из автомобиля. Деликатно закрывает дверь, подхватывая и зажимая папку между предплечьем и худой, твердой талией. Следственная группа забегала словно в муравейнике. Подтянулась. Её участники по очереди, а иногда вперемешку здоровались со старшим следователем. — Добрый день, коллеги. Представляю вам Дениса Суровцева. Специалист, вместе с которым мы будем вести дело. Покажите нам наработки по делу и улики. пожалуйста, — все вскользь здороваются с Денисом. Присматриваются, на что сам Суровцев усмехается, сложив руки в карманы, на всякий случай кончиками пальцев прощупывает оружие, закреплённое на бедре, чтобы быть полностью убеждённым в своей безопасности. Тем не менее, в толпе находится смельчак, решившийся предоставить сведения. — Каждого из них знаю. Каждого. Охуенные ребята были, — вздыхает мужчина, кончиками пальцев проходясь по написанным в папке фамилиям. Внимательный, цепкий и хладнокровный взгляд, несмотря на то, что жертвы были ему дороги. В какой-то степени. Завораживающие движения рук, активная и в то же время сдержанная, умеренная жестикуляция при разговоре и выдвижений версий. Точно европейская или средиземноморская кухня. Захотелось закурить. Но они на месте преступления. Нельзя. За улику примут. Лёня подходит к Суровцеву, пристраивается сбоку, почти вплотную и продолжает движение по списку своим пальцем. — Я знаю только Кудрявцева. Проходил по делу продажи наркотиков. Попался, потому что не поладил с поставщиком. Слил всю информацию о клиентах и поставщиках. Другой следователь его отпустил, но по улицам Кудрявцев точно боялся ходить. Может, поискать его предполагаемых недоброжелателей? Вдруг они с этим всем связаны. — окинул взглядом место преступления, завязывая пальцами правой руки еще один узел. — Я не знаю, кто мог убить их. Думаю, я могу поинтересоваться, попросить информацию у некоторых людей, однако, ничего обещать не могу, — Денис пожимает плечами. — Осмотрите местность. Поищите больше улик. Одной пули в стене ничтожно мало. Вы достали её? — Так точно. — Отправили в отдел, чтобы выяснили, с какого оружия была стрельба? — Так точно! К завтрашнему утру у нас на руках будет точная информация. Так же нашли чужие отпечатки обуви. Мы предполагаем, что убийца осмотрел трупы и скрылся. — Если будет нужна помощь с добыванием информации, я готов помочь, — намекает Ипатьев на свою готовность посотрудничать, при этом не сразу сдавая ценного информатора полиции. Знакомить Ипатьева со своими информаторами нельзя — Денис ещё не настолько потерял рассудок из-за этих поглощающих, словно гипнотизирующих глаз, чтобы подставлять свободу человека под угрозу, вместе со своей, признаться, пока ещё драгоценной жизнью. — А вам, — он обращается к парнишке, быстро переводя тему. — Помогу с фиксацией повреждений и улик. Может, что упустили. Или новые версии появятся. Попросив у коллеги планшет, Лёня отправился к Суровцеву, который уже склонился над первым трупом. Новой информации раздобыть почти не удалось, несмотря на час тщательного осмотра. Так, пара новых ранений. Или Денис не обо всем сообщил. Ипатьев доверился его голосу, поэтому не перепроверял. — Ну, что ж, сработано невероятно чисто. Точно профи в этом деле. Подозреваемых из своего списка могу отмести. — сказал Ипатьев, усаживаясь в машину Дениса. Признаться, немного подмерз на улице. Съежился, укутывась в ворот водолазки и укрощая дрожь во всем теле. Машина Суровцева еще не успела остыть. Спасла Ипатьева от неприятного озноба. — Денис… — осторожно зовет хозяина машины. — У тебя можно курить? — спрашивает словно школьник и смотрит в глаза, ожидая упрека от «матери». — Просто на улице… Прохладно. — растирает ладони и пальцы. — Печку включить? — Да, пожалуйста. Кури, сколько влезет, только не смей разбрасываться бычками в салоне, — вздыхает он, выворачивая автомобиль на другую дорогу, ведущую не в участок, а к одному из знакомых. Вести Ипатьева туда — значит ставить его жизнь под угрозу вместе со своей собственной, и при этом Денис не может, не видит смысла в лишнем сейчас ожидании — неизвестно, кто погибнет следующим, неизвестна точная причина убийства, неизвестно абсолютно ничего. В момент выезда на дорогу Лёня закуривал сигарету при помощи едва работающей зажигалки, поэтому упустил поворот. Однако… После первой затяжки, после замелькавших по правую сторону магазинов, которых не было по пути сюда и послышавшихся кряхтений Дениса, Лёня осознал, что они повернули налево. А участок точно находился от месте преступления по правую сторону. Лёня утром карту смотрел. — Денис, я хоть успею? — спросил Ипатьев вместо «куда мы» — явно хотел растянуть наслаждение никотином. Внешне это было заметно. А внутренне… В его голове крутились все шестеренки и они работали на износ, запоминая дорогу и вырабатывая версию за версией, куда Суровцев мог направиться и с какой целью. Почему взял Лёню, если работает под прикрытием и лишний раз светиться с коллегами ему нежелательно? Хитрый план? Беспечность? Доверие? По видимому напряжению Суровцева — пальцы, крепче сжимающие руль, резковатый старт автомобиля после светофоров, тяжелое дыхание — Ипатьеву было понятно, что едут они в опасное место. И через пару минут Денис в этом признался. Гнетущая, тревожная атмосфера. — Успеешь. Но тебе нельзя выходить из машины. Не привлекай к себе внимание, тебя не должны увидеть рядом со мной, — тон напоминает командующий лишь самую малость, по большей части в нём слышится одна сплошная просьба. Лёня ведь угробит. Запросто угробит их обоих. Ему как мальчику разложили правила поведения по полочкам. Будь Ипатьев младше и менее опытным, он бы вспылил. Полез бы на рожон. Но… Сейчас, когда Суровцев ранен, когда он доверился ему, когда Лёня может испортить его репутацию или убить… Не полезет. Клянется, что не полезет. На рожон он полезет только если угроза будет только его жизни и ничьей больше. Он не позволит себе больше подставить напарника или близкого человека. Не позволит. Не простит себя никогда. Воду нельзя будет сделать еще горячее, чтобы искупить еще одну вину. — Серьёзно. Опасно. И пообещай, что ничего не сделаешь с моими информаторами. Они нам ещё пригодятся, я уверен. — Обещаю, — отвечает, когда они останавливаются, смотрит в глаза. — Обещай, что вернешься через 15 минут. Денис знает — не может. Однако, несмотря на сомнения, решает пойти навстречу. Тяжело вздыхает, отпускает руль, ощущая, как в груди собирается непонятный ком от чужого взгляда, медленно кивает, соглашаясь, в очередной раз проверяет наличие пистолета — лучше так, чем бездумно ставить свою безопасность под сомнение. — Постараюсь. Не ругайтесь, товарищ старший следователь, если приду через пятнадцать с половиной, — Суровцев делает попытку пошутить, окидывая ангар внимательным взглядом. Тяжело вздыхает. — Сиди в машине, Лёнь. Скоро постараюсь вернуться. Если вдруг чё — вызывай наряд, сам не лезь, — говорит он, дёргая ручку. Ипатьев дожидается ответа Дениса, который его не успокаивает обещанием, а лишь разбавляет тревожные мысли еще более тревожными. К кому они приехали, что может понадобиться наряд? На этой мысли пальцы Лёни рвут веревку. И внутри словно что-то надрывается. Заполняется дрожью. — Денис, — зовет Лёня, пока он полностью на вышел из машины. — Если будет хоть один предупредительный… Я вызову наряд. Но не обещаю, что уйду, — лучше сказать сразу, чтобы его винили сейчас, чем потом Леня себя, что не успел, и винить его будет некому. Однако, ему не привыкать опаздывать, верно? Нить снова надрывается, а зубы плотно смыкаются. Провожает Дениса взглядом. Волнение щекочет и противно колет иголочками изнутри. Взгляд плавно, но волнительно бегает от ангара к панели со временем и обратно. Сверяется со своими часами, вдруг те спешат или отстают. Лёня сидит. На месте. Но его руки и ноги то и дело меняют положение. Корпус отклоняется и немного сгибается. Дыхание беспокойное. Ипатьев уже несколько раз бил себя по руке за желание дернуть ручку двери и выйти из машины. На воздух. В ангар. К Денису. Нельзя! — Макс? Привет, брат, — Денис осторожно приобнимает одного из своих, можно сказать, коллег, ощущая на себе тяжёлый хмурый взгляд его телохранителей — от этих мужчин всегда было неуютно, поэтому Суровцев предпочитал личное общение, однако в его ситуации нельзя действовать неторопливо. К тому же, его ждут в машине. Его ждут. — Душегубов завалили вчера вечером. Всех до единого. Тебе ничего не известно по этому поводу? — он прячет руки в карманы пальто, незаметно для остальных сжимает их от волнения. Мужчина напротив него хмурится, переглядывается с остальными, находящимися в помещении, и жмёт плечами. Ипатьев отодвигает ткань рукавов пиджака и водолазки. До боли щипает запястье. Сжимает. Не помогает отвлечься. Становится только хуже. Вдруг Денису вставили кляп в рот и тоже сейчас пытают? Невыносимо. А прошло всего пять минут. — Ты не знаешь, у них были мутки с кем-то? Я был там вчера, и, блять, предположить не могу. Причём, не могу понять, нахуя, — Денис качает головой, вздыхая. — Деньги не забрали, оружие осталось на месте, тачки — тоже. Место слишком чистое, но ночью мог идти дождь и смыть все следы. Никто у тебя ничё не закупал в последнее время? Снайперки или типа того. Максим хмурится ещё сильнее. Отходит на несколько шагов назад и усаживается за стол, потирая пальцами переносицу. — Были на прошлой недели. Купили тройку снайперских винтовок и узнавали, где есть места, чтобы попрактиковаться. Представились новичками в стрельбе, — медленно проговаривает он. — Тебе-то нахуя эта информация, Дэн? Или за свою шкуру переживаешь? Ипатьев сокрушается. Позволяет взгляду расширить диапазон, и теперь он иногда осматривает детали салона. Банка с ментоловой жвачкой, скрепка, пустой стаканчик от кофе, нити бинтов. Все. Предметы закончились. ДА ТВОЮ МАТЬ! Шесть минут прошло. Шарится по карманам, но и в них пусто. Касается пояса. Пистолет. Пальцы на всякий проверят, он ли это. Он. Смотрит на ручку двери. Может, проверить? Нельзя! Лёня, ты убьешь обоих. Ладно себя, но Дениса за что? Он доверился тебе. Снова хочешь подвести? Что ты за человек такой? Застрелиться бы. Нет, это слишком просто. Десять минут. Усиливается тревога. У Дениса еще пять минут. ПЯТЬ. Целых пять, Лёнь. УГОМОНИСЬ! Не может. Становится тяжело дышать. Пространство, кажется, становится меньше. А значит, и воздуха меньше. Дыхание учащается. Зачем он об этом думает? ЗАЧЕМ?! Голова кружится, взгляд плывет. Ключи у Дениса. Без них окно не сработает. Ипатьев вжимается в сиденье и пытается оттянуть ворот толстовки. Бесполезно. Выбить бы локтем окно, но силы словно покидают тело. Пятнадцать минут. Воздуха нет. Совсем. Неужели во всей машине он закончился за такое короткое время? Леня уцепился пальцами за ручку машины, в то время как другая рука принялась оттягивать ворот водолазки, что словно сжималась сильнее, давила. Душила. Пелена перед глазами, голова и тело теряют равновесие, звуки словно на глубине… Мужской голос. Неразборчивый, но мужской… Денис усмехается. Кивает. — Переживаю, брат. Ты же знаешь, я всегда везде, где нужно и не нужно. Постараюсь устранить этих смельчаков. Накидаешь в сообщении их описание и всю информацию, которой владеешь? Не задумываясь, ему отвечают. — После всего, что ты сделал для нас и лично для меня — я обязан тебе жизнью. Но учти, если я узнаю, что ты связан с ними и пытаешься отвести от себя подозрения — мои слова быстро перестанут быть актуальными. Усёк? По коже пробегает лёгкий холод. Денис вновь усмехается, на этот раз нервно. — Усёк. — Ты можешь идти. Кивок. Быстрый разворот на пятках и шаги к выходу из ангара, в разы быстрее — ему удалось застать хорошее настроение, удалось получить небольшое количество информации, и это сыграет им на руку. Денис садится в машину, окидывая Лёню удивлённым взглядом — растрёпанный, красный, тяжело дышущий. На коленях лежат кусочки разорванной верёвки. — Лёнь, блять! — Суровцев сразу открывает оба окна, пропуская в автомобиль воздух. — Тебя нельзя в закрытых пространствах оставлять? Пиздец, Ипатьев, пиздец. Давай, дыши, всё окей. Взгляд Лёни падает на часы и на мгновение ловит фокус. Пятнадцатой с половиной. Как и обещал. Воздух. Он вернулся вместе с Суровцевым. Лёня вдыхает так, словно воды нахлебался. Вдыхает и не дышит. Не может вспомнить, как. Жестковато ударяется затылком о спинку сиденья. В поле зрения попадает Денис. Выдыхает. Вдыхает. Выдыхает. Вспомнил. Давай, дыши, всё окей. Как много эта фраза значит для Ипатьева. Указание, что делать и сообщение о том, что безопасно. Есть время восстановиться. — Спасибо, Денис. — предупреждая вопрос, отвечает на него. — Что сдержал обещание. И окна открыл. — Ипатьев улыбается. Суровцев, вероятно, взволнован. Поэтому успокаивает. — Мне лучше. — вдыхает-выдыхает. Взгляд Ипатьева становится яснее со временем, грудь начинает вздыматься в нормальном темпе, без рваных, излишне резких движений, а взгляд, такой невинный, умоляющий, заставляет Дениса почувствовать, как по телу стремительно пробегает волна мурашек. Так на него ещё никто не смотрел. Лёня повернулся всем телом в сторону Суровцева, смотрит в глаза и просит. Словно ребенок. Словно старшего брата или отца. — Не оставляй меня в машине, пожалуйста, — слегка качает головой. — Я должен был сказать тебе. Прости, — делает паузу. — Не должен. Всё в норме, серьёзно, но в следующий раз предупреждай, окей? Мне не нужно бездыханное тело старшего следователя в машине, — Суровцев негромко усмехается в попытке скрасить напряжённую атмосферу. — Теперь ты знаешь. Еще раз спасибо. Что успел. — улыбается. — С меня ужин, помнишь? — с этими словами Ипатьев выходит из машины. Объясняется сразу же. — Думаю, я лучше пешком до дома прогуляюсь. — забирает из папку, поправляет водолазку вместе с пиджаком. — Я помню, — Денис приподнимает уголки губ в улыбке. — Отлично поработали, вечером можно и отдохнуть. — еще раз намекает, что все же ждет Дениса, и трусить ему, что не пустят в квартиру или будут не рады, не надо. Пустят и ни за что не выгонят. — Приеду, не беспокойся. Будь осторожен в этом месте, Лёнь. Суровцев не спешит трогаться с места ещё несколько минут. Ждёт, пока фигура мужчины скроется в переулке, пройдя несколько метров, и лишь после этого, облегчённо выдохнув, жмёт газ в пол.