На грани

      Экубо был умелым фотографом. Но вот в любви ему везло гораздо меньше.       Когда в его квартире-студии назначили тематическую фотосессию, он не удивился. До тех пор, пока не взглянул на фото будущей цели его объектива. Им был молодой мужчина. Блондин с изумительно живыми медными глазами. Прямо-таки модельная внешность. Влекущие черты лица, бездонный взгляд. Экубо он понравился. Правда понравился. В нем не было ничего, что могло бы отталкивать. Так он, по крайней мере, думал, пока не пообщался с этим мужчиной вживую, тет-а-тет. Несомненно, у Экубо было множество придирчивых или упрямых клиентов, но упрямство этого человека просто изумляло. И совершенно не в хорошем смысле этого слова.       Рейген Аратака — именно так звали новоявленную занозу в его заднице, недоуменно хлопающую своими большими глазами — будто бы не понимал, куда его отправило агентство и с какой целью. Оказалось, тому впервые предстоит эротическая фотосессия. Вот же, подсунули Экубо кота в мешке. А с виду красив, вот только непроходимо туп. Или просто хорошо притворяется таким перед другими, а заодно и перед самим собой. И от этой безграничной глупости проблем было даже больше, чем от наглости.       Но на этом дело не ограничилось. Дальше было только интереснее. Его стеснительный менеджер поспешил выйти за пределы помещения под предлогом необходимости позвонить, дожидаясь окончания съемок уже там. Ему это было лишь на руку, ведь чужие любопытные глаза мешают сосредоточиться на прекрасном. Пока Экубо подготавливал площадку, переставлял подушки и придавал воздушной кремовой постели презентабельный вид, вопросы полились один за другим из незатыкающихся уст прелестной куколки с абсолютно пустой головой. Казалось, ничто не могло заставить его замолчать, и Экубо отвечал через раз и с чрезвычайным неудовольствием подумал про себя, что он бы неплохо смотрелся на обложке журнала с кляпом во рту.       Камера, обвитая кожаным ремнем вокруг шеи, начала неприятно сдавливать кожу, поэтому он с нетерпением указал Рейгену на то, куда ему лучше всего встать, и начал пояснять, что постепенно будет приказывать тому снимать определенный элемент одежды. И только сейчас до Аратаки, кажется, начало доходить, что вообще происходит. Он и прежде снимал незрелых девушек с крохотными висячими грудями, решивших испытать судьбу и опробовавших себя на этом нелегком поприще, и те вели себя и того хуже. Доходило до того, что некоторые отказывались раздеваться и уходили, так и не переступив через себя и рамки морали, сковывающие их тела стальными цепями.       Но он не ожидал подобного поведения от взрослого мужчины — по документам, предоставленным фотографу, тому было двадцать восемь лет. Сизый пиджак, в который переоделся Рейген, вздрагивал каждый раз, когда тот делал вдох, и Экубо ясно видел, что он нервничает. Его с потрохами выдавали густо зардевшиеся щеки, обращающие бледную кожу в ярко-красный спелый плод томата. Не то чтобы ему это не шло, вовсе нет. Но для работы оба участника должны оставаться спокойными, безучастными, придавая при этом получившимся фотографиям определенное настроение. И кому, как не фотографу, имеющему многолетний стаж обращения с неопытными восковыми фигурами, именуемыми моделями, стоит разобраться с этим.       Подойдя и легонько хлопнув того ладонями по щекам, Экубо постарался привести его в чувства, охладить проступивший на лбу эфирными каплями пота жар. Аратака казался совсем миниатюрным вблизи, одна лишь кисть фотографа могла с легкостью обхватить его за лицо. Кажется, ненавязчивый жест и парочка успокаивающих слов, которые он уже толком не помнит, избавили его от излишней скромности, уступая место прежде небывалой внимательности и сосредоточенности, наиболее подходящей для подобных проектов. Воспользовавшись этим моментом, мужчина повертел его голову из стороны в сторону, фиксируя в определенном положении, после чего отошел на пару метров и приказал спокойно посмотреть на противоположную стену. Это будет хорошее первое фото. Самое невинное и совершенное из всех.       Рейгену шел данный реквизитный пиджак, гармонично контрастируя с пшеничным полем, небрежно посеянным на голове. Но пора было снимать его, оставаясь в одной лишь белоснежной рубашке и галстуке, целомудренно скрывающем пикантную шею и ключицы. Собственно говоря, Аратака был готов сниматься в чем угодно, но ситуация требовала однотонных, неброских вещей — они в любом случае скоро не понадобятся.       Следующим на пол улетел галстук. Тишину студии разбавляли лишь хриплые просьбы Экубо поменять позу и периодические щелчки камеры. Подтяжки, служившие основной преградой на пути к более откровенным фотографиям, он тоже в скором времени спустил вместе с брюками. Наконец можно было приступать к главному блюду.       Тщательно оборудованная кровать с шелковыми простынями с отрадой приняла Рейгена в свое царство, и он даже постарался расслабиться, следя исключительно за движениями чужих губ. Тело передвигалось машинально, отдельно от его разума, и Экубо лишь мог довольствоваться подобной ангельской покладистостью, разительно отличавшейся от прежнего его поведения. Фасад непокорности был разрушен, явив свету совершенно нового Рейгена — развязного, пылкого и свободного. Таким он Экубо виделся еще более привлекательным, чем раньше. Для близкого кадра ему и самому пришлось забраться на постель, сминая одеяло нелегким весом своего тела. От прежней грациозной опрятности осталась лишь дымка, зависшая в воздухе. Уложенные светлые локоны нарочито спадали на глаза, обращаясь золотыми нитями в бездонном омуте глаз.       Для следующего фото Экубо потребовал от него целиком расстегнуть рубашку, ревностно прячущую впалый живот и грозно выпирающие ребра. Рубашка плавно заскользила по полу, пока не остановилась рядом с кроватью. Изящным движением руки мужчина откинул чужую голову на подушку, мягко постукивая пальцем по корпусу камеры и привлекая мутный взгляд напротив. Следующие снимки были выполнены в такой же неторопливой, интимной манере. Руки Экубо незримо порхали над постелью, когда он задавал очередное положение податливой фигуре, случайно задевая пальцами то обагрившуюся щеку Рейгена, то выбившуюся прядь волос за ухом, а затем он невесомо скользнул вниз по его животу, вызывая непреднамеренную дрожь, и это прикосновение к прекрасному определенно запомнится ему на всю жизнь.       Для идеального ракурса он произвольно откинул чужие ноги себе за спину в стремлении запечатлеть то редкостное выражение на его лице, которое бывает только в момент наивысшего пика наслаждения. При этом сам Экубо, на секунду остановившись и повернув лицо так, чтобы на его объект падало ровное и щедрое закатное солнце, выглядывающее из-за прозрачных занавесок, склонился над ним и заснял это неповторимое мгновение, торжествующе улыбаясь. Оплата своих стараний уже давно перестала волновать, лишь сам процесс захватил его воспаленный разум в крепкие тиски и не смел отпускать.       Это положение на спине казалось невероятно подходящим для Рейгена. Он подносил аппарат к чужому лику, но не спешил делать снимок. Подрагивающие ресницы завораживали и будоражили, безудержно хотелось остановить время на жалкий миг и наблюдать за плавными движениями, каждую секунду чувствуя сладость их созерцания.       Фотографии были сделаны и дожидались своего редактирования. Рейген стоял у окна в той же полурасстегнутой рубашке с открытым воротом, почти неземной, с каким-то тоскливо-нечеловеческим выражением на лице, похожим на умиротворенное наблюдение за неизбежной гибелью дальних звезд, выжженных подпаленным кончиком сигареты на полотне неба. Оторвавшись от чужого задумчивого лица, Экубо спешно написал что-то на листочке бумаги и протянул его мужчине. Взяв тот в руки и вглядевшись в надпись, Аратака увидел нацарапанный номер телефона с именем владельца.       — Ты не против приватной фотосессии?