Три ночи Мануэля де Лары

ГЛАВА 1. Прибытие в Баттамбанг

В моей груди — твоя обитель, но ускользаешь ты от взгляда. Бальзам израненного сердца, стань для очей моих отрадой! Печаль мой век укоротила, как жито на току спалила; Но тысячу имей я жизней — все за тебя отдать бы надо. Я сердцем — раб в аркане страсти, душой — заложник в стане бедствий. Где помышлять мне о покое? Кто мне защита и ограда? Джами

26 октября 1968 года, Камбоджа, Баттамбанг Грузовик, рыча, как охрипший дракон, остановился посреди узкой и грязной улицы, между двумя рядами домов — низких деревянных развалюх, больше похожих на хижины дикарей из приключенческих фильмов, чем на цивилизованные жилища. Впереди возносился под самое небо строгий и узкий силуэт христианского храма, со шпилем и двумя башенками, сложенный из золотистого песчаника. Этот оплот католицизма, в окружении всех прелестей нищего провинциального города, рисовых полей, подступающих со всех сторон джунглей, скверных размытых дорог и разноцветных языческих пагод, смотрелся благородным узником в преисподней. По крайней мере, таким было первое впечатление Мануэля де Лары, когда он проснулся от резкого толчка машины и рёва двигателя, с трудом открыл опухшие от усталости глаза и увидел, что они наконец-то добрались до нужного места. Благодарение Господу, живые и здоровые, не застряли в грязи, не съехали в реку и не наткнулись ни на солдат, за исключением обычных патрулей, ни на партизан, что было бы гораздо хуже… Мануэль еще в лагере камбоджийских беженцев, где работал несколько месяцев, наслушался ужасов о вылазках бандитов, именовавших себя «красными кхмерами», и о том, что они вытворяли с европейцами и католиками, если те, по несчастью, попадали им в руки. Лил дождь, о том, чтобы выйти под его колющие струи, ступить в жидкую желтую грязь, было страшно подумать, но Мануэль укорил себя за разнеженность и малодушие, да еще, как на грех, обнаружил, что весь последний час, а то и дольше, пока он спал, его голова лежала на плече Дирка, сидевшего рядом с ним. Вздрогнув, он резко выпрямился, нащупал свои четки и сделал вид, что молится, благодаря Господа за благополучное завершение путешествия… точнее, он и в самом деле молился, но совсем о другом. «Я воздыхаю подобно преступнику: вина окрашивает мое лицо. Пощади молящего, Боже. Тот, кто Марию освободил, и разбойника выслушал, и мне дал надежду…» — это помогло, дыхание стало ровнее, сердцебиение успокоилось, и Мануэль обратился к Дирку своим обычным холодноватым и сухим тоном: — Ну что ты расселся? Здесь нет никого, кроме тебя, меня и переводчика, и никто не постелет нам ковров под ноги. И отец Поль едва ли придет нас встречать по такому дождю, тем более, что мы приехали раньше… Давай переносить вещи. «Это же самая натуральная азиатская жопа мира посреди долбанного нихуя…» — уныло думал Дирк, выглядывая из забрызганного дорожной грязью окна машины и оценивая перспективу перетаскивания вещей из кузова в выделенный им от миссии дом. Метров пятьдесят по щиколотку в жирном желтом месиве из глины и соломы — это в лучшем случае… — Да, преподобный отец, я собираюсь с духом, чтобы ступить на эту благословенную землю… — проворчал Мертенс, и, открыв дверь, первым выбрался наружу. Зонт при тропическом ливне был примерно так же полезен, как при купании в Меконге, но Дирк все же заботливо раскрыл его для Мануэля, а когда тот попытался отказаться, насильно всунул ему в пальцы бамбуковую рукоятку и сердито шепнул: — Бери чертов зонт, иначе я тебя понесу в дом на руках! Угроза подействовала, Мануэль взял зонт и, спрыгнув на землю, отошел от грузовика. Само собой, он сейчас же пожелал принять участие в разгрузке, и Дирку пришлось вручить ему рюкзак и плетеную корзину — это было меньшее зло, чем спор под дождем. К счастью, к ним на подмогу подоспел отец Поль Теп им Сотха (именно таким, как припомнил Мануэль, было полное имя священника, местного уроженца, назначенного администратором всего месяц назад), в сопровождении двух молодых помощников. Это был невысокий человечек лет пятидесяти, с кожей светло-шоколадного цвета и добродушным лицом. — Отец Мануэль! Вы уже приехали!.. А мы не ждали вас так рано!.. — воскликнул он на очень приличном французском, и, после взаимных приветствий, совсем не церемонных, решительно завладел своим гостем и повлек его в сторону дома: — Пойдемте, пойдемте скорее под крышу! Такой дождь!.. Вам нужно поскорее переодеться и отдохнуть… — Отдых подождет, отец Поль, я должен по… — О, ну что вы, преподобный отец! Ваш помощник вместе с моими управятся очень быстро! — камбоджиец, сияя улыбкой, закивал круглой головой, и снова гостеприимно указал на дом. Мануэль нерешительно взглянул на Дирка… оставлять его утопать в грязи и мучиться с переноской неудобных вещей казалось безбожной гордыней, недостойной христианского миссионера, священника… и просто человека. — Vamos, Manu, ve a la casa, por Dios! (Давай, Ману, иди уже в дом, ради Бога!) — с неожиданной властностью прикрикнул на священника его помощник. Не хватало еще вымокнуть им обоим… Убедившись, что Мануэль оставил попытки подвизаться грузчиком, добровольно сдался отцу Полю и ушел в сторону дома, Дирк обошел грузовик и, развязав веревку, удерживающую над багажом брезентовый тент, принялся за работу. Разумеется, Мертенс и не рассчитывал оказаться в филиале славного города Брюгге или хотя бы подобии любой европейской деревни, с ее чистенькими каменными домиками и вымощенными булыжником мостовыми. Но, даже в сравнении с соседним Таиландом, где ему довелось побывать в разных краях, и едва не распрощаться с жизнью в тайской тюрьме, здесь царила полная разруха. Кажется, даже влажный от тропических ливней воздух пропитался миазмами нищеты — вонью от кучи гниющих отбросов, сваленных прямо на обочине… В этих отбросах, несмотря на их невообразимый дух, с энтузиазмом рылась парочка тощих собак и шныряли жирные черные крысы. А из кособокого дома, что стоял сразу за кучей, метрах в десяти, на крытую террасу высыпала толпа голопузых чумазых ребятишек и с любопытством таращилась на белых господ. Они что-то щебетали на своем птичьем наречии, показывали пальчиками, но к свирепого вида мужчине с налипшими на лоб темно-рыжими кудрями, крепкими руками и такими широкими плечами, что на каждое можно было усадить по ребенку, никто из них приблизиться так и не решился. «Боже правый… И кого здесь Ману собирается обращать в христианскую веру? А главное — ради чего? Если только придать этому унылому бытию хоть какую-то видимость смысла… в форме загробного воздаяния?» — продолжал Дирк свои невеселые размышления, пока таскал чемоданы и коробки в компании двух тощих парнишек — помощников местного падре, такого же тощего переводчика и водителя, оказавшегося весьма не прочь подзаработать малость дополнительных риелей за помощь в разгрузке. Благо, пожитков у священника и его помощника было не так уж и много, но Мануэль взял с собой еще и благотворительный груз: лекарства, несколько ящиков красного вина для причастия, какие-то полезные хозяйственные вещи и книги для местной апостольской префектуры, всего месяц как созданной по воле самого Папы… (1) Когда последние заколоченные ящики переместились из кузова под навес приземистого двухэтажного здания — довольно изящного, с претензиями на некое благопристойное колониальное прошлое — Дирк вымок не то, что до трусов — до самых печенок, и был зол, как сто чертей в аду, так и не дождавшихся чаевых за сверхурочные… Расплатившись мокрыми купюрами с водителем, он в последний раз преодолел желтое месиво, превратившееся из подобия тропинки в мутную болотистую канаву, и, усевшись на ступенях, скинул сандалии и подставил облепленные грязью ноги прямо под струю дождевой воды, льющуюся с шиферной кровли. Кое-как отмыв и ноги и обувь, Дирк еще раз окинул тоскливым взглядом прилегающую к миссии улочку и небо, затянутое серыми низкими тучами до самого горизонта, и искренне помолившись Господу о скорейшем провале всей идиотской затеи Ману, зашел в дом. Мануэль поджидал его в комнате с низким потолком, играющей одновременно роль гостиной, столовой и кабинета — сидел на низком диване, неловко подогнув свои длинные стройные ноги, золотисто-смуглые от загара, и смотрящиеся на фоне белой рубашки и шорт как фото из специфического мужского журнала… — Куда ты пропал?! — воскликнул он, едва Дирк показался на пороге, вскочил и подошел к нему, держа в руках длинное полотенце: — Вытрись сейчас же! Вытри как следует волосы и переоденься в сухое! — Пожелание, конечно, благое… — буркнул Мертенс, и, стащив с себя рубашку, демонстративно выжал ее в кадку с каким-то местным растением довольно устрашающего вида. — Но я не уверен, что после такого ливня в чемоданах осталась хотя бы одна сухая вещь… Он старательно отводил взгляд от фигуры Ману и ругал себя на все корки за то, что его снова так и тянуло любоваться телом преподобного отца, как… как совершенной работой самого Господа. Но желания, что рождались вслед за тем, как он позволял себе нескромно разглядывать Мануэля де Лару, были ох как далеки от благочестивого преклонения и молитвенного послушания… — Не выдумывай, Дирк! — Мануэль, сам того не заметив, перешел на испанский, как всегда в минуты сильного волнения. — Ходить в мокрой одежде в тропиках — это верный путь к лихорадке, тебе ли не знать! Он накинул полотенце на Дирка и, бессознательно притянув к себе поближе, принялся вытирать ему волосы, шею и грудь, не прекращая давать распоряжения: — Снимай с себя все. В доме есть сухие простыни и… как называется эта местная одежда?.. О, я больше года на Юго-Востоке, и все не могу запомнить, невежда!.. — Саронг, (2) — услужливо подсказал отец Поль, тихо, как мышка, сидевший в углу комнаты, в ожидании, пока отец Мануэль, в точном соответствии с заветами Евангелия, позаботится о человеке, что служит ему верой и правдой. — Да, саронг… благодарю, — Мануэль слегка поклонился, с неудовольствием — и вместе с тем с уважением отметив, что новый администратор новой префектуры говорит еще и по-испански. — Ты слышал, Дирк?.. Надень это на себя и приходи ужинать… — Кутаться в тряпку, как баба? Ну уж нет, увольте! Я… я все-таки попробую отыскать в своем чемодане хотя бы сухие портки… — Мертенс упрямо мотнул своей круглой, похожей на совиную, головой, но не сделал ни шагу в сторону от Мануэля, пока тот в неожиданном порыве душевной щедрости дарил ему свою — почти нежную — заботу… От Дирка пахло смесью дождя, пота, сандала, свежей травы, бензина и крепкого табака. Мануэль много раз упрекал его за приверженность к никотину, но Мертенс и не подумал бросать вредную привычку, как будто знал, что в глубине души покровителю и работодателю нравится табачный дым… и еще много чего другого из мужских атрибутов, что никак не должно привлекать нормального человека, тем более, принадлежащего к католической церкви. И сейчас Мануэль чувствовал себя не лучше кота, кружащего вокруг разлитой валерьянки, наверное, его поведение выглядит просто неприлично, и кажется странным и отцу Полю, и самому Дирку. Не зря же он отвечает ему так грубо, смотрит в сторону и недовольно кривит губы… Свои прекрасные губы. Поймав себя — в который уже раз! — на нестерпимом и преступном желании, де Лара мысленно добавил себе пять ударов дисциплиной, во время вечерней молитвы, и, сунув в руки Дирка полотенце, слегка оттолкнул министранта (3): — Иди. У тебя есть пять минут… хорошо, десять, но не больше! Иди же! — Иду-иду… — проворчал Дирк, одновременно и обрадованный, и раздосадованный дарованной ему свободой. Еще немного — и кровь, пришедшая в волнение от непривычной близости и прикосновений рук преподобного отца (коему было всего-то тридцать лет от роду, против тридцати трех лет самого Дирка) бросилась бы ему не только в голову… **** Мертенс в сопровождении одного из слуг прошел в отведенную ему комнату — довольно узкую и тесную каморку со слепым оконцем, смежную с комнатой отца де Лары, столь же тесной, но чуть посветлее. Сюда по распоряжению Мануэля уже были доставлены личные вещи Дирка — потертый кожаный чемодан с барахлом и дорожная сумка-кофр с куда более ценным содержимым. По сути, это был полноценный медицинский ящик, с отличным набором современных лекарственных препаратов, включая антибиотики и таблетки от малярии, и средствами для оказания первой помощи. Целое отделение было отведено под коллекцию знахарских снадобий, любовно пополняемую им при каждом удобном случае всякими настойками, травами и… змеиными ядами. Слуга, что-то лепеча на немыслимом кхмерском наречии, все-таки попытался вручить ему цветную хлопковую тряпку и отобрать мокрое полотенце, но Дирк, пользуясь смесью французской и бельгийской брани и красноречивым интернациональным языком жестов, выпроводил мальчишку вон из комнаты. Закрыв хлипкую, источенную древесным жуком, дверь на такую же хлипкую задвижку, изъязвленную пятнами зеленой патины, Дирк скинул с себя мокрые шорты и, оставшись нагишом, повалился на скрипучую кровать… Наверное, он и правда неисправим, как сетует Мануэль, упрекая его в недостатке веры и слабости своего духовного руководства. Вот уже почти год, как де Лара воспитывает в нем доброго католика, вот уже почти год, как они оба искушаются друг другом и дьяволом, что, по непререкаемому убеждению Ману, расставляет всюду свои силки и улавливает в них грешные души… «А упорство во грехе — двойной грех!» — всякий раз произносят с горечью прекрасные губы преподобного отца, губы, сотворенные Господом вовсе не для суровых проповедей, но жарких, бесстыдных поцелуев… Дирк глубоко вдохнул и шумно выпустил воздух из груди… рука скользнула вниз по телу, к напрягшемуся до неприличия члену… опять та же история с ним! Но, если уж быть откровенным перед Господом, хотел ли Мертенс исправиться и усмирить грешную плоть иным способом, далеким от содомского разврата и блудной страсти? Тем очень католическим способом, что предлагал ему де Лара, вещая о важности борьбы со страстями с помощью умерщвления плоти. Мануэль и личный пример подавал, у него слово не расходилось с делом: он наказывал себя каждую субботу, надев власяницу, стоя на коленях… Сколько уж раз Дирк наблюдал, как плечи и спина де Лары принимали кару от его же твердой руки и покрывались длинными красными полосами от ударов дисциплиной… Ударов таких же честных и жестких, каким был сам испанец, по своей внутренней сути. Человек, рожденный быть принцем, повелевать, купаться в роскоши, наслаждаться привилегиями богатства и знатного происхождения — но избравший вместо этого тернистый путь монашеского служения церкви и Богу. Ему мало было стать благочестивым мирянином, он то ли от смирения, то ли от гордыни пожелал стать священником. — Ману… зачем… зачем?.. — Дирк помотал головой и, прикусив нижнюю губу, сдерживая стон удовольствия, в который раз позволил себе совершенно иначе представить, как бы он усмирял грешную плоть и избавлял своего патрона от мучительных и постыдных желаний… Его рука медленно задвигалась вверх-вниз, гоняя кровь по горячему возбужденному стволу, а живое воображение тотчас нарисовало вместо его собственной грубой и жесткой ладони нервные тонкие пальцы и даже губы Ману… — Охххх… мммм… — еле слышно выдохнул Дирк сквозь зубы, ускоряя ритм и делая движения жестче, болезненнее, словно желая сам себя наказать за похоть и блуд, за нечестивые мысли о том, на кого должен молиться весь остаток своей никчемной жизни… Но картинки внутри головы от этого стали только более откровенными и горячими — теперь уже Ману не сможет отделаться одним лишь страстным минетом… нет… он позволит ему, Дирку, показать всю силу, всю настоящую страсть мужской любви… позволит с покорностью истинного святого распять себя на кровати и, кусая губы от желания, отдаваться умелым ласкам и жарко принимать в себя его, Дирка, член… — Ахххх… Ману… да… да… черт возьми… аааа… — выстанывал Мертенс, яростно додрачивая себе, и через несколько секунд обильно кончил на собственный голый живот. Теперь он как-нибудь сумеет высидеть час за ужином, не подавая вида, что одержим своим патроном, что сходит с ума от запретной любви и желает его с первой минуты, как увидел… одиннадцать месяцев назад, во дворе тайской тюрьмы, где прогуливались приговоренные к смертной казни — и он, Дирк, был в их числе. Громкий и нетерпеливый стук в дверь помешал Дирку в полной мере насладиться законным расслаблением, а мягкий голос Мануэля, прозвучавший с той стороны, едва не заставил его кончить еще раз: — Дирк! Ну сколько я могу тебя ждать?.. Ладно, упражнять желудок голодом полезно, но… мы ведь не одни! Мне стыдно перед отцом Полем за твою несобранность… Прочтешь сегодня вечером десять дополнительных «Pater». Ну что? Ты выйдешь или мне вести тебя силой? — Да, патрон… дайте мне еще минуту… я… я скоро спущусь… и лично попрошу прощения у отца Поля за досадную задержку… — смиренно ответил Мертенс, с трудом удержав себя от соблазна распахнуть дверь и затащить Мануэля в свою комнату… Он уже пытался проделать такое. Всего один раз. И… в полной мере испытал на себе гнев праведника. Но был бы рад даже подставлять широкую спину под удары дисциплины, если бы перед наказанием получал желанное утоление своей запретной страсти… Примечания: 1.Апостольская префектура Баттамбанга была создана 26 сентября 1968 года, согласно булле папы Павла VI. 2. Саронг — мужская и женская одежда в Юго-Восточной Азии, по сути, кусок ткани, обернутый вокруг тела. 3. Министрант — мирянин, прислуживающий священнику.