Три ночи Мануэля де Лары

ГЛАВА 2. Происшествие на прогулке

Побледнел шиповник щек от лихорадки, Губы обметало, кудри в беспорядке, Спишь ты словно око. Брови тетивою... Я же в изголовье - сон храню твой краткий. Обращался я к аллаху от страданья по тебе, Рвал терпения рубаху от страданья по тебе, Натерпелся боли, страху от страданья по тебе. Проще: стал подобен праху от страданья по тебе. Джами

31 октября 1968 года, Баттамбанг — Куда собираешься? — устало спросил Мануэль, поднимая голову от книги по теологии, откуда уже целых два часа делал выписки для завтрашних занятий в миссионерской школе, с теми детьми немногочисленных местных католиков, что готовились к конфирмации. После мессы и возни с церковной библиотекой, на пару с отцом Полем, и работы в саду, где решено было проложить дорожки и разбить розарий в честь Пресвятой Девы, можно было позволить себе отдохнуть, но Мануэль не хотел расхолаживаться. Монсеньор Педро, его любимый учитель и наставник с детских лет, справедливо считал лень матерью всех пороков… Дирк закончил чистить револьвер и, собрав его корпус заново, проверил курок и барабан, прежде чем заправить последний патронами. Иметь при себе оружие в неспокойной стране, где то и дело вспыхивают крестьянские бунты, и вот уже несколько месяцев идет натуральная гражданская война, да и просто разгуливают банды вооруженных головорезов, было более чем разумно. И пусть добросердечный Мануэль по-христиански не одобрял никакого насилия, Мертенс по-язычески считал, что жизнь его испанца куда дороже жизни любого из камбоджийцев. А поскольку Ману нередко вел себя как блаженный, не сознавая степени риска или же попросту игнорируя опасности, грозящие здесь на каждом шагу — оберегать его следовало постоянно, и любой ценой. — Собираюсь пройтись до аптекаря, взглянуть на то, чем здесь принято лечить всякие болячки. — уклончиво ответил Дирк на вопрос своего патрона. Впрочем, в аптеку он и правда намеревался наведаться, но вовсе не в «цивилизованную», что держал здесь один эльзасец, а туда, куда наведываются сами кхмеры, не доверяющие «таблеткам и порошкам для белых господ». Мертенс не без оснований подозревал, что в лавке местного знахаря и травника найдет куда больше интересного, чем в скучном и стерильном заведении европейского фармацевта. Мануэль захлопнул книгу: — Я пойду с тобой. — в его перегретом от напряженной работы мозгу промелькнула ревнивая мысль, что Дирк собирается вовсе не к аптекарю, а на базарную площадь, где на высоком помосте, под звуки барабанов и флейт, нередко выступали апсары — танцовщицы неземной грации и красоты… Соблазн, дьявольский соблазн для сильного мужчины, волей судьбы обреченного на почти монашескую жизнь в миру. И Дирка следовало оградить от подобного искушения. Мануэль не сомневался, что в его присутствии верный друг, ставший слугой, или слуга, ставший другом, не посмеет завернуть ни в питейное заведение, ни в бордель… — Зачем тебе тащиться в аптеку? Давно не слышал французской речи? — Дирк скептически оценил перспективу прогулки к местному колдуну в компании католического священника, и потому тон его голоса был откровенно груб. — Что значит «зачем»? — брови Мануэля чуть приподнялись, а затем соединились в угольно-черную прямую линию над тонкой переносицей. — Я не отпущу тебя одного! Мы здесь всего пять дней, пока что совсем чужие, и… словом, спорить не о чем. Ты обещал мне повиноваться. Дирк покорно склонил голову и сжал зубы, чтобы не ответить ругательством и не выбранить Мануэля за очередную придурь. За ебучее стремление преподобного отца все контролировать! Именно оно порождало идею заделаться в телохранители собственному телохранителю, каковым Мертенс назначил сам себя вот уже год как. С момента, когда отказался по своей воле покинуть человека, спасшего ему жизнь и вернувшего свободу. И раз уж этому святому человеку так припекло задницу (ух, какую задницу!..) продолжить нести высокое апостольское служение в чертовых азиатских джунглях, то значит, и ему не судьба вернуться в спокойную и даже местами скучноватую жизнь европейского бюргера… Тем временем Мануэль встал и принялся разыскивать свою шляпу из рисовой соломки и темные очки, чьи широкие поля и стекла не только защищали от солнца, но и позволяли избавиться от чересчур нескромных и назойливых взглядов… впору было в очередной раз проклясть свою яркую внешность, не позволявшую нигде появиться без того, чтобы на него, точно на кинозвезду, не пялились и женщины, и мужчины. — Тебе стоило бы для своего апостольского служения выбрать не Камбоджу, а Ближний Восток… — все-таки не удержался от язвительной шпильки Мертенс. — Почему это? — Никаб тебе больше подошел бы в плане маскировки… ну и по фасону тоже. — Боже мой, дай мне сил и терпения с этим невеждой! — Мануэль остановился посреди комнаты и несколько картинно воздел к потолку безупречно вылепленные руки: — Да будет вам известно, герр Мертенс, что никаб — это женская одежда, мужчины же носят бурнус или куфию… — Хорошо, согласен заменить никаб бурнусом! — покладисто ответил Дирк и тут уже не сдержал откровенной ухмылки: — А то в этой дурацкой шляпе ты похож на японца, на самурая-переростка… — Замолчи, дурак! — черные глаза испанца метнули молнию… но эту молнию поглотила и утопила холодная синева глаз бельгийца, и Мануэль сейчас же раскаялся в своей вспышке: — Прости меня. Но я не выношу, когда надо мной смеются… мне следует быть более смиренным, признаю, и все же ты напрасно… — Да… я не прав, ваше преподобие… прошу простить мне мою дерзость… — Дирк вновь заставил себя склонить голову и прикусить язык, иначе их словесная перепалка разожгла бы совершенно иные желания, совладать с которыми Мертенсу всякий раз было весьма непросто… Впрочем, бельгийца искренне потешали неуклюжие попытки Ману спрятать за очками и шляпой свое прекрасное лицо, царственный рост — высоченный, по меркам местных пигмеев — и шикарную фигуру, сочетающую в себе силу атлета и изящество танцовщика. Едва завидев преподобного отца, к ним со всех сторон сбегались вездесущие дети, а за ними и девочки-подростки, что приглядывали за малышней. А там и очередь до матерей доходила. Кхмерские женщины, как и тайки, беззастенчиво любовались молодым христианским священником, и постоянно норовили притронуться к нему — к одежде, рукам, бедрам — словно он был таким же, как их полуголый языческий бог, увешанный бусами и цветочными гирляндами. Дирка невероятно коробила подобная бесцеремонность… Каждый раз он был готов схватиться за паранг (1) и поотрубать нахальным бабам руки, но сдерживался исключительно из соображений безопасности Ману. — Ну что, идем? — заканчивая сборы, Мануэль прихватил с собой холщовую сумку на тонких кожаных ремешках, носимую на плече — сам он называл ее «мешком милосердия», поскольку там лежала всякая полезная мелочь, безделушки в подарок детям и небольшие мешочки риса в качестве милостыни. Дирк все в той же иронической манере именовал эту суму то рогом изобилия, то мешком Пэра Ноэля, то пылесборником, то крысоловкой, и находил, что с ней Мануэль куда больше похож на паломника, чем на монаха. — Возьми тогда уж и посох, раз собрался прямо отсюда идти Камино (2). — Мертенс подал Мануэлю крепкую бамбуковую палку. Нужды в ней именно как в посохе не было, но она могла сослужить добрую службу при встрече со стаей местных бездомных собак или нахальных обезьян. Подумав об этом, Дирк вздохнул — преподобный отец скорее даст себя покусать или обобрать до нитки, чем разок вытянет палкой бродячую псину или хлопнет по вороватым лапам вечно голодную мартышку… «Как ты жив-то еще, а, Ману? Не иначе, сам Господь приставил к тебе сразу двух ангелов-хранителей… и один из них — теперь я…» **** — Все, я больше не могу! Давай где-нибудь остановимся… присядем… — стоя на обочине, после того, как их хорошенько обдал грязью какой-то невежа на мотороллере, Мануэль схватился за Дирка, и посмотрел на свои ноги, снизу покрытые красными царапинами, а сверху забрызганные горчичного цвета дорожной жижей. Им повезло: место для привала было самым удачным. В этой части города по берегу реки протянулся целый ряд довольно приличных и милых домиков в колониальном стиле, со светлыми стенами и красными и зелеными крышами, с большими верандами, и почти в каждом помещалась пекарня, кофейня или семейный ресторанчик. По сравнению с «красотами» баттамбангских трущоб, где они бродили добрых два часа, картинка выглядела попросту идиллической… Мертенс в свою очередь покрепче ухватил де Лару за локоть и, покрутив головой, приметил яркую вывеску на одном из крайних домов. На скверном французском она гласила, что в заведении подают «новую выпечку» но к ней почему-то «антикварный кофе». (3) Эта надпись так его очаровала, что Дирк решил непременно, вот прямо сейчас! — отведать этот самый «антикварный» кофе и напоить им вконец выдохшегося Ману. Влажная жара и адская вонь от помоек дурно действовала на них обоих, но бельгиец, закаленный полугодовым пребыванием в тайской тюрьме, а до этого — почти годом рысканья по тайским же деревням, оказался покрепче испанца. — Идем туда, там хозяева точно из местных, а значит, не станут лезть к тебе с дурацкими душеспасительными разговорами и светскими сплетнями… — Дирк решительно повлек Мануэля за собой, придерживая и его и свою сумки на собственном широком плече. В то время как мешок Пэр Ноэля опустошился больше чем наполовину, сумка Мертенса изрядно потяжелела от покупок. — Я в жизни не интересовался сплетнями, а вот то, что ты называешь «душеспасительными разговорами»… ради них я и приехал сюда! — возмущенно отозвался Мануэль, но при этом с покорностью теленка позволял себя вести. Силы его и впрямь были на исходе, он мучительно стыдился своей слабости и скорее рухнул бы на землю, чем еще раз попросил о помощи. — Не спорю, но вряд ли разумно превращать кофейню в филиал исповедальни… или воскресной школы… — пробормотал Дирк себе под нос. Пока он вел де Лару по ступеням террасы и высматривал столик поудобнее, то все прикидывал, как бы еще и напоить его до изумления пальмовым вином или рисовой водкой и… и облегчить себе ту задачу, что терзала отсутствием простого решения вот уже почти год, если не с самого начала их знакомства, то сразу по освобождении из тюрьмы… Мануэль же, обхватив Дирка рукой за шею, и позволив себе непростительную близость к телу друга, горячему и взмокшему под легкой рубахой, мечтал, чтобы они никуда никогда не пришли, и остались здесь… под цветным навесом, в густой тени, прижатыми к деревянным перилам. — Сова…- выдохнул он, не сдержавшись, в порыве того безотчетного грешного влечения, что, на свою беду, осознавал и тщетно пытался лечить сугубой молитвой и строжайшим постом, даже в воскресные дни. — Сова… как хорошо, что ты здесь, со мной… и Господь не допустил твоей смерти! Подумай, как много мы сможем сделать вместе… ради Его славы… и ради всех этих бедняков… — Да, да, мы еще много чего успеем сделать во славу этих миляг. Но первым делом нам стоит позаботиться о самих себе… — Мертенс не без сожаления усадил Ману в удобное ротанговое кресло, придвинул к нему еще одно и сел сам, чтобы перевести дыхание не столько от нагрузки, сколько от нежданных объятий… Возле их столика мгновенно возник улыбчивый парень в длинном переднике и клетчатой краме (4) и поинтересовался по-французски, что господа будут кушать и пить. — Для начала -два кофе… эммм… на бутилированной воде! И принеси вместе с посудой, в какой он будет сварен! — не дав Мануэлю и рта открыть, распорядился Дирк. — Я не хочу гадать потом, откуда он попал в наши чашки. — Что ты себе позволяешь?! — прошипел де Лара, не выносивший пренебрежительного тона по отношению к обслуживающему персоналу — в большом доме, где он вырос, безукоризненная вежливость всех со всеми, в том числе и со слугами, и с людьми, занимающими нижние ступени социальной лестницы, была абсолютной нормой. А обучение в католическом колледже и целый год, проведенный в новициате в Японии, под присмотром любимого падре Аррупе, сделало эти правила общения лишь еще более строгими… (5) — Я точно знаю, чего ни я, ни ты не можем себе позволить, а именно — отдать Богу души из-за сраной дизентерии! — рассерженный неуместной щепетильностью Мануэля, Мертенс в упор взглянул на испанца и тряхнул в воздухе своей сумкой: — Знаешь, от чего тут принято лечиться в первую очередь? — От чего?.. — От кишечных паразитов — во-от таких вот длинных! — и расслабления живота до полностью жидкого состояния, вот от чего! — рыкнул Дирк и тут же без перехода спросил: — Ты что будешь из еды? Де Лара моргнул, солнечный свет затрепетал в чаще его смоляных ресниц, и на очередное проявление скверного нрава бельгийца он неожиданно ответил полной кротостью: — Я… только бо-бо. (6) — Разумный выбор… но прибавь-ка к ней еще хотя бы цыпленка карри! — Еще рано для ужина, Сова. — Для ужина рано, но у нас и обеда не было! Так что будешь есть мясо! День сегодня не постный ведь! — с нажимом потребовал Дирк. Он давно привык, что питание патрона — это проблема, и нужно проявлять несокрушимую твердость. Если не заставлять Мануэля нормально есть, то у того скоро не останется сил и ноги переставлять, не то что на… Тут Мертенс вновь одернул себя, остановив поток фантазии о том, что еще за силы присутствовали в поджаром теле преподобного отца… Он сглотнул, ощутив острую жажду сейчас же испытать на себе хоть часть этой самой силы. Ману дважды назвал его Совой — прозвищем, что пристало к нему еще в отрочестве. Дирк поведал об этом де Ларе на исповеди о грехах своей юности, так, мельком… А тот взял и запомнил… и теперь вдруг сам назвал его так, хотя обычно не позволял себе подобных вольностей в обращении… называл строго по имени, а когда сердился — «герр Мертенс», вот и все. И вдруг — Сова. Определенно в джунглях сдох какой-то крупный зверь… Джунгли, должно быть, услышали мысли Дирка, потому что со стороны густых зарослей, уступами спускающихся к реке, послышался пронзительный вопль, полный мучительной боли и страха — это определенно был вопль агонии живого существа. Следом сразу же донеслись испуганные крики сородичей умирающего животного и ликующие человеческие возгласы. Мануэль, только собравшийся заглянуть повнимательнее в предложенное меню и посоветоваться с официантом насчет степени остроты блюд, выронил его из рук и… судорожно вцепился в плечо Дирка: — Что это?! Где это?! — О, не волнуйтесь, господин, не волнуйтесь, — защебетал парень, покачивая своей маленькой птичьей головкой. — Обезьянке не повезло… змея укусила, или попалась в капкан. — В капкан? Зачем здесь, в городе, ставить на обезьяну капканы? — лицо испанца из золотисто-смуглого стало серым. Азиатские нравы и обычаи по отношению к живым существам, начиная с культуры питания до способов охоты, были для него самым тяжелым испытанием, жесточайшей епитимьей за все два с половиной года, почти безвылазно проведенных в Таиланде и Камбодже. — Затем чтобы не воровали в огороде. Или, например, затем, чтобы приготовить из нее отменный супчик или жирное рагу… — спокойно ответил Дирк: ему-то, в отличие от Ману, выросшего в богатой семье, а потому чувствительного и добросердечного, не раз доводилось угощаться самыми странными блюдами азиатской кухни. Попадались и обезьяньи мозги, и змеиный суп. Как-то одной змеей пришлось питаться целых три дня. А в тюрьме так и вовсе выбирать не приходилось… Точнее, выбор был, но небогатый — или жри, что дали, или подыхай от голода. Официант одобрительно покивал, подтверждая слова Дирка, и снова услужливо склонился к Мануэлю, чтобы выслушать его заказ… но тот отложил меню, встал и заявил, что пойдет и посмотрит сам, что там такое случилось и с кем. — Это не похоже на животное. Крик был такой, словно… кричал ребенок! — Мануэль, сядь, пожалуйста, на место! И просто подожди минуту-другую… — упредил человеколюбивый порыв испанца Мертенс, по опыту недолгого пребывания здесь успевший понять, чем обычно завершаются подобные охотничьи забавы местной детворы. Де Лара недовольно поморщился — фамильярность Дирка в присутствии постороннего человека нарушила все правила, но, пожалуй, он сам был виноват, дав другу весомый повод, чтобы забыться. Мало того, что они в неурочный час отправились в кофейню, так еще и на террасу вошли едва ли не в обнимку. «Стыд… надо было пользоваться своими ногами, а не его плечом — не настолько сильно я устал…» — запоздало укорил он себя и, вместо того, чтобы сесть в кресло, отошел к перилам террасы, облокотился на них и бросил через плечо: — Подожду развязки. — Ну подожди… — вздохнул Дирк. Развязка не заставила себя ждать, и он оказался прав в своем прогнозе. По улице, со стороны речных уступов, неслась толпа разновозрастных детишек в грязной и местами рваной одежде, по большей части босоногих. Один из них держал палку, на конце которой в самодельной петле-капкане болталась мертвая обезьяна, а в руках другого находилась еще живая макака-резус, раза в два меньше погибшей. Она испуганно верещала и норовила укусить юного охотника за пальцы, но тот лишь перехватил вертлявое тельце так, что едва ее не придушил на ходу. Заметив на террасе представительного белого господина, дети гурьбой ринулись к нему и завопили все разом, наперебой предлагая ему купить оба трофея. Мануэль, с трудом стерев с лица гримасу отвращения, инстинктивно отстранил орудие убийства: — Нет, нет, не нужно мне мертвую обезьяну!.. Уберите прочь… дайте сюда живую! Нет, уберите труп! — и повысил голос, тщетно пытаясь выяснить условия сделки: — Сколько вы за нее хотите?.. Не за мертвую, за живую! Дирк! Помоги же… Дирк, задетый внезапной холодностью Ману сильнее, чем хотел показать, поначалу не собирался вмешиваться, чтобы преподать испанцу урок. «Посмотрим, как ты без меня разгонишь этих дикарей — если не палкой…» — но Мануэль применил запрещенный прием: сам позвал его на помощь… Тогда он тоже поднялся с кресла и, подойдя к перилам, швырнул в сторону охотников горсть мелких монет. Пока на ступенях шло побоище, жестом подозвал официанта: — Забери дохлую макаку и унеси ее с глаз долой, а для живой принеси фруктов и какую-нибудь корзину или коробку. «В крайнем случае, посадим этот подарочек в мешок папаши Ноэля…» — добавил он уже мысленно, Тем временем Мануэль, довольно опасно перегнувшись через перила, протянул руки за своим нежданным приобретением. Мальчишка, державший обезьянку и потрясавший ей в воздухе, точно куклой, наконец-то выпустил несчастное животное… Особым чутьем угадав свое спасение, мартышка опрометью ринулась к белому мужчине и крохотными пальчиками вцепилась в его рубашку. Мануэль заботливо накрыл обезьянку ладонью и, сделав шаг назад, натолкнулся на Дирка, неслышно переместившегося ему за спину: — Охххх… как тихо ты всегда двигаешься!.. Настоящая сова. Позволив Мануэлю попасть в свои объятия, что полностью входило в план, Дирк хищно потянул носом и столь же хищно ухмыльнулся, когда обезьяний детеныш испуганно пискнул, узрев над собой его физиономию: — Как назовешь? — Аааа… это он или она?.. — смущенно спросил Мануэль и покраснел как девица, хотя вопрос был вполне житейским и в самом деле важным. — Понятия не имею. Ты умеешь определять пол обезьяны, не заглянув ей под хвост? — Н-нет… а ты? У черепах, я знаю, можно определить по длине хвоста… — Вот и я не умею… и это все ж таки не черепаха. Придется вам, преподобный отец, взглянуть, какими причиндалами снабдила природа эту божью тварь. Не то, не приведи Господь этакого сраму, окрестите самца дамским именем… или наоборот. — Да ну тебя, шутник! — Мануэль не удержался от смеха и начал думать, что идея зайти в это заведение была не такой уж плохой — раз довелось спасти или по крайней мере избавить от мучений невинную божью тварь. — Вот… я поверну… а ты посмотри, ты все-таки в этом получше разбираешься. — В обезьяних-то причиндалах? — Перестань говорить это мерзкое слово! — Простите, преподобный… в гениталиях. Так лучше? — теперь и Мертенс откровенно наслаждался ситуацией, вызвавшей на щеках испанца стыдливый румянец. — Лучше, но… ты посмотри! Мне самому интересно узнать, кто тут у нас. В детстве у меня была обезьянка… но совсем маленькая. Просто крохотная. Точнее, она была у моей мамы… нам не часто позволяли с ней играть, чаще показывали издалека… — Мануэль сам не знал, с чего вдруг начал делиться со своим несентиментальным компаньоном воспоминаниями детства, но почему-то ему хотелось, чтобы Дирк выслушал историю про донну Оливию, матушкину мармозетку. На лице у Дирка не дрогнул ни один мускул, когда он, прослушав взволнованную тираду испанца, лениво заметил: — Зато теперь у тебя будет своя собственная, и, держу пари, ты устанешь от нее быстрее, чем ей надоест потрошить твои книжки и воровать у тебя ручки, часы и монеты. Ну, поверни ее уже ко мне хвостом, а то мы так и не узнаем, кто это — фройляйн или герр… — Да, сейчас… — де Лара попытался разжать цеплявшиеся за него тоненькие черные ручки и перехватить обезьянку под живот, но та, вообразив, что ее выбрасывают или отдают назад ее мучителям, ощерилась во всю пасть и подняла такой визг, что у обоих мужчин заложило уши. — Боже правый! Дирк! Сделай же что-нибудь! — беспомощно воскликнул Мануэль, понятия не имея, что нужно предпринять, дабы успокоить животное — молитвы и убеждения наверняка окажутся тщетными. — Шшшшш… — Дирк накрыл верещащее мохнатое создание обеими ладонями и… в мгновение ока визг прекратился, а маленькое тельце обмякло и расслабленно распласталось на руках у Мануэля… Пораженный священник замер на месте и смотрел то на обезьянку — в глубочайшем удивлении, то на Дирка — с очень странным выражением глаз. — Ну вот… благословенная тишина! Теперь дай-ка я все-таки взгляну… Так… поздравляю, сеньор, у вас мальчик! По крайней мере, вид сзади у него очень… мужественный. — заключил Дирк, завершив беглый осмотр «пациента». — И… ты всегда это умел?.. — Мануэль лишь рассеянно кивнул в ответ на ироническое сообщение о поле животного, куда больше его интересовал глубокий сон, наступивший за несколько секунд. Мертенс озадаченно пожал плечами, припоминая, когда обнаружил в себе эту странную способность — моментально расслаблять животных с помощью одних только рук и мимолетного импульса, идущего откуда-то из глубины живота. С людьми это тоже получалось, но с гораздо большим усилием и концентрацией воли. — Не скажу, что прям родился с таким даром, но… лет с десяти уже мог так вот ловко усыплять кур или голубей… или ягнят. Один раз на спор заставил уснуть своего приятеля. — Всего один раз?.. — Мануэль не сводил с Дирка испытующего взгляда. Они по-прежнему стояли у перил, так и не сделали заказ и привлекали к себе внимание любопытных, но де Лара, вопреки обыкновению, готов был пренебречь условностями… происходящее между ними прямо сейчас казалось намного более важным. — В детстве — да. После того случая с приятелем, священник объяснил мне, что это все происки сатаны… ну я и перестал надолго баловаться этим. Потом, уже когда вырос, тоже несколько раз на спор усыплял… Когда проделал этот трюк в армии, за мной потом половина корпуса ходила, разинув рты… а помощник капеллана просто подошел и дал по морде, обозвав чернокнижником… Что ты на меня так смотришь? Думаешь, не сдать ли меня экзорцисту? — Не говори ерунды, я никогда тебя никому не отдам. Я лишь хотел спросить… Ты… ты… это и со мной сделал? — Что? — Усыпил. Когда я… ну… ты помнишь… — Мануэль опустил голову и погладил беззаботно спавшую обезьянку… и подумал, выглядел ли он таким же безмятежным и расслабленным, когда Дирк подхватил его во время эпилептического припадка и… он ведь не знал, что было потом. Помнил лишь, что проснулся через несколько часов, совершенно здоровым и освеженным, не ощущая ни головной боли, ни тошноты, ни болезненной разбитости в теле… а Дирк был рядом. Держал его на себе, держал в объятиях, как ласковая мать, и это было так хорошо, как никогда в жизни… — Да, наверное. Я как-то даже не задумывался, что и как тогда сделал. Просто держал тебя обеими руками, пока ты не расслабился и не затих. — теперь уже Мертенсу пришлось ощутить легкий жар на щеках, едва он вспомнил о том случае, связавшем их еще крепче выкупа, уплаченного Мануэлем за его свободу и жизнь… — Значит, это не случайность. У тебя дар. Ты гипнотизёр… нет, ты не просто гипнотизер, гипноз слишком грубая техника, простое подавление воли… у тебя же сила исходит от рук… — Мануэль коснулся пальцами ладони Дирка. — В Японии это называют рэйки… и я видел, как в монастыре святого Бенедикта монахини лечили больных с помощью этой силы. Но правильней назвать ее благодатью, идущей от Господа. — Слышал я, что здесь неподалеку, на Филиппинах, тоже такие вот умельцы есть, которые силой рук лечат, даже вскрыть человека могут пальцами… Мне француз один показывал кинопленку, снятую секретным способом… и вроде бы все так и выглядит. Только мне кажется, это шарлатанство какое-то. — Дирк скептически скривил губы и взглянул на собственные ладони: — Нет, ну можно, конечно, человека убить голыми руками, но чтобы полостную операцию да без ножа… сомнительно мне это. Мануэль, словно не заметив скептицизма собеседника, кивнул: — На Филиппинах лечат именем Христа, там в каждой операционной есть распятие и Библия (8), и хилеры читают молитвы нашему Господу, прежде чем касаться больного… сам я этого никогда не видел и не могу судить, на расстоянии сложно различить, к какому духу они прибегают. Но я верую, что Господь не оставляет тех, кто искренне взывает к нему, и что невозможно людям — возможно Богу. Исцеления в Лурде тому свидетельство… ну а ты, Дирк, почему скрываешь свой дар? Почему не развиваешь его?.. Ведь это грех, непростительный грех закапывать в землю талант, данный тебе Христом! Дар целительства — великий дар… Дирк странно взглянул на Мануэля, из уст этого строгого исповедника и проповедника беспримесной католической веры такие речи звучали непривычно и… дерзко. — Стало быть, ты веришь, что это божий дар, а не бесовщина какая-то? Тот падре, что отчитывал меня мальчишкой, говорил совсем иное… Кто из вас прав — верующий в силу Бога или в соблазн сатаны? Мануэль грустно улыбнулся: — Я хотел бы обладать даром различения духов (9), как мой наставник, падре Аррупе, но было бы гордыней утверждать, что я им обладаю… я всего лишь грешник. Но я верю, что все создано Богом, и все свершается по воле Его, и следовать в жизни мы должны Его примеру… а Он лечил людей, очищал прокаженных, останавливал кровотечения, и мы не зря зовем Его врачом душ и телес… Дар не может быть злом сам по себе, но обратить его во зло — можно… но для того человеку и даны разум и совесть, и совет судить по плодам. — Да, тут я с тобой согласен. — кивнул Дирк, и, заметив, что к ним приближается официант с блюдом нарезанных фруктов в одной руке и пустой корзиной с крышкой — в другой, решил, что с проповедями и диспутами пора заканчивать: — Вот по этим спелым и сочным плодам можно судить, что твоей мартышке очень повезло! Очень! Наверняка многие захотели бы поменяться с ней местами… — Шутник… — прошептал Мануэль, улыбка на его губах стала почти нежной. Дирку до зуда в пальцах захотелось притронуться к губам Мануэля, медленно, мягко обвести их по контуру, приоткрыть… и попробовать, наконец, на вкус… но он со вздохом заставил себя отринуть прочь бесплодные фантазии и нарочито грубовато предложил: — Давай-ка ты для разнообразия проявишь снисходительность к грешной человеческой плоти и позволишь нам выпить кофе и поесть. Мануэль на сей раз не стал сопротивляться, они вернулись за столик, и, убедившись, что обезьянка устроена во временной кровати, снова посмотрели друг на друга. — Так как ты назовешь этого малыша? — Не знаю… может, Бобо, как рисовую кашу? Или это очень по-дурацки? — Бобо по-французски будет «дважды красавчик». Ему пойдет. — Дирк вроде бы говорил про макаку, но смотрел на Мануэля, и в его глазах плясали озорные дьяволята. Кто знает, может, все и не так безнадежно, как он себе навоображал… Раз Ману допускает, что колдовской дар снимать боль и наводить сон исходит от Бога, то что он скажет насчет любви одного мужчины к другому? Отыщет ли оправдание? Есть ли сие обыкновенный грех блуда, на который человека искусно подбивает сатана… или тоже воля Бога, явленная через влечение душ… и через страстное плотское желание? — Пускай Бобо. Я согласен. — Значит, Бобо… что ж, теперь это твой крестник! — ухмыльнулся Дирк — Нужно выпить что-нибудь покрепче кофе за его здоровье и счастливое избавление от участи быть съеденным. Примечания: 1. Паранг — азиатский аналог мачете, длинный и тяжелый нож для сельскохозяйственных работ, незаменим в джунглях. 2. Путь паломников Камино де Сантьяго — пролегает несколькими маршрутами протяженностью в сотни или тысячи километров, из разных городов Европы к испанскому городу Сантьяго де Компостела на побережье Атлантического океана. 3. На вывеске: nouvelles patisseries et cafe antique, а должно быть: patisseries fraiches et cafe authentique (свежая выпечка и настоящий кофе) 4. Крама — традиционный камбоджийский элемент одежды, шьется из плотной ткани и может быть использована в различных целях, в том числе как шарф, бандана, для защиты лица. 5. Новициат — в Католической церкви период послушничества, то есть испытания вступающих в монашеский орден новициев. Минимальная продолжительность новициата в латинском обряде составляет 12 месяцев, заключается в соблюдении общих орденских правил и духовной работе над собой в монастыре под руководством специального «наставника новициев». Новициатом также называется здание общины где живут послушники. 6. Бо-бо — блюдо камбоджийской кухни. Пресная рисовая каша на воде. 7. Это правда. Отношение к рэйки в католицизме довольно благожелательное. Некоторые католические монахини монастыря Св. Бенедикта http://www.thedome.org/sisters/ являются мастерами Рэйки и преподают рэйки в стенах своего монастыря. И это не единственный пример. 8. Есть. Филиппины считаются католической страной. 9. Дар распознавания духов -божественный дар; особая способность, позволяющая отличать добрых духов от злых, подразумевающая святость жизни, духовную мудрость.