Три ночи Мануэля де Лары

Эпилог. Парижская весна. 12 мая 1969 года, Париж — Дирк… Дирк! Уйди с кухни. Оставь все это, пожалуйста… мне не нужен никакой чай, иди сюда, у меня сейчас треснет голова. — Мануэль потянулся к выключателю, чтобы убавить свет настольной лампы, бивший ему в глаза, как театральный прожектор или лазерный луч. По крайней мере, так казалось усталому мозгу священника после очень насыщенного событиями дня. За сегодня он прочитал три лекции на факультете педагогики и канонического права Парижского католического института, потом выдержал заседание оргкомитета католической конференции, а под занавес — официальный ужин с представителями «Опус Деи», во главе с епископом Альбано. Мертенс послушно прервал возню с завариванием травяного чая и вернулся с просторной кухни в полумрак гостиной. Мануэль жестом подозвал его к себе и, поймав за руку, притянул ладонь к своему горячему лбу: — Сделай что-нибудь!.. Аспирин не помогает, сам видишь. Такое ощущение, что у меня на затылке сидит сам епископ Альбано и долбит, как дятел… Пресвятая Дева, какой тяжелый человек!.. С таким никаких вериг не надо… он одним голосом проделал в моей голове дыру размером с Аляску! — Тшшшш… так не пойдет. Отпусти руку, и я все сделаю, как надо. — Дирк мягко высвободил свои пальцы из захвата, зашел за черное кожаное кресло, в котором распластался Мануэль, встал позади него и принялся массировать затылок и переход от головы к шее, где явно ощущался избыток напряжения в мышцах. — Неприятный тип, этот епископ Альбано… Кто он такой в этой самой «Опус Деи», большая шишка? — спросил он, чтобы дать Ману возможность свободно выговориться и выплеснуть накопленное раздражение. — Да. От него во многом зависит, состоится ли совместный проект с университетом… — А он точно хочет, чтобы ваш проект состоялся? Определенно, этот тип вслух говорил одно, но думал про другое… — Таковы большинство католических священников, в том числе и я… — вздохнул Мануэль и покаянно добавил: — Особенно я… Дирк немедленно возразил и чуть сильнее сжал ладонями затылок Ману: — Нет, на себя ты сейчас клевещешь, ты другой. Ты… дипломат, ты склонен даже нечто плохое преподносить так, чтобы оно было воспринято здраво… а этот тип… он откровенно лицемерил. — Ммммм… значит, ты за ним наблюдал? Я думал, ты интересуешься только запеченными артишоками и жарким по-нормандски. — Артишоки были отменные, как и жаркое, — усмехнулся Дирк. — В институтском ресторане отличная кухня… Но я все же краем глаза наблюдал за епископом и считывал двойные послания… а это говорит о лжи — случайной или преднамеренной лжи… Альбано в чем-то тебе лжет. — Наверняка лжет. Он же считает меня наивным дурачком, способным проглотить все, что ему скормят… — И его поведение — поведение врага, не союзника. — Да. Но это мне даже на руку… он так увлечен собой, что не видит, как я к нему подкрадываюсь. — Смотри, как бы он не подкрался первым, не пропускай его за спину… Мне вот показался весьма подозрительным его интерес к твоим камбоджийским приключениям. Слишком хорошо он осведомлен о «грозивших там опасностях». — Дирк рассуждал вслух, делясь с Мануэлем собственными выводами, хотя де Лара об этом вовсе и не просил, а жесткие, но удивительно чуткие пальцы тем временем спустились ниже шеи и перешли на плечи, тоже будто каменные от усталости. — Ну-ка наклонись немного вперед… и спусти воротник пониже… такое впечатление, что ты не на ужине ножом и вилкой орудовал, а на кузне молотом махал… или двуручным мечом на ристалище… — Дирк, не испрашивая особого разрешения, сам сдернул с широких плеч Мануэля рубашку, и поймал себя на том, что уже не впервые представляет своего сердечного друга рыцарем-крестоносцем… Доспехи и острый меч в руке, вершащей правосудие, подходили к стати и красоте Ману куда лучше сутаны. Увы, переехав во Францию, в сутану де Лара стал облачаться куда чаще, чем в Камбодже. Особенно после того, как занял кафедру в Католическом институте, и еще получил высокий церковный пост в архиепархии Парижа, по протекции его высокопреосвященства Франсуа Марти. (1). Про себя Дирк радовался, что сейчас на Мануэле простая домашняя одежда, и у них с в кои-то веки выдался тихий и свободный вечер. Они проводили его наедине, отпустив прислугу, совсем как в Баттамбанге, но вокруг был не скромный деревянный дом, а изящные многокомнатные апартаменты. Огромная квартира на бульваре Сен-Жермен с незапамятных времен принадлежала семье Ману, а теперь стала чем-то вроде частной резиденции молодого священника, что вот-вот получит апостольскую грамоту титулярного епископа… (2) Еще пару месяцев назад Мертенс не предполагал, что будет вспоминать камбоджийскую миссию отца де Лары с чувством, похожим на ностальгию, но… после возвращения к благам цивилизации, вокруг Мануэля снова закрутилось множество посторонних людей. Расписание стало таким плотным, а новые дела такими ответственными и важными, что с этим приходилось поневоле считаться. И им, мужчинам, любившим друг друга с безумной страстью, следовало вести себя куда осмотрительнее, чем в глухой южно-азиатской провинции… Несмотря на новые ограничения, Дирк все-таки был рад, что рискнул прошлой осенью лично написать отцу Педро Аррупе, чем и поспособствовал переводу Мануэля в Европу, да не в какую-нибудь захудалую епархию, а в Париж. Это был особенный город… город, умевший хранить тайны и толкавший к соблазну на каждом шагу. Город, где грех и вера переплетались, как любовники, на простынях свободы. И где дышалось слаще и вольнее, чем в его родном Брюгге. Недаром он приехал учиться медицине и фармакологии именно сюда. Из Парижа он отправился и в рискованную азиатскую экспедицию с безбашенной командой вчерашних студентов-биологов, мечтавших кто о научных открытиях и славе, а кто — о быстрых и легких деньгах. Судьба или Бог жестоко посмеялись над ними… Единственная слава, которую его бывшие товарищи снискали себе, была посмертной славой неумелых контрабандистов. Дирк внимательно и глубоко массировал шею Мануэля, разминал мышцы справа и слева от нее. Пальцы безошибочно находили узлы напряжения и развязывали их с ловкостью, что не снилась филиппинским хилерам… по крайней мере, так утверждал Ману, и еще все время повторял: — Они горячие… они горячие!.. Ммм… Дирк… у тебя раскаленные пальцы, ты что, жгучим перцем их натер?.. — и по тому, как ускорялось его дыхание и садился голос, было понятно, что раскаленные пальцы Дирка его не мучают, но заставляют испытывать чувственное наслаждение. — Перцем… скажешь тоже… — отмахивался Дирк, продолжая вплавлять подушечки в старые следы от ударов дисциплины, к счастью, уже превратившиеся в тонкие, почти незаметные шрамы. Мануэль сдержал свое обещание и прекратил истязать себя по субботам. Правда, плеть оставалась висеть на гвозде в домашней молельне, как напоминание о жертве, и правило воздержания от плотских удовольствий по средам и пятницам осталось в силе. Вскоре Мертенс ощутил, что тело Ману достаточно расслабилось, и спросил с показной беспечностью: — Ну, что твоя головная боль? — Прошла… полностью прошла, словно и не было ее, — благодарно выдохнул Мануэль и хотел обернуться, но Дирк удержал его: — Шшшшшш… без резких движений… — Тогда погладь еще… ты знаешь как… Дирк понимающе усмехнулся: — Знаю, Ману… — и немедленно доказал это на деле. Чуткие пальцы лекаря переместились с шеи и плеч на грудь Мануэля, и стали нежными и жадными пальцами любовника. Ласковые касания обоюдно зажигали кровь, и Дирк сам не удержался от соблазна — коснулся губами затылка Ману, с наслаждением зарылся лицом в иссиня-черную гриву и глубоко вдохнул родной запах любимого им мужчины… Он медленно прикрыл глаза, позволив себе бесстыдную фантазию о дальнейшем. Благо, нынешний день и вечер постом ограничены не были. Мануэль снова поймал его за руку и настойчиво потянул к себе: — В моем кресле хватит места для нас двоих. Дирк с готовностью подчинился и присел в кресло рядом с Мануэлем, обнял обеими руками и привлек к себе как можно теснее. — Так лучше, mi hermoso? (мой прекрасный) — Да, намного… Я не люблю не видеть твоего лица. — пальцы испанца коснулись обветренной щеки Дирка, скользнули ниже и проникли под мягкий ворот рубашки. В такие моменты, как сейчас, Мануэль останавливал все тяжкие терзания о плотском грехе, в какой он вовлек и продолжал каждодневно вовлекать верного друга, забывал о страхе перед Адом, о наказаниях, уготованных содомитам в Чистилище, и становился просто мужчиной. Становился тем, кого Дирк называл не «преподобный отец», а Ману, и принадлежал одной только любви. Дирк прижал руку Мануэля своей ладонью и сдвинул ее чуть ниже, так, чтобы пуговицы рубашки расстегивались будто сами собой, давая пальцам испанца скользить по груди и животу, до кромки мягких штанов… С виду неторопливая, но весьма увлекательная и возбуждающая игра «на раздевание» была излюбленным способом Мертенса заставить Мануэля оставить все дневные заботы за порогом спальни, что была для них общей, за исключением постных дней и кануна больших церковных праздников. Особый тембр голоса, каким наделил его Создатель, тоже был в помощь; чтобы телесное желание Ману разгорелось еще сильнее, Дирк склонился к его уху и зашептал: — А мне нравится видеть тебя целиком… и не просто видеть… я хочу тебя чувствовать всем телом… — И… что еще ты хочешь?.. — Мануэль чуть повернул голову, так что губы Дирка почти прижались к ушной раковине: показное сомнение было частью игры… иногда он даже позволял себе назвать этот обмен волнующими репликами «любовной исповедью». Дирк не разочаровал его и зашептал снова, обжигая своим дыханием и перемежая слова короткими жадными поцелуями: — Хочу… чтобы ты полностью раздел меня, а я тебя… прямо здесь… — Говори все… — рубашка Мертенса уже полетела на пол, через несколько секунд за ней отправилась и рубашка Мануэля. — …и чтобы мы немедленно отправились в постель… и там я уложу тебя… и ты мне подчинишься… и сделаешь все, что я скажу… — голос Дирка сделался еще ниже и глуше. Повелительные ноты в нем нарастали по мере того, как росло возбуждение, а их руки, сталкиваясь и переплетаясь, продолжали избавлять тела от лишней одежды. — Si… Si… Hare lo que quieras… Hare lo que digas… (Я сделаю все, что ты захочешь… Я сделаю все, что ты скажешь...)- сильная страсть всегда заставляла Мануэля переходить на родной язык, но в том не было беды — за то время, что они прожили вместе, бок о бок, Дирк начал понимать и говорить по-испански почти так же свободно, как и по-французски. — Claro que lo haras, Manu… quieres esto… (конечно, Ману… ты хочешь этого…) — Si, quiero… Теперь они оба остались нагими, и взаимные объятия стали такими жаркими, что тела плавились, точно воск на огне. Искушение поддаться соблазну и сделать соединение полным здесь же, в кресле, было невероятно сильным, но противостояние ему тоже входило в сценарий их общей любовной пьесы. — Vamos, Manu, mi Manu… — Дирк крепко взял Мануэля за руку, заставил подняться с импровизированного ложа и побудил следовать за собой в сторону спальни. Если при свете дня он с почтением внимал наставлениям отца де Лары, и не спорил с ним ни в чем, что касалось вопросов веры или церковных дел, то ночами сам становился кем-то вроде ангела, сопровождающего душу на мытарствах… Телесно же он был и терпеливым учителем Ману, и опытным проводником в мир удовольствий. Это вносило удивительную гармонию в их непростые отношения и дарило каждой ночи особый вкус. В спальне, у изголовья роскошной старинной кровати, горели только два небольших ночника под тонкими розовыми колпаками из китайского стекла; их мягкого рассеянного света вполне хватало, чтобы они благополучно добрались до супружеского ложа — а иначе его было не назвать — и обрушились на него вдвоем. Мануэль стиснул плечи Дирка, обвил ногами его бедра, со страстью любовника и силой борца, словно боясь, что друг внезапно исчезнет, и он останется один в темноте, полный желания и раскаяния… до того, как они встретились в Таиланде полтора года назад, такими были почти все бессонные ночи грешника, тщетно пытающегося вести жизнь святого. И Мануэлю, помимо физического присутствия Дирка, даже в самые жаркие, сводящие с ума мгновения близости, требовалось подтверждение, что все происходит наяву, и не закончится после бесстыдной вспышки оргазма, не растает с первыми лучами солнца. Дирк, отвечая на объятия Мануэля, прижимал его к постели всем своим весом — он знал, как для Ману важна эта сладкая тяжесть… Он позволял ему ощутить себя в полной своей власти, и сам наслаждался необычайной покорностью, которую хотелось вознаградить нежными ласками и поцелуями. Они оба были живым опровержением стереотипов. Если испанец, вопреки донжуанской славе средиземноморских мужчин, с трудом разрешал себе бурные проявления страсти, шарахался от иных нескромных желаний, как от ловушек дьявола, то хладнокровному северянину-бельгийцу скорее приходилось сдерживаться, чтобы не оказаться слишком грубым и жестким любовником. Дирк и так был требовательным и ненасытным… в любовной партии всегда вел именно он, открывая Ману все новые способы телесной любви, и каждая ночь, проведенная в общей постели, в объятиях друг друга, сближала их все теснее. — Я возьму тебя сейчас… полностью… ты… ты хочешь, Ману? — прошептал в нетерпении Мертенс. Его пальцы прошлись по внутренней стороне бедра испанца, скользнули ниже и проникли между ягодицами, мягко, но настойчиво готовя изящное тело любовника к вторжению мощного члена. С этим способом любви у них все наладилось далеко не сразу, и стало серьезным испытанием для тайной связи. Первые несколько попыток оказались настолько мучительны для обоих, что ни о каком взаимном удовольствии и речи не шло… Мануэль готов был жертвенно вытерпеть любую боль ради своего друга, но Дирка эта попытка мученичества привела в бешенство. Он решил, что Ману обманул его, и собрался превратить занятия любовью в практику умерщвления плоти, заменить одно самоистязание другим. Они поссорились, помирились, объяснились, но Дирк наотрез отказался превращать свое тело — или хоть одну его часть — в орудие пытки. И с тех пор выбрал другую тактику ведения любовной схватки: действовал терпеливо и бережно, давая Мануэлю время не только вспыхнуть желанием, но и телесно привыкнуть к новым переживаниям. Вот и сейчас, все чувствуя пальцами, он почел за лучшее уточнить: — Готов для меня?.. — Да, Дирк, да! — Мануэль не узнавал своего голоса, но каждый раз, когда Дирк разрушал очередной бастион застенчивости, и присваивал, целуя, обнимая, касаясь всюду, повергал ласками в экстаз, сравнимый с мистическим упоением, бытие и все его условности теряли власть над телом и душой влюбленного. И насколько душа сейчас была переполнена любовью, настолько же и тело, дрожащее, горячее, открылось для самых сильных ощущений. Он крепче обнял своего единственного друга и с жаром прошептал: — Я хочу… давай же!.. — Сейчас… сейчас я все сделаю, Ману… querido… — заверил Дирк возлюбленного, но вдруг чье-то легкое тельце спружинило на постель, и чьи-то маленькие холодные лапки совершенно бесстыдно посягнули на его ягодицы. — Аххх, разбойник! Что ты делаешь в нашей спальне, Бобо? — Мертенс грозно обернулся в сторону макака, выбравшегося из кроватки в комнате, отведенной в его личное пользование после прибытия из Камбоджи. Эту комнату прислуга с первого же дня окрестила «детской», Дирк услышал и со смехом пересказал Мануэлю… тот сперва возмутился, но потом стал смеяться и сам. Детская так и осталась детской, а маленькая обезьянка жила в тепле и холе, залюбленная и балованная всеми, даже самим суровым отцом де Ларой, так что ее судьбе могли позавидовать многие человеческие детеныши… Бобо глумливо оскалился и заверещал в ответ: на обезьяньем языке это явно было что-то не очень пристойное. Наученный горьким опытом, он на всякий случай отскочил подальше и уселся с краю кровати, с любопытством ученого-экспериментатора наблюдая за своими людьми. — Ах, опять это Божье наказание не спит и шляется по ночам! — простонал Мануэль, отчасти раздосадованный, отчасти смущенный этим вторжением. — Бобо… ты плохой мальчик! Иди сейчас же к себе! — Чи-чи-чиффф! Вуууууоо вууууооо… — возразил макак и немедленно сделал вид, что его страсть как привлекают пальцы на ногах Дирка — а раз так, их немедленно нужно попробовать на зуб! — Вот я тебе покажу «буууу», пакостник! — Ману слабо взмахнул рукой, но обезьянку — да и Дирка — только насмешила попытка отца де Лары навести порядок. Бобо был очень умен, прекрасно поддавался дрессировке, за несколько месяцев его удалось превратить из лесного дикаря в воспитанного и весьма полезного питомца (например, он легко обучился затачивать для Ману карандаши в настольной точилке и подавать ему разные предметы во время письменных занятий). Но склонность обезьянки к шалостям нет-нет да и прорывалась наружу, в том числе в виде ночных побегов из «детской» и увлекательных странствий по спящему дому, с попытками взлома буфета и ящика для фруктов. Визиты в спальню тоже не были редкостью, если там, с точки зрения Бобо, происходило что-то интересное. Допускать их, однако, не следовало — тут Дирк с Ману были полностью едины во мнении, что присутствовать при таинстве запретной любви непозволительно никому, даже обезьянке, невинной Божьей твари, не знающей ни стыда, ни греха. — Чи-чи-чифффф! — Дирк! Es insoportable… ? Haz algo! Ponle a dormir… (Это невыносимо… Сделай что-нибудь! Уложи его спать….) Дирк вздохнул: — Дай мне минуту, querido… — и, переменив позу, разрешил Бобо увлеченно поиграть со своими пальцами. Игра продлилась недолго, лишь до момента, пока макак не забылся и не утратил бдительность. Едва это произошло, как Мертенс с неумолимой ловкостью удава на охоте ухватил нахаленка за лапу и быстро пресек возмущенное сопротивление произволу. Гипнотический прием по усмирению разыгравшегося детеныша был немедленно проведен — и макак расслабленно затих в ладонях бельгийца… — Отнесу его и сразу же вернусь… и мы продолжим. — пообещал Дирк и заботливо поправил обвисшие лапки Бобо. — Нет, не уходи!.. Положи его там… в кресло… он все равно до утра не проснется… — протестующе прошептал Мануэль и повелительным жестом указал на подходящий заменитель обезьяньей кроватки. — Давай продолжим… то, что так прекрасно начали… — О, querido, да ты сегодня настроен решительно как никогда ранее… bueno… — Дирк торжествующе усмехнулся, записав себе несколько лишних очков, и, позаботившись о питомце, очень быстро вернулся в постель, к Мануэлю. — На чем мы остановились, мммм? — Вот на чем… иди сюда… — Охххх, Ману… ты делаешь успехи… я горжусь тобой… — Дирк жадно провел горячими ладонями по ногам любовника, от ступней к бедрам, и вдруг поступил с ним так же коварно, как с Бобо — напал, с силой подхватил и, перевернув лицом вниз, властно налег сверху. На сей раз все получилось удивительно легко… Тело Мануэля приняло Дирка без малейшего напряжения, так, словно знало его давным-давно, и даже не подумало сопротивляться. — No me duele… no me duele en absoluto, Dirk! (Мне не больно… мне совсем не больно, Дирк!) — выдохнул испанец, вместо самонаказания погруженный в горячий мед удовольствия, и подтвердил: — Me siento bien… tan bien contigo… (Мне хорошо… так хорошо с тобой!) Сам не зная почему, он вдруг поверил, искренне поверил, что прощен Богом, а может, Бог и вовсе его ни в нем не обвинял, и сделал мучительное — сладким, а стыдное — приемлемым, естественным, точно превратил воду в вино… «Ты хочешь, Господи, чтобы я познал земную любовь, но даешь мне ее как урок, испытание?.. Ты хочешь, чтобы я… любя сам… научился не судить тех, кто любит?..» Жаркие объятия Дирка, сильные движения, нарастающее удовольствие от близости прервали внутренний урок катехизиса… и заставили Мануэля полностью, всем телом, всем сердцем отдаться любви — и не пытаться постичь ее умом. — Ману… ооо… мой Ману… — не очень-то связно отвечая на признания своего испанца, Дирк весь сосредоточился на том, чтобы доставить ему настоящее глубокое наслаждение — умело, нежно — и остаться при этом достаточно сдержанным. Он знал за собой одно опасное свойство — терять контроль над страстью, что могло превратить любовный акт почти что в насилие. Да, Мануэль принял бы от него и это, но Дирк желал для них только взаимного блаженства. Без боли и чувства вины, и без последующих горьких терзаний Ману насчет того, что оба попадут в Ад. И, кажется, его желание наконец-то исполнилось. Мануэль под ним сделался живым и податливым, полным огня, и, вовлекшись в любовную игру, следовал ритму движений и услаждал слух Дирка непривычно громкими стонами счастья, что порой сменялись мольбой: — Скажи, что мы всегда будем вместе… Дирк… скажи, что не оставишь меня!.. — Оххх, Маноло… я никогда не оставлю тебя… слышишь? Ты мой и только мой, Ману… — А ты мой, Дирк… — Да, конечно!.. Конечно… и мне больше не нужен никто другой… только ты… ты… — повторял Дирк, и вдруг с каким-то радостным ужасом окончательно осознал, что и впрямь душой и телом навсегда принадлежит возлюбленному. Да, ради Мануэля де Лары, он, Дирк Мертенс, сделает что угодно, исполнит любой его приказ, любое желание… И никогда не посмотрит с тем же чувством ни на одного другого мужчину или женщину. И ни слуги церкви, включая самого Папу, ни сам Господь не в силах помешать — и не помешают! — им быть вместе… и любить друг друга до конца своих дней. КОНЕЦ P.S. Про Мануэля де Лару и Дирка Мертенса мы напишем еще несколько небольших историй. Или одну… большую.)) Следите за обновлениями и записывайтесь в друзья!