Три ночи Мануэля де Лары

Глава 8. Ночь вторая. Sacre coeur. 10 ноября 1968, Камбоджа, Баттамбанг Дирк зажег керосиновую лампу, принес ее поближе к кровати, установил на пол, придвинул плетеный ротанговый табурет к источнику света и требовательно хлопнул по нему ладонью: — Положи сюда ногу, Ману, я посмотрю еще раз, что у тебя там… — Ничего страшного, просто царапина, вот и все. — Мануэль не спешил исполнять приказ, но уже успел прочувствовать, что в некоторых вопросах спорить с Дирком себе дороже. Вот и сейчас бельгиец превратился в помесь совы и волкодава, и принуждал подчиняться мягкими уговорами, гипнотическим взглядом… или угрозой немедленно физического воздействия. — Не спорь со мной! — Дирк строго повысил голос на упрямого испанца и, опустившись на колени, добавил уже не так резко, но достаточно авторитетно: — Если это просто царапина, я ее промою и подсушу, чтобы не загноилась, ну а если заноза или что похуже… так, давай мне ногу и сиди смирно, ежели не хочешь превратиться в собственное изваяние! — Мне делали прививку от столбняка, еще и года не прошло… — Все равно… И чем спорить со мной, читай-ка свои молитвы! Береженого Бог бережет… «Надо бы тебе еще одну прививку вкатить… от глупого упрямства… для верности…» — додумал Мертенс уже про себя, и, вооружившись пинцетом и проспиртованной марлей, приступил к осмотру пациента. Мануэль и правда умудрился обо что-то пораниться в саду, скорее всего, это было стекло или глиняный черепок. Порез в форме полумесяца тянулся от большого пальца к середине стопы. Выглядел он неприятно, но к счастью, был неглубоким. Повезло и в том, что кожа на подушечке узкой изящной стопы загрубела от частого хождения в жесткой обуви, и рана почти не кровоточила. — Тебе повезло, Ману, но в другой раз все-таки не пренебрегай сандалиями, если уж непременно приспичило пошататься по мягкой земле… Надеюсь, ты нашел, что искал, и твоя жертва оказалась не напрасной… — ворчливо выговаривал Мертенс, пока его руки занимались привычной работой медбрата. — Я приму твой совет, Дирк. Всему виной мое легкомыслие. — Всему виной проклятая беспечность местных туземцев, раскидывающих где попало всякий мусор… У них, ты сам видел, есть дурная привычка устраивать свалки где попало, и годами жить на куче своих же отбросов… Даже животные предпочитают не гадить там, где спят и жрут… Мануэль укоризненно покачал головой: — Не осуждай их, Дирк. Это противоречит христианскому мировоззрению. Здесь все не так и плохо… очень красивая природа, и люди невероятно приветливы и дружелюбны. — Да уж, особенно приветливыми были те речные крысы. — Не стоит судить о целой стране по одной деревне… и по одному негодяю — обо всех людях. Тут непросто, конечно… Много неряшливости и грязи, но ведь причиной тому — бедность и невежество… — Но ты ведь не будешь спорить, что французы за целую сотню лет мало чего добились тут в плане приучения их к благам и достижениям цивилизованного мира… — Ох, Дирк… положа руку на сердце, мы — то есть цивилизованные люди — не очень-то и старались… ну что там моя злосчастная стопа, ты скоро закончишь с ней? Де Лара был терпеливым пациентом, манипуляции выносил молча, и даже когда его губы невольно кривила гримаса боли, не высказывал вслух ни упреков, ни жалоб. Вероятно, так проявляла себя еще одна практика аскезы, католическая или самурайская — черт разберет… но Дирк не скрывал от себя, что предпочел бы стоны, чем это мученическое молчание, и выслушивать грубую брань, нежели улавливать страдание лишь по сдерживаемому дыханию. Как врачеватель, он спокойно и бесстрастно относился к причинению необходимой боли, но Ману был особым случаем… Дирк как следует прочистил порез, продезинфицировал спиртом его края, а в саму рану щедро насыпал стрептоцидового порошка и ловко перевязал: — Готово… пару дней лучше не тревожить, и порез быстро затянется… — Но я ведь не смогу не наступать на ногу. Или ты ждешь что я двое суток просижу в кресле, как немощный старик?.. — Если хочешь, я буду носить тебя на руках или заделаюсь твоим личным рикшей… — Дирк… — Мануэль метнул на верного друга жаркий взгляд, и вместо того, чтобы резко оборвать подобные фантазии, способные выдать их секрет, не сдержал поощряющей улыбки. Мертенс перехватил красноречивый взгляд, не ошибся в его значении и вновь подтвердил совершенно серьезно: — Да, Ману… будь моя воля, я унес бы тебя отсюда, даже если бы мне пришлось прошагать с тобой на закорках все эти десять тысяч километров… что отделяют нас от дома… настоящего дома. Проверив плотность повязки, он не сразу выпустил щиколотку Ману из своих пальцев, и… неожиданно прижался к ней губами. Две волны — нежности и страсти, поднялись в нем одновременно и, столкнувшись где-то в области живота, перемешались и растеклись по всему телу… — Ману… мой Ману… — тихо пробормотал он, укачивая в ладонях стопу Мануэля и снимая болезненное ощущение от пореза силой своего целительского дара. Де Лара задержал дыхание, и не сразу осмелился протянуть руку и запустить пальцы в густую рыжеватую шевелюру своего врачевателя. От бережных поглаживаний и горячих поцелуев, его кровь пришла в волнение, в животе и чреслах разлилось томительное грешное желание. Чуткий любовник быстро угадал, что с ним происходит, и, подняв на Ману глаза, положил ладонь на оживший и приподнявшийся член. «Ты хочешь? Ты… позволяешь?» — спрашивал потемневший от страсти взгляд Дирка, и Ману так же безмолвно дал согласие. Дирк распустил завязки легких полотняных штанов, стянул их со стройных ног Мануэля, и, не поднимаясь с колен, переместился ближе к кровати. Когда горячие, словно только что побывавшие в лаве, ладони Дирка дотронулись до прохладной внутренней стороны бедер, Ману сделал слабую попытку удержать их продвижение вверх, но потерпел неудачу. - Ц-ц-ц-ц... святой отец, смиритесь... - Дирк покачал круглой совиной головой и удобно утвердился меж раздвинутых бедер любовника. Его крупные и немного шершавые губы прошлись по налившемуся члену от основания до навершия, и Ману откинулся на подушку, кусая свои губы и сдерживаясь, чтобы не начать молиться то ли во славу Божию, то ли во избежание очередного искушения от лукавого. Противиться тому, что Дирк делал с ним, у него не было сил и, что пугало куда сильнее - желания, он в который раз уступил соблазну, поддавался греху слабой плоти, и... почти не сокрушался об этом, пока умелый любовник исторгал из его груди вздохи и стоны, а из члена - солоноватую жемчужную росу... - Дииирк... мммм...