Моя любовь на втором этаже

Андрей поднял голову на мигающую в кабинете лампу, тяжело выдохнул, потёр виски. Две недели прошло с поездки. Две недели с их чудесной прогулки. Что он сказал не так? Что сделал, чем отпугнул парня? Общение их вернулось к коротким репликам за обедом и приветствиям в коридоре. — Ты-никто, и я-никто, вместе мы- почти пейзаж — тихо проговорил историк. Почему было так больно за то общение, которое толком и не успело зародиться? Сколько себя помнил, Андрей никогда не проявлял достаточной инициативы, чтобы добиться желаемого. И вот он здесь, учитель средних лет, не уважаемый детьми, без любимого человека и близких друзей. И пусть это больно, мнимое чувство безопасности и постоянства все это время стоило того. Но не теперь. Отчего ему так больно? Ни от того ли, что пропало самое важное- надежда на счастье? … — Не страдай так. Может он просто боится к тебе подойти — Алина в который раз пыталась подбодрить парня, но настроение не улучшалось ни на грамм. — Но все было так здорово. Прогулки, и то как он смотрел на меня. Знаешь как он на меня смотрел? — Знаю, я вас каждый день на обеде вижу, тошнит уже. Боже, Кирилл, тебе, что, пятнадцать? Возьми уже себя в руки и поговори с ним, станет легче. — Может быть. … Кирилл перевел дыхание, засмотревшись на закат, бликами отражавшийся на бежевой стене кабинета. Опять засиделся допоздна. Гуляя по пустым, блестящим от чистоты вечерним коридорам, парень снова остановился, глядя на матовую белую дверь. Надо же, ноги каждый раз несут его в одно и то же место, где он надеется получить ответы. Что он хочет там увидеть? Класс давно пустой, пахнет моющими средствами и мелом, ни намека на пребывание в нем аккуратного, педантичного до дрожи историка. Кирилл зол. Зол на себя, за то что не набрался смелости поговорить. Зол на Андрея за нежелание продолжить то, что так хорошо началось. Химик зашёл в гардероб с мыслями о горячем душе и доставке пиццы. Уже надевая пальто, он почувствовал чьё-то присутствие. Не услышал, а именно почувствовал, как сердце пустилось в пляс где-то в горле. — И давно ты там стоишь? — Кирилл сам удивился собственной уверенности и дерзости, но обстановка располагала к честности. — Уже прилично. Не хотел тебя тревожить. — Не хотел меня тревожить на протяжении двух недель? — Хотел. — Кирилл задержал дыхание, когда почувствовал дыхание историка на своей шее. — Всегда хотел. Но я по жизни трус. Ещё ни разу я не боролся за то что мне дорого. Кирилл плавно, почти не дыша, повернулся, оказавшись вплотную зажатым между Андреем и шкафчиком. Сглотнул, оттого что носом упирался в подбородок мужчины. Поднял голову и столкнулся с тоскливым зелёным взглядом. С зараждающейся бурей, с болью и сожалением, переливающимся в оливковых радужках. И больше не было слов. Не было смысла говорить, все и так было понятно. Губы Кирилла мгновенно нашли чужие, растерянно- приоткрытые. Поймали первый удивлённый выдох и проглотили вместе с обидой. Язык мягко очертил ровные зубы и замер в ожидании осуждения. Но его не было. Уже давно не было ни осуждения, ни предрассудков, лишь убийственная отчаянность губ, отвечающих на поцелуй химика. Был ли смысл оправдываться? Отрицать? Отрицать точно было поздно, потому что воротник пальто уже был зажат крепкими пальцами Андрея. Кирилл мягко отстранился. — Больше не будем молчать? — Больше не будем.