Через тернии к правде

— Эй, рыжий, — цедит Василь, — Таких, как ты, тут не жалуют. Харю попроще сделай. Снова этот надоевший тон презрения и взгляд, пусть и направленный снизу вверх, но преисполненный детской тупой злобы. Арсентию знакомо это зрелище. В приюте на него смотрели именно так, и он смотрел на них точно так же, ничем, в сущности, не отличаясь от беспризорников, лишённых родителей и человеческого тепла; но откуда такому взгляду взяться у благополучного офицерского сынка? Впрочем, разбираться в его проблемах хочется ещё меньше, чем делить с ним комнату. Арсентий неприязненно щурится и, развернувшись боком, пытается пройти между Василем и каким-то толстым олухом, затесавшимся в проёме. Проскользнуть без ущерба для себя и окружающих, впрочем, не получается: Василь получает по лицу плечом Деревянникова и тут же гневно орёт, словно ему яйца дверью защемили: — Да ты что, охренел?! Еблан косорылый, я тебя ещё страшнее щас сделаю!.. Василь кидается вперёд с выставленными вперёд кулаками. Время застывает на мгновение в серости коридора и Арсентий болезненно сжимает зубы, зло отмечая в своей голове кратким реквиемом по мечте о спокойной жизни: «Снова». Капли крови из разбитой губы взлетают к потолку. Застывший воздух разрезает вопль толстяка из дверного проёма. Время отмирает со звуком падающего тела. Василь скалится, силится подняться, но встать уже не может, и только шипит, как придавленная сапогом змея, оскорбления в адрес Деревянникова. По коридору уже несётся офицер с железной линейкой в руках. Шрам на его щеке налит кровью, и глаза, будто выгоревшие от его глаза порчи, выражают молчаливое бешенство… «Ничего не изменилось». — Деревянников, — рычит офицер, — Только приехал, а уже дебоширишь?! Ты, псина уличная, сюда попал только потому, что за тебя проставились в высшем руководстве! Доложу им, как ты себя ведёшь, и вылетишь отсюда к ебёной матери! — Как прикажете, господин офицер, — равнодушно отвечает Арсентий, — Мне дела нет. Вылечу — значит, вылечу. Привычное дело. — Молчать, — офицер ударяет Арсентия в живот кулаком и, наблюдая, как тот сползает по стене, корчась в молчаливом приступе боли, цедит сквозь зубы, — Болотников, ещё раз застану за дракой — выпорю. Деревянников, вылетишь отсюда нахуй, если ещё раз будешь выступать. Оба остаётесь без ужина. Свободны. — Вас понял, — хрипит Арсентий, пытаясь встать. Офицер бьёт больно, но Болотникова он ударил больнее. Это видно по тому, как он отплёвывается и шмыгает носом, пытаясь не заплакать от позора. Видно, он в первый раз попробовал собственную кровь на вкус. «Поделом». В комнате жарко, сухо и воняет носками. Василь крысится на него со стороны окна, скрестив руки на груди, забирается на подоконник и отворачивается, тупо уставившись в бушующий за стеклом буран. Арсентий хмыкает, и, повалившись на заправленную кровать, открывает учебник по механике, который, впрочем, ему совершенно не хочется читать. Он не привык к общению с соседями по комнате. Ему совершенно не нравились мальчишки, жившие с ним в мужском крыле приюта, а он совершенно не нравился им — и намного понятнее для него были ежедневные драки, учиняемые чернявым толстым Жорой, чем мирное сосуществование в одном помещении. Жизнь без криков над головой казалась ему чем-то столь запредельным, что, читая книги, он искренне удивлялся благополучию героя. «Наверное», — думалось ему в детстве после очередной сказки про счастливую семью, когда он уже лежал на верхнем ярусе кровати и засыпал, из-под полусомкнутых век глядя на трещины в потолке, — «Авторы просто не пишут про плохое. Зачем писать про злые и глупые штуки, когда их и так хватает?» Затем Арсентий понял, что счастливые семьи бывают. В один из дней двое красивых людей приехали в приют. Арсентию впервые разрешили надеть его серый костюм с коротким пиджачком, белой рубашкой и шортами; более того, воспитатель повязал ему на шею голубой бант и зачесал его рыжие лохмы так, чтобы поганец со сбитыми коленками более походил на примерного малыша из хора, настрого запретив трогать волосы руками… Его вывели в большую комнату, где словно напоказ выставили разные игрушки, вручили большого плюшевого медведя и приказали сидеть тихо и примерно. «Может быть, у тебя будут мама и папа.» Дверь захлопнулась. Арсентий недоуменно взглянул на медведя — из таких игрушек он давно вырос, — и хотел было уже положить его на место, как вдруг в коридоре раздались шаги и чужие голоса, которых он ранее ещё не слышал. Сердце заколотилось. Сам не понимая, почему волнуется, он ухватился за игрушку, как за спасительный якорь, и стал ждать, непрерывно глядя на дверь. Он знал, что у хороших детей непременно бывают родители, и лишь архонты знали, как ему хотелось тоже стать хорошим. Да, конечно, он дрался, гонял голубей на прогулках, не любил учиться, порой не спал после обозначенного времени, читая украденные книжки и изредка врал, что не обедал лишь для того, чтобы получить лишний коржик в столовой — но разве так не делали и хорошие дети, у которых была счастливая семья с мамой и папой? Чем был он хуже нарисованных в книжках мальчиков?.. Нервно теребя мишку, Арсентий вдруг осознал, что дверь медленно открывается. Широко распахнув глаза, он увидел перед собой мужчину и женщину. Одетый во фрак и круглые очки, мужчина выглядел хмурым и серьёзным, а женщина, вся в голубом, лёгкая и воздушная, как безе, излучала лишь свет и доброту своей нежной улыбкой. — Ох, прелестное дитя! — пропела она, первой заходя в комнату и тут же, с волнительной оглядкой, спросила, — Не правда ли, Мотюшка? — И вправду, — усмехнулся мужчина, проходя следом, — Как тебя зовут, мальчик? — Арсентий, — он застенчиво уставился в пол, — Можно… Сеня… А вас? — Я Матвей Феодорович Дальский, — мужчина, слегка изменившись в лице, встал в метре от Арсентия и поправил очки, — А это моя супруга, Александра Ивановна. — Прелестное имя, Арсюша, — проворковала женщина, беззастенчиво опустившись в кресло и потрепав красивой рукой в белой перчатке Арсентия за щеку, — Расскажи мне и Мотюшке, что ты умеешь? — Не знаю, — тихо ответил Арсентий, который, по правде, в свои семь ничего особого не умел, — Умею быстро читать, рисовать котов и лазать по стенам. Но только если на них плющ или лестница есть. По голым не умею. Ещё умею делать гербарий из цветов, которые собираю на прогулке и умею громко, но не очень красиво петь. Сердце грозилось пробить рёбра. В настроении этих людей словно что-то изменилось; теперь они смотрели на него с лёгкой досадой, снисходительно, так, как обыкновенно смотрят на больное животное, рождённое с уродством… Дышать стало трудно. Арсентий тряхнул головой, стараясь прогнать волнение, и вдруг ощутил, как в голове что-то разорвалось. Виски сдавило невыносимой болью, и зрение на мгновение пропало, окрасив всё вокруг в пронзительный белый цвет… К горлу липким комом поднялась тошнота. По лицу потекло солёное и мокрое, желудок сжался и всё волнение выплеснулось на пол жидкой полупрозрачной рвотой. Женский взвизг резанул по ушам. Мужчина чертыхнулся. Чьи-то каблуки поспешно застучали по паркету. Арсентий так и остался лежать на полу, не в силах даже разомкнуть плотно сжатые веки. Голова пульсировала, исходя болью, и внутри словно кто-то ехидный добавлял ещё, колотя прямиком по мозгам… Сквозь шум в ушах он услышал переругивания за дверью. — Мотюшка, он же больной!.. Как вы можете совать нам больного мальчишку?! В самом деле, мы хотели нормального, здорового мальчика, чтобы воспитать его по инновационной образовательной системе! Разве вам не знакома наша цель? Мы хотим дитя новой эпохи, а не больное создание, которому давно на цвинтаре прогулы ставят! Экспрессия, бьющая через край, раскалённый поток гнева, приправленный мещанской салунной истерией. Без сомнений, Александра Ивановна. — Сандра права. Кто я, по-вашему, чтобы содержать ублюдка? Предвестник? Мы же ясно выдвинули вам список требований, почему вы всё равно подсунули нам этого? За что я отдаю вам мои деньги, добытые тяжёлым трудом хирурга? За то, что вы поддерживаете жизнь в этом тупом болезненном создании? Басовитость, чванство и цинизм богатого столичного хирурга, сочащийся через каждое слово. Матвей Феодорович, разумеется. — Нет, Арсентий ничем не болеет… Инцидент произошёл потому, что он перенервничал… И он совсем не глупый. Если бы вы видели, с какой скоростью он читает и как хорошо рисует, вы бы изменили своë мнение. Мычит, оправдываясь, неловко шмыгает носом и наверняка ковыряет носком туфли пол. Старший воспитатель Семён. — Увольте, — вновь резкий бас Матвея Феодоровича, — Это зауряднейшие из способностей. Мальчишка глупый, недоразвитый и больной. Нам с Сандрой такой дефект человеческой породы не нужен. Будьте добры, в следующий раз показывайте кого-то здорового и отвечающего нашим требованиям. Они говорили ещё о чём-то, спорили, и ушли в конечном итоге, явно разозлённые, но Арсентий уже ничего не слышал. Его желудок пульсировал, а голова разрывалась на части. К глазам неуëмно подступали слëзы, пощипывая в носу и обостряя мерзкий привкус во рту. Больное создание. Прогулы на цвинтаре. Ублюдок. Тупое болезненное создание. Недоразвитый. Дефект человеческой породы. Теперь он знал, чем отличается от обычных мальчиков и почему не заслуживает хорошей семьи. Всё верно, он ублюдок и место ему только на цвинтаре. Раз он не смог даже вести себя прилично при возможных приёмных родителях, то и вправду не заслуживает никаких. Это его вина. Это всё его вина. Если бы он родился нормальным, мать не бросила бы его сразу после рождения. Если бы только он не опозорился, то уже уезжал бы домой с новыми мамой и папой… Если бы только он был хорошим мальчиком. Так думал он в тот момент, залитый слезами и соплями и жалкий, жалкий совершенно, как выброшенный во двор слепой котёнок… Его крепко выпороли, долго бранили и затем до самого окончания приюта в день, когда приезжали возможные опекуны для воспитанников, ему не позволяли даже показываться в коридорах, чтобы не создавать приюту дурной репутации. По мнению руководства, именно он, вполне разумный и симпатичный ребёнок, не лишённый, впрочем, типично детской придури, должен был прятаться в комнате, а не отстающий в развитии Данила с его вечно радостным тупым лицом и не курящий с семи лет Борис, выражающийся матом похлеще базарного сапожника с поломанными ушами… Поначалу было больно, но затем обнаружились цыгарки, побеги ночью из приюта и новые поводы для драк. Мечта о семье поблекла, как выцветшая картинка из старой детской книжки. У Арсентия появились иные интересы. Он с упоением разбивал носы, топтался по конечностям и выдирал клоки волос из голов тех, кто ещё вчера, казалось бы, был ростом под потолок, а теперь едва дотягивал макушкой до его груди… Арсентий мстил. Он не любил драк, но любил, когда отвратительные люди получали по заслугам, а уж чем для него были те самые заслуги, за которые надлежало жестоко избивать, не знал никто, кроме него самого. Он заранее ненавидел всех, и если видел, что в ответ ненавидят и его тоже, бил. Драки приносили ему своеобразное садистское утешение.Он видел себя большим и сильным после того, как втаптывал очередного зазнавшегося мальчишку в пол, и, зная, что ведёт себя неправильно, только больше зверел: ведь если ему не дали любви тогда, когда он ещё не был жестоким маленьким чудищем, то теперь её не дадут и подавно. Он назло всем станет воплощением зла, которое уже не будет нуждаться в любви и сочувствии — и тогда… Что будет тогда, Арсентий ещё не придумал. Он просто знал, что чем раньше в нём пропадут черты того жалкого испуганного ребёнка, которым он был в семь лет, тем скорее он перестанет с содроганием вспоминать, как от него отказались. Всё равно ему не стать приличным человеком, так отчего же стремиться к недостижимому, если можно провалиться в бездну своей обиды и злобы?.. Слишком рано повзрослевший физически и морально ничем не отличающийся от сверстников, он наводил ужас на воспитанников помладше и отвращал воспитателей. Будучи, в сущности, никем иным, кроме как долговязым мальчишкой с острыми коленками и злым взглядом, он умудрился заработать себе такую дурную славу, что никто и помыслить не мог о направлении его в приличное учебное заведение. «Этот зверёныш всех нормальных детей загрызёт», — сказал о нём как-то Семён, к тому времени разжиревший и обросший жёсткой козлиной бородёнкой, — «Не надо его в академию. Пусть идёт в кадетский. В армии его быстро научат уму-разуму.» Арсентий понял, что ему должно было быть больно от этих слов, и боль и вправду легонько отдалась в сердце, но быстро стихла, оставив только злобу. Он отстранился от двери, не желая дальше подслушивать разговор воспитателя с заведующим, и ушёл в свою комнату, где и провёл остаток дня. «Нормальных детей… А кто они такие, эти нормальные дети?» — думал он, сердито выставляя керосиновую лампу так, чтобы она светила на тетрадь, а не на чумазую рожу соседа по комнате, — «Лучше уж быть таким, как я, а не как эти напыщенные индюки. Никто хоть не будет приставать со всякими глупостями про честь и долг, и можно жить, как хочешь. Всё равно все будут знать, что ты отморозок и лезть к тебе не станут… » Доля лжи самому себе в его измышлениях была немалой. Арсентию дьявольски хотелось ощутить таинство родительской любви, но с каждым годом его жизни представление о ней у него делалось всё более спутанным, и он уже слабо представлял себе, что из себя представляют тёплые отношения в семье. Убедить себя в дуальности мира и в том, что для того, чтобы иметь семью, нужно быть хорошим ребёнком, было намного легче, чем разбираться в настоящих причинах своего положения. Он находился в бесконечном цугцванге, из которого, несмотря на большое количество нереалистичных исходов, фактического выхода не видел. Каждый день его был полон рутины, каждая ночь проваливалась в черноте беспамятства, и потому отправка в кадетский после выпуска из приюта ничуть его не опечалила. Быть может, служба помогла бы ему обрести смысл существования?.. Он не знал. Задумываться о смысле бытия ему не хотелось. В одной философской книге, которую он утащил с воспитательского стола в столовой и тайком читал, запершись в уборной, было сказано, что никакого предначертанного смысла бытия у человека нет и что он сам творит свою судьбу. Этот тезис Арсентию понравился. Может, в книге нашлось бы что-то ещё, но на вторую ночь туалетных чтений в уборную вломился Семён и отобрал её, гаркнув «не по Сеньке шапка». Сеньку обыденно выпороли, книгами Семён более не разбрасывался, а измышления о смысле бытия при детальном рассмотрении показались для подросткового ума кошмарными. Арсентий ввиду строгой цензуры на «взрослые» книги в приюте читал мало, урывками, а жизни вне приюта почти не видел, и потому он полагал в свои юные годы, что если он не найдёт смысла сейчас же, то и всю жизнь свою проведёт безрадостно… Он возлагал множество надежд на обучение в кадетском, но все они разбились вдребезги, стоило ему увидеть морду Василя. «Неужели меня ждёт всё то же?..»