Через тернии к правде

Июньский гром то и дело сотрясал землю. Тëмное небо ревело, взрывалось громом, негодуя, изливалось на грешную землю Снежной тяжёлым ливнем, словно Селестия предупреждала свою непокорную дочь о скорой расплате… Грозовые облака неприступной грядой висли над крышами казарм. Казалось, будто вся жизнь замерла в трепетном ожидании божественной казни: никогда прежде и никогда более не поливали эту местность такие чудовищные дожди… Выдохнув сизый клуб дыма, Аресьев прислонился спиной к стене. Из чёрного дверного проёма напротив показался длинный, белобрысый и до смешного худой унтер-офицер Дмитрий Терентьев, обыкновенно смешливый, но сегодня до невероятности серьёзный. В руках его была папка с документами, которую он нёс бережно, будто та была живой… Нервно укусив себя за губу, он, словно опомнившись, выпрямился и отрапортовал, отдав честь: — Здравия желаю, ваше превосходительство! По вашему приказу была одобрена поставка в учебное заведение комплексных препаратов! Его высокоблагородие, господин Дотторе, приказал отправить вместе с препаратами компетентных специалистов, чтобы минимизировать смертность будущих застрельщиков! Среди препаратов есть… — Вольно, Терентьев, — Николай вздохнул и затушил сигарету, стараясь не смотреть на опостылевшую папку, — Мне известен список препаратов, которые будут жрать кадеты. Ступайте, у вас ещё много дел. — Ваше превосходительство, разрешите обратиться, — промямлил Терентьев, теребя пуговицы на мундире. Предчувствуя вопрос, Николай резко повернул голову в его сторону и процедил, не желая отвечать, но понимая необходимость этого короткого и жестокого разговора: — Вольно, обращайтесь. — Каков будет процент погибших? Молния расчертила чернеющее небо, осветив острые скулы и седеющие виски Николая. В глазах его, таких же тяжёлых, синих, как предгрозовая высь, отпечаталась затаённая в душе боль. Кровавая пена на бледных искусанных губах. Шипящая, плавящаяся под безутешными руками медиков плоть. Отпечатки окровавленных ладонях на стенах. Надсадные крики и треск ломающихся костей. Рвущаяся на щеках кожа, негнущиеся паучьи пальцы, слепые глаза, затянутые бессмысленными серыми бельмами и едко сочащаяся из ран сукровица. «Ошибка человеческой породы», — холодное заключение человека без верхней части лица, изучающего отчёты о летальных исходах, — «Здоровый организм без изъянов способен выдержать влияние препаратов и механизмов на плоть. Биологический мусор отсеивается, уступая место тем, кто воистину достоин сделаться сверхчеловеком.» Смех, нарастающий, обрастающий рыданиями и стоном, гул в ушах, в голове, в самом подсознании. Багровая пелена перед глазами и непрекращающийся, адский галдёж, сменяющийся надсадным кашлем и хрустом костей… «Говорят, будто кадеты в перерывах меж занятиями издают шум, равный 82 децибелам, что негативно влияет на слух.» Треск ломающихся ребёр. Чудовищный хор обращается в единогласный вопль, издаваемый тысячью глоток. Багровая пелена делается гуще. Под ноги выплёскиваются чьи-то внутренности из громадного жестяного ведра. Писк в ушах. «Если долго пребывать в месте, полным молодых людей, можно оглохнуть.» Абсолютная тишина и темнота. Пять процентов из общей массы кажутся мелким и несущественным числом лишь до тех пор, пока записаны в документах. Вспышки молний за окном освещали комнату коротким жёлтым светом. Керосиновая лампа потухла ещё три часа тому назад. Арсентий рвал уже пятый чертёж подряд. Его дьявольски злила кривизна линий. — Сень, да оставь ты эту ересь, — вздохнул с койки за спиной Болотников, закончивший подготовку к экзаменам ещё днём, в библиотеке, и теперь мающийся праздным бездельем, — Угомонись, ты всегда хорошо чертил. Двух чертежей будет более, чем достаточно. За полгода своего обучения в кадетском корпусе Болотников возмужал и в известной для высшего сословия степени посерьёзнел. Нельзя было сказать, чтобы он сделался вмиг столичным аристократом, брезгующим обществом мещан, однако голову свою он теперь держал высоко, а в речи более не использовал матерных слов и просторечий. Под его койкой кипой были сложены фантастические рыцарские романы, написанные в Фонтейне и переведённые на снежанский язык профессором Соллертинским, большим любителем жанра тёмных сказок. Их Василь читал под одеялом незадолго до отбоя, скрывшись от язвительного Аякса и вечно недовольного Арсентия: ему думалось, что товарищи его никак не поймут литературы столь возвышенной. К робким же попыткам Деревянникова приобщиться к его увлечению он относился почти что с ревностью. Ему одному хотелось чувствовать себя отверженным героем из народа прекрасных светлых духов, попавшим в крепость тёмных сил. Так легче было переносить строгость воспитателей и тупую неприязнь однокурсников. Его не травили, однако он сам ощущал себя чужеродным элементом на фоне мещанского окружения. У него не было общих тем для обсуждения с большинством кадетов, и они, зная о его благородном происхождении, сторонились его персоны, то ли опасаясь ненароком навлечь на себя гнев аристократа, то ли презирая регалии его рода. Василь пробовал жаловаться на своё положение Арсентию, но тот лишь сердито пожимал острыми плечами и вновь утыкался в свои бумажки: за последнее время он не думал ни о чём, кроме учёбы. Вообще, Деревянников, по его наблюдениям, склонен был вспыхивать каким-то делом и гореть им до тех пор, пока душа его не выгорала до основания. Едва прибыв в кадетский корпус, он хотел было показать себя с худшей стороны и так заигрался в ублюдка, что оказался на грани отчисления; затем ему взбрело в голову стать лучшим в метании ядра и впечатлить ворчливого офицера Аресьева, чего ему тоже удалось добиться, но стоило таких усилий, что он после получения желаемого одобрения валялся на кровати в изнеможении часа три… Теперь же беспокойная душа его вспыхнула новым начинанием: Арсентию захотелось во что бы то ни стало превзойти Аякса. Поначалу Василя забавляло их соперничество. На его глазах они ежедневно обменивались колкостями, соревновались даже в мелочах и воровали друг у друга канцелярию, что здорово напоминало щенячью возню и только смешило, возвышая Болотникова над двумя ссорящимися дураками и раздувая его эго до невероятных размеров… Однако затем они начали ему мешать. Их ругань будила его в выходные дни, а вечная борьба за канцелярию приводила к тому, что оба таскали карандаши и перья из его пенала. Соперничество медленно перерастало в конфликт. Апофеозом всего сделалось чудовищное побоище на заднем крыльце, повергнувшее в ужас руководство и некоторых особо впечатлительных кадетов. То было омерзительный бессловный манифест безумной юношеской жестокости. Даже старшекурсники, имеющие привычку лупить молодняк почём зря, смотрели на дебоширов с таким отвращением в глазах, будто бы сами являлись святошами из храмового хора… Эхо инцидента долго ещё звучало в стенах кадетского корпуса на разные лады, пока наконец не дошло до элитной военной академии на весеннем слёте. Потасовка Арсентия с Аяксом обросла легендами, а их собственные имена затерялись в баснях, имеющих из общего с действительностью только проклятое жестяное ведро и нечеловеческую силу одного из оппонентов. Но можно ли винить в дурацких выдумках тех, кто целыми днями мается от скуки в четырёх стенах, а из интересного видит лишь карточки фонтейнских девиц в неглиже по три моры за десять штук да голубей, изредка залетающих на территорию корпуса? Жизнь кадета безобразна в своём сером безликом однообразии. Личность юноши, заключённого надолго в железных кандалах устава, пуганного муштрой и битого плетью, поневоле сделается грубой и охочей до жестоких, пошлых зрелищ. Такова суровая неизбежность бытия военным. Пожалуй, лишь высшие чины застрахованы от подобного рода мерзостей; основная же масса будет непременно искажена и развращена. После их грандиозной драки Василь на всю ночь скрылся в уборной, сославшись на несварение желудка. Ему было страшно смотреть на безумный блеск в синих глазах Аякса и противно видеть избитого Арсентия, явившегося поздним вечером и всю ночь мерзко кашлявшего… С той ситуацией у него была связана своя собственная, курьёзная и поистине дурацкая история, которую он предпочитал не вспоминать. Уйдя в клозет от соседей, до трёх часов ночи он держался неплохо, при дежурном, разумеется, делая вид, будто он умирает от всех кишечных болезней мира разом, но затем его начало клонить в сон. Перед глазами всё плыло, и Василю в полудрёме чудилось, будто кто-то огромный чеканным шагом бродит по коридорам. Вот он здесь, совсем рядом, ищет кого-то взглядом из-за железной маски, сжимает когтистые кулаки и злится, что не может вонзить зубы в живую плоть. Он знает: совсем рядом есть тело, которое можно разорвать в клочья. И как только он обнаружит, что дверь туалета не заперта, а за ней спрятался трусливый четырнадцатилетний кадет, он выломает её и уволочëт в пустоту тощее юношеское тельце, сцепив мелкие острые зубы на белом горле… «Ересь какая-то.» Нервно вздохнув, он опасливо огляделся и просочился из кабинки в тамбур. Здесь было много темнее, чем в клозете, но, во всяком случае, не мерещилось всякой мерзости и не хотелось блевать от запаха мочи и хлорки. «Быть может, на ночь я останусь здесь?..» — мелькнула в голове дурацкая мысль, которую, впрочем, Василь быстро от себя отогнал: нельзя было попасться воспитателям. То, на что закроет глаза дежурный, будет поводом для порки у унтер-офицера. Следовало поскорее убраться отсюда. Стиснув зубы, Болотников двинулся к своей комнате на носочках, стараясь не шуметь. Ему было противно понимать, что он боится двух мальчишек из низшего сословия, передравшихся из-за собственных амбиций и ничего в сравнении с ним не стоящих. Им предстояло сгинуть двумя вспышками грязного керосинового света, а ему в своём стремлении к отцовским недосягаемым высотам думалось, будто он взорвётся сверхновой, навсегда застыв в сердцах снежанцев светлой памятью… В грёзах о славе вспомнился вдруг совершенно не к месту старший брат Степан, обучающийся уже второй год в элитарной военной академии. В груди неприятно кольнуло. Зависть ненадолго ожила в сердце, подогревая остатки смелости своим тусклым злым пламенем. «Я должен быть мужчиной, в конце-то концов…» Шмыгнув носом, Василь решительно двинулся к спальне, толкнул дверь на себя и, едва не потонув в абсолютной чернильной тьме, на ощупь нашарил собственную койку. Сон наваливался на плечи тяжёлым шерстяным одеялом. Он не отличал уже действительность от забытья, и царь Морфей уже накинул ему на голову покрывало тёмного бархатистого марева, усеянного мерцающими огоньками сновидений… Раскрыв свежее нетронутое бельё, Василь в благоговении заполз в постель. Ему сделалось жарко и невыразимо приятно от понимания, что он наконец-то может отдохнуть. Он ощущал, как голова тяжелеет, как мысли исчезают в нежном ночном сумраке, как обмякшие руки слабеют, безвольно растягиваясь вдоль тела… На периферии зрения мелькнуло нечто синее. Холодея, Василь поднял голову — и увидел страшную тварь, спокойно и чуть презрительно взирающую на него мутными горящими очами оттенка синих сигнальных огней. Во тьме не было видно всего его тела, однако он отчётливо различал огромные размеры и точëные мускулы… Дрожь пробила всё тело. Первобытный ужас забрался в голову и пожрал все мысли, оставив зияющую чёрной дырой пустоту. Василь замер, только и сумев, что выдать: — Э…Бэ… Бэ… Бэ… А… Видимо, его полусонное сознание желало позвать на помощь, но от страха язык будто сковало кандалами. — Ууу, — весело сказала тварь замогильным басом, подперев голову когтистой рукой. Василь хотел уже заорать и сорваться с места, сбежать, но вдруг длинная тонкая рука, покрытая какими-то то мелкими рыжими пятнами и бледная до невозможности, высунулась из темноты и зажала его нос двумя пальцами. Из той же тьмы раздался хриплый голос, похожий на сипение сорвавшегося удавленника: — Блять, я тебе сейчас покажу «бэ-бэ-бэ», сволочь ты неблагодарная. Мне вставать завтра в пять утра драить сортиры, а ты, стало быть, забавляешься? Не подерись я уже с Аяксом, я бы тебя побил. Или тебе напомнить, как я для тебя за ликëром лазил? Осёл свинорылый, только и умеет, что шуточки свои шутить… Удавленник говорил что-то ещё, но Василь уже не разбирал слов его чёрного наречия. Ужас его достиг того предела, что невозможно было уже удержать формирующийся в груди вопль — и, набрав в рот воздуха, Болотников гнусаво заорал, всеми силами пытаясь отпихнуть от себя руку мертвеца: — Спасите!.. Кто-то громоподобно затопал в коридоре, и спустя мгновение чернильную тьму пронзили лучи света, пробиваясь сквозь завесу сна… Сна ли? Василь судорожно вскинул голову, морщась от бьющего в лицо жёлтого мерцания. — Еб вашу мать, сто первая комната… — тяжело вздохнул дежурный, керосиновой лампой освещая спальню, — Кто орёт на всю казарму? Болотников, ты? — О… Осмелюсь доложить, господин дежурный, — хриплым со сна голосом Василь начал судорожно оправдываться, поднявшись с постели и вытянувшись в струну, — Я увидел странное существо и был атакован неизвестным… — Осмелюсь перебить, господин дежурный: он начал мычать во сне, Аякс решил его напугать, чтобы он проснулся, — захрипел знакомый уже голос удавленника со стороны койки Арсентия, — Он начал ещё громче бубнить что-то невнятное. Я его взял за нос, а он как заорëт… Морду ему набить бы. — Деревянников, ты бы руками не размахивал, а то вылетишь отсюда к чёрту. Вы с Аяксом уже всех заебали. Ещё раз подерётесь — обоих отчислят, — дежурный направил луч света в сторону сиплого голоса, и керосинка осветила худое заспанное лицо Арсентия. Отчётливо виднелись в чёрной тьме налитые кровью склеры глаз — верно, у него лопнуло несколько капилляров во время драки, — рассаженная нижняя губа и разбитая бровь. Драка с Аяксом ненадолго притушила его пыл, но не погасила огня ненависти — и оттого взгляд его, обыкновенно глупый до невероятности, теперь был полон тихой злобы… Когда свет коснулся верхнего яруса, нечто рыжее и встрепанное высунулось из-под одеяла и угрюмо уставилось на дежурного. То был Аякс. На дне его глаз не плясали уже бесы; казалось, он был раздосадован нелепым исходом сегодняшней драки и недоволен тем, что ему не дают спать. — Подтверждаю слова Деревянникова, господин дежурный, — пробурчал он, щурясь на свет, — Болотникову приснилось черт-те что, вот я и захотел его слегка напугать, чтобы он проснулся. Кто же знал, что он такой трусливый? — Урок на будущее: не надо будить людей, пугая их до такого вот состояния, — дежурный хмыкнул, убирая наконец опостылевшую лампу, — За такое по харе можно получить, знаете ли… — тяжело вздохнув, он нудно, будто зачитывая приговор в суде, отрапортовал: — Нарушение устава будет протоколировано… В соответствии с правилами ты, Болотников, остаёшься без обеда, а вам двоим я напоминаю, что из-за учинëнной вами драки будете направлены на работы. Для отработки вашей повинности достаточно будет санитаризовать помещения туалетов и душевых в левом крыле в течение десяти дней. Все свободны. Василь от расстройства укусил себя за губу и стыдливо уставился в пол. «Вот же я тупица… » Сегодня его способность выдумывать то, чего нет на самом деле, превзошла саму себя тысячекратно. В какой степени нервического напряжения он должен был находиться, чтобы испытать такой яркий и реалистичный кошмар, Василь не знал. Ясно ему было лишь одно: сегодня он лишний раз показал им свою глупость и незрелость. Он опозорил дворянство, как сословие, перед двумя простолюдинами, и оттого ему хотелось исчезнуть, навсегда стерев своё глупое, некрасивое лицо и идиотское имя из семейного древа… Ни слова не сказав угрюмо взирающему на него Аяксу, Василь пробубнил, не глядя в глаза Арсентию: — Прошу простить. — Чёрт бы с тобой, — отмахнулся от него Арсентий, будто от чумного, и отвернулся к стене, — Приятных сновидений, кикимора болотная. В другой день Василь посмеялся бы над этим прозвищем, но сегодня он лишь бросил на Деревянникова обиженный взгляд и упал лицом в подушку, не желая больше никого видеть и слышать. Он с каждым днём всё острее ощущал ответственность за репутацию семьи. Осознание того, какой позор он приносит своему отцу-орденоносцу и брату-курсанту, терпкой гнилью проедало душу. Василь следил теперь за каждым своим шагом, боясь вздохнуть лишний раз, чтобы не подать вдруг себя неправильным образом… Впечатление от его персоны у Арсентия и Аякса было уже безнадёжно испорчено: оба воспринимали его, как жалкого несмышлёныша, оба видели его в наихудших проявлениях и оттого не было уже смысла пытаться менять их виденье… Первое впечатление всегда самое сильное. Зная это, Василь задался чëткой целью, уже проваливаясь в чертоги Морфея, но всё ещё твёрдо держась за реальность. «Я стану достойным сыном своего отца.» С тех пор он держался надменно и холодно, никого не допуская к себе в душу и живя лишь мечтой получить когда-нибудь долгожданное отцовское одобрение. Василь слишком сильно и слишком болезненно любил свою семью, и в том, верно, была его трагедия. Излишняя привязанность, лишённая, к тому же, всякой взаимности, ведёт к разрушению личности. Так думали все, но не он сам, объятый сладкой иллюзией… Верно, ему лишь предстояло разочароваться в жестоком мире. Из размышлений над своей судьбой Болотникова вырвал холодный голос Арсентия, безжалостно рвущего на части неудачный чертёж: — Думал бы ты лучше о себе, Василь. Экзамен по механографике послезавтра, а ты, болван, всё книжки свои читаешь… — Да, читаю, — обиженно пробубнил Василь, — Ну и что же плохого? Во всяком случае, полезно иногда читать что-то, кроме учебников и эротических журналов… — Я тебя сейчас в окно выкину, если ещё будешь трепаться! — гаркнул смущённо Деревянников, зашвырнув скомканный лист в мусорное ведро, — И… И вообще, тебя это не касается! — Я всё не пойму, как ты его выписываешь, — вклинился в разговор Аякс, закинув ногу на ногу и лениво поглядывая на соседей с верхнего яруса, — У нас по твоему любимому уставу запрещено такие вещи приносить и хранить, а у тебя их кипа. Мне офицер недавно так тумбу обшманал, что там даже пыли не осталось, а ты прячешь макулатуру с голыми бабами. До чего же пронырливая ты сволочь, Сенька… — протянул он почти восхищённо, глядя на Арсентия со своей неизменной искрой насмешки в синих глазах. За окном вновь вспыхнула молния, и в электрической белизне, залившей всю комнату на долю секунды, зрачки его полыхнули вдруг ярко-голубым сиянием. «Бес», — подумал Василь, поёжившись, — «Истинно бес, только рогов не хватает с хвостом. Такой, каких на фресках с госпожой Царицей рисуют. Говорят, она пронзала их тела ледяными копьями и прогоняла прочь, чтобы своими грязными душами они не порочили величия Снежной…» — Заткнись, — бросил Арсентий в сторону Аякса сквозь сжатые зубы и хрустнул шеей, прогоняя усталость, — Я с тобой не разговариваю. — Очень даже зря, — фыркнул Аякс, спрыгнув с верхнего яруса, выудил из тумбы кулёк с печеньем и по-хозяйски уставился на Деревянникова, — Может, если бы не злобствовал, а признал бы, что ты осёл, смог бы дальше двигаться… Но где уж мне, дураку, тебе указывать? Тут у нас его светлость, великий князь Болотный да генерал Деревяшка собственной персоной, кавалер ордена пиздоглазия! Спасибо, милостивые господа, — он комично согнулся в земном поклоне, — Что крестьянина кривозубого на обогрев пустили! Не забуду вас, отцы родные, перед Царицей-матушкой сходатайствую, когда я ордена получать буду, а вы в штабах зябнуть! — Прекрати паясничать! — завизжал Арсентий, шарахнув кулаком по столу. Жалобно задребезжала чернильница, выплёскивая на столешницу мелкие фиолетовые капли. Аякс захохотал, захлопал ладонью по тумбе и сквозь гогот выдавил: — Ну и дурак же ты… Видел бы себя, со стыда бы удавился. — Отец твой со стыда бы удавился, если бы видел, чем ты занимаешься… — пристыжено прошипел Арсентий, фыркнул, как сконфуженный пëс и со злостью задвинул стул. Он ожидал окрика, помутнения взгляда во вспышке злобы, удара, в конце концов — но услышал лишь хруст. Аякс, будь он трижды неладен, жрал печенье. Жрал с упоением, смакуя каждую крошку, жрал так, что желудок невольно сжался под рёбрами… Арсентий стиснул зубы. Больше всего ему хотелось заехать Аяксу кулаком по носу. Верно, он бы так и сделал, если бы не знал, чем это обернётся, но последствия были ему слишком хорошо известны. Аякс сильнее. Он знал: это аксиома, которую никто не сумеет опровергнуть. Предварительные результаты рейтинга первокурсников были уже известны, и первым в списке значился он, вечно довольный и ухмыляющийся. Арсентию не было дела до собственного места в рейтинге: он видел только первую строку, и она вводила его в неописуемую ярость. «Почему ему досталось всё от рождения? Неужели мне не может повезти хоть в чём-то? Я ведь тоже стараюсь, но результата нет, будто бы я ничем не лучше тех, кто спит на занятиях и вместо самостоятельной работы жрёт водку у крыльца…» Верно, рыжий ублюдок был не так прост. Быть может, детская травма или иная душевная рана подарила ему невероятное рвение наверх, но Арсентий полагал, что столь ретивым его сделало обыкновенное чванство — и оттого готов был свернуть ему шею. Его отвращала заносчивость этого крестьянского выродка. Он будто бы знал всё и про всех, и даже с преподавателями говорил словно свысока. Те же терпели, словно бы опасаясь гнева этой твари, умело притворяющейся человеком, и от этих блеящих интонаций и запредельного ужаса в голосах взрослых вышколенных офицеров Деревянников кипел от злости. Тот инцидент, в котором он едва не попрощался с жизнью по Аяксовой милости, для обоих окончился ничтожным в сравнении с угрозой гибели мытьём сортиров. Арсентий пробовал было жаловаться и пытался вывести дело под трибунал, тщетно донося мысль, что это Аякс спровоцировал драку многократными оскорблениями, но под угрозой отчисления вынужден был заглотить свои претензии вместе с терпким папиросным дымом. Проступок остался безнаказанным. Арсентий не знал наверняка, но предполагал, что если бы Аякс и вовсе лишил его жизни, дело замялось бы и его труп попросту сожгли бы в ближайшем крематории, не став разбираться в причине… Видно, жизнь сироты из частного приюта и вправду стоила дешевле репутации кадетского корпуса. Осознав это, Арсентий снова ощутил себя ничтожным — и когда это откровение снизошло на него очередным оскорблением, сорвавшимся с губ Аякса, он разозлился настолько, что сжал пачку папирос в жалкий бумажный ком. «Я его ненавижу.» — А что это ты затих, Сенька? — тишину разорвал насмешливый тенорок Аякса. Арсентий встрепенулся, вскинул взгляд — и едва не осел на пол. В глазах рыжего отродья вновь отражалась синяя бездна. Мириады звёзд горели в ней, чужеродным светом обдавая серую комнату, и жуть равнодушного, чужого неба рвалась из неё ледяной синевой… Будто бы тварь из другого мира явилась взглянуть, как живут здесь смертные уродцы. Ладоням сделалось холодно. Вверх по позвоночнику рванулись ордой мелких электрических зарядов мурашки. Желудок сжался под рëбрами. — Пошёл ты нахер, — почти прорычал Арсентий, отведя взгляд и пообещав себе больше никогда не смотреть в глаза Аяксу, — Козёл горбатый. Надоел. — До чего ж ты скучный… — простонал Аякс, тяжело вздохнув и потянувшись, — Пойду к Геласу, может, с ним поинтереснее будет… «Уходи.» «Провались туда, откуда ты вылез.» «Сгинь в первых лучах солнца, как кошмарная тень, только никогда больше сюда не возвращайся и не смотри мне в глаза своими безднами… Исчезни в пляске теней вместе с твоей необузданной гордыней.» Когда дверь за Аяксом захлопнулась, Арсентий мрачно ухмыльнулся, взглянул на Василя со странным превосходством в глазах, будто бы ему только что удалось прогнать настоящее чудовище, и, воровато оглядевшись, умыкнул пару печений из кулька. Болотников только фыркнул и вновь уткнулся в свою книжку. — Что пишут? — хрустя печеньем, спросил Арсентий, нависнув над Василем огородным пугалом. Тот поначалу брезгливо отмахнулся, не желая делиться сокровенными строками, но затем словно решился открыть небесное откровение и заговорщически прошипел, вытаращив на соседа свои и без того огромные глаза: — Здесь рассказывается про иноземную принцессу-альву, которая сошла с небес и полюбила смертного человека… Арсентий склонился над книгой, и Василь благосклонно приблизил к его лицу томик сказок в переводе Соллертинского. На белых тонких страницах дешёвыми чернилами было выбито: «…Но наступил миг, когда принцесса Эльда поняла: век Ярре не вечен. Старый рыцарь, наблюдая с ней, вечно молодой и прекрасной, восход солнца, сказал ей, что ощущает: его час близок. Тихо попросил он у неё не печалится о его судьбе, и Эльда, впервые сталкиваясь с неизбежным, заплакала на его плече, отбросив прочь свою силу и могучий несгибаемый нрав… Когда же доблестный воин Ярре Рутхенвельд ушёл из этого мира навеки, Эльда похоронила его в поле, в котором росли прекрасные цветы. Говорят, её слезы смыли весь цвет с них, и из голубых они обратились в белые. Эльда не смогла уйти из этого мира. Веками скитаясь по полю, где похоронен был её возлюбленный, она истончалась, делалась прозрачнее, пока не исчезла совсем, разлетевшись по воздуху лепестками роз… Теперь только ветер тревожит покой старого Ярре, да ночь шепчет ему колыбельные, мерцая алмазами звёзд на тёмном бархате неба. Время беспощадно к любви.» Нечто далёкое и больное отозвалось в душе у Арсентия. Тягучей болью в сердце отозвался прочерк в графе «родители». Конец истории двух влюблённых неволею заставил его задуматься о судьбе своих отца и матери. Верно, должна была быть причина, по которой они, совсем ещё молодые и хорошо обеспеченные, как говорила нянечка в приюте, решили оставить его на пороге детского дома господина Деревянникова… «Может, я стал помехой их любви? Может, время помешало и им, а я только подлил масла в огонь?» Взгляд его потускнел. Арсентий медленно отошёл к своей койке, улëгся лицом к стене и бессмысленно уставился в стену. Голова была пуста. Лишь боль пульсировала внутри, накатывая волнами на затылок. Тошнота бурлила в желудке, противно ударяясь плеском кислоты о стенки. Хотелось заплакать и зарыться лицом в постельное бельё. Хотелось убежать от собственных мыслей. «Наверное, я слишком много времени просидел за учебниками.» За окном гремел гром, медленно убаюкивая Арсентия своим рокотом. Он глубоко вдохнул затхлый воздух стен, плотно зажмурился и, сжавшись у стены в ком, постепенно провалился в сон. Дождь хлестал за стенами казарм. Кто-то торопливо носился по лестницам, на первом этаже шумели и перешëптывались десятками голосов, на разные лады повторяя одно слово. «Бунт, бунт», — неслось отовсюду, и слово это, бесконечно произносимое, потеряло уже всякий смысл, превратившись в бесполезный набор букв. Арсентий несколько раз просыпался, ощущая, что к запаху пыли и затхлости примешалась резкая железная вонь, но всякий раз его голова вновь опускалась на подушку, и он вновь проваливался в недры своего подсознания. Во сне ему виделись чьи-то лица, слышались голоса и ощущались какие-то ржавые трубы, по которым он неустанно полз вперёд, ища выход к свету. Я хочу наружу. Кто-то настойчиво затряс его за плечо. Арсентий с трудом открыл глаза, снова поднял голову. Над ним навис, бледнея до какого-то немыслимого зеленоватого оттенка, Василь. От его умиротворения не осталось и следа: взъерошенный, как воробей на морозе, он встревоженно глядел на Арсентия огромными глазами. По его лицу медленно стекали капли не то пота, не то дождевой воды. В ужасе он прошептал одними губами: — Старшие курсы подняли бунт… Там, говорят, революсионеры* решили перебить командующих и установить в нашем кадетском власть республики… Страшное дело… Хочешь, пойдём и посмотрим? — Дурак ты, Болотников, — быстро выплюнул Арсентий тем же шёпотом, нашарил рукой гимнастëрку, быстро затянув её ремнём, нахлобучил фуражку набекрень и схватил Василя за потную костлявую ладонь, — Пошли, один раз живём. Они шли короткими перебежками, стараясь не попасться на глаза взмыленным унтерам, то и дело бегающим туда-сюда по коридорам. Впрочем, на одном из особо тёмных углов им всё-таки попался под ноги один из младшего офицерского состава, но он только сердито рявкнул нечто вроде «а ну пшли отсюда» и промчался вглубь здания. Следом за ним прошли, быстро перебирая сапогами, двое молоденьких санитаров, волоча за собой носилки. Невозможно было разобрать в сплошном кровавом месиве, кто лежит на них, запрокинувшись и хрипло стеная, но нашивка на рукаве сообщала «Терентьевъ Д.Ф.», и этой информации было достаточно, чтобы у Арсентия от ужаса скрутило живот. Василь вытаращил глаза и едва слышно прошипел, больно вцепившись в плечо Деревянникова: — Это, кажется, преподаватель тактики… Там… Один из революционеров, — он сглотнул, — Молотобоец. Почти готовый к выпуску. — Не продолжай, — отозвался Арсентий, чувствуя, как всё тело сжимается и к горлу подкатывает комок, — Я… Понял. Бомбардир так не сделает. Стрелок или заклинатель тем более. Скажи мне только… Сколько их там таких? — Восемь, — Василь стиснул зубы, чтобы те не ударялись друг от друга от страха, — И трое анемоборцев. Не знаю, выдали ли им силовые перчатки… — Матушка Царица, — тихо взмолился Арсентий, — Не хочу я умирать… — Да они, вроде, кадетов не трогают, — Василь переступил скрипучую половицу, — Зачем вообще пошли… Если отец узнает, последние мозги из меня выбьет… Санитары давно ушли, но они всё не решались выйти из тёмного пространства за углом. Со стены на них смотрел могучий Капитано, изображённый на агитплакате с призывом записываться военным советником в Инадзуму, и, кажется, его превосходительство осуждал двух глупых мальчишек за праздное любопытство… На полу стыли капли крови. Всё вокруг производило впечатление зловещей тишины, нарушаемой только стремительным капаньем дождя да монотонным гудением мухи под потолком. Больше в коридоре никого не было. В дальних комнатах слышалась приглушённая ругань второкурсников. Василь глубоко вздохнул, перекрестился и устремился к выходу. Арсентий проследовал за ним, часто и глубоко втягивая в себя сырой воздух. Его всё ещё мелко потряхивало. Чётко вперился в мозг образ месива на носилках. Удивительно и страшно было думать, что это с несчастным Терентьевым сотворил не обезумевший механизм и не дикий зверь, а человек, чудовищно сильный и жестокий… Сердце билось слишком часто. Грудь болела. Дышать от одной мысли о том, с какой силой и ненавистью избивали этого бедного унтера, сделалось труднее. «Я не хочу умирать», — отчëтливо донеслось из сумасшедшего потока мыслей. «Ещё успеешь, не время», — отозвался какой-то непривычно тихий и мрачный внутренний голос. Арсентий закусил губу, помотал головой и пошёл быстрее. У него появилось странное желание — дать самому себе пощёчину и немедленно бежать прочь, обратно в казармы, чтобы уткнуться рожей в стенку и спать до самого разрешения ситуации. Ничего хорошего их затея не предвещала. Что, в самом деле, хорошего в идее пойти и посмотреть на бунт?.. Ничего, кроме удовлетворения собственного любопытства. Впрочем, быть может, им даже удастся кого-то спасти, или, по крайней мере, получить жизненный опыт… Вряд ли после такого накала страстей можно будет просто взять и отступить обратно в комнату, спрятав голову под подушкой. Нельзя бросать начатого на половине пути, даже если начатое — несусветная глупость. Через несколько метров впереди появилась высокая двойная дверь с латунным замком. — Ну, убереги, матушка Царица, — подобострастно прошептал Василь и быстро оглянулся на Арсентия, — Помогай же, я один эту громаду буду три часа открывать… Вместе навалившись на дверь, они сумели её открыть — и свежий, влажный от дождя воздух наполнил их лёгкие, принося в обеспокоенные сердца толику первозданного спокойствия… Только затем, чтобы затем по обонянию ударила тяжёлая кровяная вонь. Арсентий в немом ужасе уставился на поток дождевой воды, по выбоинам на плацу стекающий к его ногам. Он был красно-бурым. Наверху слышались выстрелы и тяжёлые удары силовых перчаток. Кто-то грязно бранился, и из самой глубины главного корпуса доносился железный голос офицера Аресьева, невозмутимо отдающего приказы. — Как думаешь, подавят?.. — хрипло спросил бледный до синевы Болотников, явно пытающийся преодолеть тошноту, — Или конец нам с тобой?.. — Конечно, подавят. На нашей стороне правительство и здравый смысл, — пытаясь скрывать дрожь в голосе, ответил Арсентий, неотрывно глядя на водосточную трубу, — К тому же, с ними его благородие господин Аресьев… Выстрел не дал ему закончить фразы. Он прогремел где-то в глубине, отлетел эхом от стен и оборвался надрывным стоном, погружая всё вокруг в чудовищное оцепенение. В воцарившейся тишине можно было услышать собственное сердцебиение. Воздух стал осязаемым. Ни один звук не пробивался сквозь завесу этого страшного, невыносимого безмолвия — и вдруг дикий вопль разорвал пространство, вновь возвращая жизнь в пространство вокруг. Сердце снова бешено заколотилось. Арсентий испуганно поднял голову. — Что ж вы, сволочи, думаете, раз Степана убили, так всё, остановите нас?! Вяжите, бейте, убивайте, хоть вешайте при всём честном народе — нам ли бояться эшафота! Мы знаем, на что идём, и мы знаем, за что умрём! И наши сердца никогда не остановятся, слышите?! Они будут биться в груди у тех, кто сейчас отбивает перед вами ритм на плацу! И наши идеи будут жить даже тогда, когда наши мёртвые тела будут жрать черви! Человек свободолюбивое существо, и свобода от ваших богов, от порчи и от божественной воли, будет первостепенной целью новых поколений! И красный флаг, флаг цвета крови, пролитой нашими ребятами на паршивых чужих землях, будет реять над Заполярным! И больше не будет проклятых богов и паршивых аристократов! Что ж ты смотришь на меня, толстая красная харя?! Ты всю жизнь воевал, ты знаешь, что будет с мальчишками, когда вы их засунете, как консервные банки, в корабли, и повезете на убой в Инадзуму — и всё равно готовишь их к смерти! Ты сволочь, благородие твоё Аресьев! Давай, стреляй, подонок!.. Первый выстрел пронзил воздух. — Мазила, в брюхо мне попал! Пальцы слишком толстые, на курок нажать не можешь! В голову давай, я сдохнуть не боюсь!.. Прогремел второй выстрел. — В грудь решил, подонок… Паскуда ты, Аресьев… Ох, как больно-то… К окну, шатаясь, подошёл молодой заклинатель. Волосы его были седыми, лицо изможденным: по видимости, ему уже вручили ослабленный глаз порчи. Держась за живот, он облокотился свободной рукой о карниз, попытался удержать равновесие — и вдруг боль в груди перевесила его хрупкое тело. С отвратительным хрустом костей заклинатель рухнул наземь прямо под ноги первокурсников. Рука его оказалась изуродованной падением и теперь безвольно лежала рядом с торсом кровавой тряпкой. У рта его пенилась густая тёмная кровь. Подняв стекленеющие глаза на остолбеневших мальчишек, заклинатель прошептал одними губами: — Слава… Революции… Долой… Царицу. И его глаза навсегда застыли. В них отражалось ночное небо, но сам он больше никогда не смог бы оценить всю мрачную красоту заслонивших небосклон туч… Он был мёртв. Мёртв совершенно. И это осознание отдалось в груди у Арсентия невыносимой болью. Будто бы перед ним умер не незнакомый повстанец, а самый близкий и родной человек. Судорожно вцепившись зубами в нижнюю губу, чтобы не заорать, Арсентий крепко ухватил Василя за руку. Сердце колотилось, как бешеное. Хотелось разрыдаться, хотелось сбежать — и одновременно хотелось, чтобы этот чуткий незнакомый человек с горячим сердцем жил, радовался и мог хотя бы ещё один раз увидеть ночное небо… Слëзы сами собой потекли по лицу. Мёртвый кадет улыбался. За кровавой пеной губы его были едва заметно приподняты. Наверху гремели выстрелы, кричали его товарищи — а он, навсегда упокоенный пулей в груди, улыбался, словно зная: цветы его идеологии расцветут в груди у таких же молодых и пламенных, как он. Смерть не боится молодых. Она только плачет, глядя на юные лица и слыша весёлые тонкие голоса. И из почвы, политой её слезами и удобренной кровью убитых революционеров, произрастают самые сильные и самые жестокие ядовитые лианы. — Чего ты ревел? — спросил Василь у Арсентия, когда оба, вспугнутые оказавшимися совсем близко выстрелами, наконец оказались в казарме, — Ты так его испугался? — Это ты всего боишься, — фыркнул Арсений, всё ещё пытаясь совладать с дрожью во всём теле, — Я не испугался. Труп и труп, чего уж. Мне его просто жалко стало. Он чуть старше нас, он мог бы ещё очень долго жить… И в итоге так страшно умер. — Ну… — Василь, промедлив, вздохнул и с тоской взглянул в окно, — Знаешь… Он ведь знал, на что шёл. В конце концов, бунтовщиков убивают сразу. В ту ночь бунт был подавлен. Кадеты, как позже объяснили вусмерть испуганным Арсентию и Василю, устроили восстание по поводу того, что молодых выпускников прямиком с торжественной церемонии присяги перед Отечеством собирались направить в Инадзуму для агитации населения перед гражданской войной и войны с сëгунатом. Вышедшие из социалистического кружка, молодые и горячие, они решили взять власть в корпусе в свои руки, чтобы не допустить произвола — но их восстание было жестоко подавлено. Неделю ещё у казарм старшекурсников стоял усиленный караул, и весь кадетский корпус гудел, переговариваясь после отбоя о жестокости Аресьева и страшных увечьях убитых повстанцами офицеров… В казармы же первого и второго курсов старших старались не допускать. Старший офицерский состав заявил в официальном постановлении, что ограничение контактов нужно исключительно для того, чтобы младшие кадеты не отвлекались от экзаменов, однако все знали, для чего это необходимо на самом деле. Они боялись. Боялись, что мальчишки, развесив уши, поведутся на воздушные замки, и что мелкие восстания обратятся во всенародное кровавое месиво… Боялись снова идти с оружием против вчерашних детей. В тот день светило яркое солнце. Аудитории, полупустые и непривычно тихие, полны были его лучами, и только пыль летала в разогретом июньском воздухе. Последний экзамен по механографике был позади. Престарелый дьявол, Иннокентий Дребухов, по недоразумению имевший офицерское звание, принял работу Арсентия, покрутил её в руках недоверчиво, и вдруг, не задавая вопросов, потребовал нетерпеливо: — Деревянников, табель успеваемости мне. Немедленно. Жирным чернильным росчерком отметка «отл» перечеркнула едва пропечатанную таблицу табеля. И впервые за эти чудовищных три дня, полных крови, боли и отчаяния, Арсентий улыбнулся. Улыбка его поначалу слабо искривила тонкие губы вверх, но затем, как только душная пропылëнная аудитория вместе с Дребуховым осталась позади, вся радость прорвалась потоком чистой воды наружу. Счастливо захохотав, он подкинул вверх табель, снял фуражку и заорал, до смерти перепугав задремавшего в коридоре Болотникова: — Васька, чëрт вонючий, проснись, я сдал! На отлично сдал, Васька! — Да что ж ты голосишь… — протерев заспанные глаза, Василь оторвал голову от подлокотника, — Ещё бы ты не сдал. Даже я столько над этими проклятыми чертежами не сидел, сколько ты. Ну, вот теперь можно спокойно пожить… Хоть бы не было революции. — Да какая тебе ещё революция? — радость, казалось, захватила его с головой, и события той ночи рисовались теперь смутным воспоминанием где-то за пределом важности, — Уймись! Наслаждаться надо, когда всё хорошо, а не ныть из-за того, чего, может, и не будет никогда. А то вечно так и просидишь в своём болоте. —Это тебе так легко говорить, — буркнул Василь, поправив сбившиеся волосы, — А я всё же не только об учёбе думаю… Если корень революции зреет в военной среде, значит, и отец в опасности. Откуда только берутся у них в головах такие мысли… Арсентий вздохнул. Голубое июньское небо сияло своим безоблачным великолепием в окне. С улицы доносился запах сирени, и видно было, как по мостовой под кадетским корпусом едет лёгкий тарантас с курсантами из училища напротив. Все они были в белой парадной форме, и все излучали такое счастье и юношескую непосредственную радость, что можно было только позавидовать их ранним каникулам… Можно ли было вообразить, как эта мостовая, чистая, почти сияющая, багровеет от крови? Возможно ли было представить, как эти курсанты, вчерашние мальчишки, с повязками разного цвета на рукавах убивают друг друга прямо у стен родного училища?.. Картина эта представилась Арсентию столь чётко, что пальцы его невольно вздрогнули. Революция действительно могла начаться в любой момент. Ею пропитался воздух в столице, она жила в сердцах у молодых офицеров, буйно цвела в речах у подпольных революционеров… Она плескалась в глазах Аякса. Но разве могли они, двое пятнадцатилетних подростков, предотвратить становление новой бури? Арсентий, взглянув на Василя, вздохнул и, как тогда, в ту поганую ночь, когда они по наитию детской глупости собственными глазами увидели лицо революции, крепко взял его за руку. — Мы точно не можем знать, как другие люди воспринимают мир, — сказал он, глядя прямо в глаза Василя, — Но я знаю другое. Что бы не было, я тебя не оставлю. Мы с тобой всякого навидались. Переживем любую оказию, если будем держаться вместе. — Обещаешь?.. — Василь наивно, застенчиво взглянул Арсентию в глаза, и он, не выдержав, захохотал: — Конечно! Клянусь, что не брошу тебя! Ты ж без меня пропадёшь, жаба болотная! — А ты… А ты… А ты колода трухлявая! — А ты болотный плесенник! — А ты ящерица!.. Пересмеиваясь, толкая друг друга и выдумывая всё новые и новые обзывательства, они начали спускаться вдвоём по лестнице. Их голоса звучали до самого двора, пока наконец совсем не утихли, перейдя, по видимости, в сиреневый сад за зданием. Из щенячьей возни и недопонимания отношения их переросли в крепкую дружбу, и уже ничто не смогло бы развести их… Кроме, пожалуй, божественной воли. Проследив взглядом за двумя юношескими силуэтами в саду, Аякс тяжело вздохнул и медленно двинулся вниз. Без них рядом можно было снять маску злобного шута и хотя бы на время почувствовать себя настоящим. Сунув в портфель табель об успеваемости, он уселся на ступени корпуса, подпер голову рукой и чиркнул спичкой, зажигая папиросу. Экзамены были сданы. Скоро, пожалуй, нужно было собирать чемоданы и ехать домой на лето, и он искренне хотел снова увидеть своих родных, но что-то внутри него неуловимо изменилось, сделав его словно бы… Менее человечным? «Я чужой в этом мире. Как осколок иноземной руды в земле. Мне нет места ни среди семьи, ни среди них.»