Через тернии к правде

Апрель подходил к концу, грязью бездорожья отвращая купцов, держащих путь к столице. Лошади вязли, грязно матерились извозчики, паломники храма Её Величества, едва переставляя стёртые ноги, искалеченные и убогие, ползли к ежегодному весеннему покаянию, как бесчисленные косяки из рыбьей плоти, бесцельно и бессознательно несущиеся к смерти. Они заполняли дороги, не давали проезда телегам, перекрывали движение на улицах, но никто не имел права противостоять тем, кто был в таком отчаянии, что решился пешком идти на покаяние… У её народа не осталось любви к ней, но любовь есть блажь. Всякий хочет быть любим в той или иной форме, однако не всякий может быть любим. Те, чьи уязвлëнные болью сердца обратились в лëд, не смогут ни дарить, ни принимать любовь. Пытаясь любить, человек с замёрзшим сердцем сможет лишь обдать холодом пустых обещаний и приковать к себе вечной мерзлотой тягучей, разъедающей душу зависимости. В заточении любовь умирает, ибо всякое высокое чувство любит свободу. На свободе легче думать и легче дышать. Если лишить человека еды и питья, если запереть его в клетке, то рано или поздно он обратится в скулящее, опухшее от голода животное, готовое на всё ради скудной порции еды и пятиминутного пребывания на свежем воздухе. Точно так будет и с разумом, пойманным в ловушку зависимости от фальшивой любви. Думая, что любит, человек на деле всё сильнее будет разрушать свою личность, пока не окажется наконец жалким рыдающим ребёнком, вернувшись к изначальному своему состоянию. Народ Снежной пойман был в эту ловушку. В неё же попалась и сама ледяная госпожа. Иллюзия любви к своему народу держалась в её голове так крепко, что она отказывалась разрушать еë даже в чертогах собственного разума, держась за любовь, как за единственно верное оправдание чудовищной жестокости её правления. Надломись хрупкая, как едва затвердевший октябрьский лëд на лужах, иллюзия любви — и вся Снежная погрузится в пучину отчаяния, окрашенную смогом предприятий и ведомую во мраке действительности лишь высшей целью… Имеет ли ценность жизнь одного, когда сотни тысяч сгорают в одинаковой агонии, навеки вмерзая в стылую почву родины? Имеет ли значимость личность, когда судьбу этого мира творят обезличенные маски? Когда вы станете полноценными членами организации, вам придётся забыть о прошлом. Вы были взращены Снежной и в ваших сердцах не должно оставаться ничего, кроме вечного единства двух столпов верности: безусловной любви к её величеству и безусловной ненависти к врагам её интересов. Интересы её величества —интересы Снежной. Только с её высочайшей милости мы существуем и только по её наитию мы достигли таких высот на мировой арене. Вы не должны подвергать сомнению ни цели, ни средства. Вы — инструмент в руках сильных мира сего, и многим из вас предстоит погибнуть на чужбине, но именно вашими руками будет проложен путь к лучшему будущему. Ваши братья и сëстры, ваши будущие дети, внуки и правнуки — все они увидят воцарение нового мирового порядка и будут жить в любви и свободе. Её величество спасительница мироздания, а вы её верные слуги, ведущие Снежную к процветанию. Родина вас не забудет. Вместе мы сможем достигнуть высшей цели. Во славу Царицы! Луч яркого апрельского солнца разрубил дрëму, вынуждая распахнуть глаза. Арсентий поморщился, щурясь на ненавистное светило, отвернулся к стенке и, уткнувшись лицом в подушку, намеревался продолжить спать, однако заснуть ему не дали: сверху свесилась рыжая голова Аякса. Он огляделся пакостно, как собака, собирающаяся нашкодить, пропал и показался через несколько секунд уже со стальной линейкой, невесть откуда взявшейся, в руках. Не успел Арсентий ничего предпринять, как Аякс начал колотить по железной лестнице, ведущей на его ярус, с такой силой, что Василь, в будние дни не просыпающийся до подъëма, а в выходной и вовсе спящий до обеда, подскочил на месте и испуганно заозирался, взглядом выискивая источник резкого шума. В голове набатом отдался звук ударов металла о металл. Нервным импульсом мигрень, заполнив виски, выстрелила, растëкшись по всему телу болью. — Аякс, чтоб тебя бес задрал, — простонал Арсентий, зажимая уши, — Выходной день же, что ты здесь исполняешь… — А вот нечего спать, когда на улице день, — фыркнул Аякс, но занятие своё прекратил и с насмешкой взглянул сверху вниз на Арсентия, — Мне скучно. У вас здесь даже подраться по-человечески нельзя: тут же прибегает офицер и разнимает. — А ты чего хотел? — Арсентий недовольно сел на кровати и уставился на Аякса исподлобья, — У нас здесь не деревенская ярмарка, чтобы тебе весело было. Ты будущий военный, а не скоморох, устраивающий кулачные бои на потеху публике. — Знаешь, Арсентий, — Аякс подпëр голову рукой и усмехнулся. Глаза его странно вспыхнули в солнечном свете: казалось, он что-то вспомнил и теперь размышлял, стоит ли озвучивать свою мысль или следует оставить её в закромах разума. Наконец он изрëк всё с тем же странным выражением во взгляде: — Ты почти не видел мира и поэтому, наверное, ты так рвëшься к исполнению устава и порядку. Ты не знаешь, как жить по-другому. Весь мир за пределами кадетского корпуса кажется тебе враждебным и пустым, ведь так? Ты боишься, что твой любимый Аресьев тебя не заметит, боишься, что тебя отправят грузить бочки в порт, боишься, в конце концов, что весь твой крошечный мирок будет разрушен и тебе некуда будет идти. Твой единственный смысл жизни — подчинение другим. Что же, не буду его отрицать. У каждого своя правда. Но скажи, Сеня: разве ты не хочешь увидеть мир таким, какой он есть? Разве плохо будет, если ты признаешь, что Морепесок лучше Чернолëдовки, что ты слабее меня и что мир, в общем-то, не чёрно-белый, а серый в разных оттенках? Такие, как ты, чаще всего оказываются пешками. Прими это и иди дальше. Не стоит жить со слепой надеждой в сердце. У каждого своя роль в этом спектакле, и если бы ты вдруг оказался на моём месте, всё пошло бы наперекосяк. Мне суждено стать великим, понимаешь? Суждено. Судьба. Арсентий сидел на своей койке, ошеломлённый совершенно, будто контуженный, и безмолвно взирал в синь глаз Аякса… Аякса ли? Перед ним словно оказалось создание из другого мира, принявшее облик смертного и с интересом наблюдающее теперь за жизнью представителей другого, более несовершенного вида. Во взгляде существа, называющего себя Аяксом, не было хищнической жажды крови, не было и ярости, присущей чудовищам из сказок. В нём было лишь холодное, безжалостное любопытство, какое возникает у учёного, изучающего повадки нового вида отвратительных, но полезных в быту насекомых. И это было в стократ страшнее. Как ни странно, во всей этой помеси оттенков ужаса Арсентий не ощущал страха перед истинной сутью Аякса. Он казался ему странным образом знакомым, и в нём, невзирая на неприязнь, граничащую с ненавистью, виделось что-то родное. Он похож был на его зеркального двойника. Они взирали друг на друга, непохожие совершенно, но вместе с тем будто связанные одной цепью и являющие собой две противоположные части одного целого… Этот ублюдок с точностью до деталей описал все чувства Арсентия. Добавить было, в сущности, нечего: личностью Деревянников был и вправду слабой, зависящей от чужого одобрения и весьма ограниченной, однако каким образом деревенский мальчишка мог оказаться лучше него в этих вопросах?.. Пальцы на руках дрогнули. Сквозь головную боль Арсентий осознал отчётливо: Аякса совершенно точно надо избить, да так, чтобы поганый его язык никогда больше не смел повернуться во рту. Подонок слишком хорошо ориентировался в людях и слишком многое мнил о себе… Да, он был необычайно умён и проницателен, но в одном он всё же ошибался. Если судьба начертала мне оказаться худшей частью этого целого, я переломлю её. Ужас исчез, поглощённый пучиной в глазах Аякса. Тело постепенно начало отмирать, и когда ступор сошёл с головы, слепое бешенство заполнило душу, вспыхнув погребальным костром старой жизни. Арсентий стиснул зубы и выплюнул, нарочно уставившись в стену, чтобы не смотреть на противную в своём ехидстве рожу Аякса и не прожигать понапрасну взглядом замершего в испуге Болотникова: — Слишком много пиздишь, да всё мимо ушей. Может, пока что ты и сильнее меня, но это временно. И даже не мечтай: я никогда не признаю себя хуже тебя. — А ты упрямый, — хохотнул Аякс, подобравшись, спрыгнул с верхнего яруса и с нескрываемым любопытством уставился на Арсентия, — Далеко пойдёшь. Но признаешь ты это или нет, а я всё равно буду лучше. — А мне плевать. Если ты будешь лучше, то я буду сильнее, — холодно отозвался Арсентий, — И покажу тебе, что линию судьбы можно переплести. — Обещаешь? — глаза Аякса странно сверкнули. Арсентий поморщился: мороз прошёл вверх по хребту, заполнив голову подсознательной неприязнью, какая возникает, если вообразить себе существо чужого вида, наделённое разумом, подобным человеческому, однако ответил, крепко сжав кулаки: — Да чтоб я сдох, если не сдержу слово. Чтоб я сдох… Залитая уходящим солнцем, проникающим сквозь замызганные окна, столовая полнилась запахом кислой капусты и отзвуками юношеских голосов. За столами дозволительно было вести громкие разговоры, и оттого кадеты, не стесняясь в выражениях, обсуждали тренировки, офицеров и «элитариев», коими они называли учеников элитных военных академий. С оными кадеты регулярно сталкивались на общих слëтах, однако тёплыми отношения меж будущими застрельщиками и будущим высшим командованием назвать было нельзя. Для кадета доблестью было избить элитария, оборвав герб на его фуражке и пнув в живот, чтобы на белом кителе остался пыльный след сапога — для элитария же избиение кадета было чем-то близким к некому низменному удовольствию, превозносящему его персону над поверженным без пяти минут застрельщиком. Если на общем слëте с утра происходила хотя бы одна такого рода драка, к вечеру избитыми ходили минимум десять человек, с гордостью брюхатых генеральских вдов вынашивая внутренние гематомы и щеголяя разбитыми мордами… Командование боролось с драками всеми методами, которые были доступны. Зачинщиков пороли, кадетам проводили разъяснительные беседы, элитариев призывали к офицерской чести и благоразумию их отцов, а типографии печатали брошюры о единстве старших офицеров с рядовыми, однако ничто не могло заставить орды юношей в расцвете пубертата прекратить избивать друг друга. Если бы их всех в одночасье лишили имён, биографий и пола, и одних нарекли просто красными, а других, положим, синими, обе фракции непременно вступили бы в тот или иной момент в конфронтацию, и всё окончилось бы кровавым побоищем, по образу своему напоминающему гражданские войны в Натлане. Подростковая жестокость в их душонках цвела буйным цветом диких цветов на придорожье в мае, и неизвестно было, когда цветение это прекратится, дав плоды трудам воспитателей и вложениям министров… Ясно было одно: близился очередной слёт, и он чреват был очередными побоищами. О том и тарахтели кадеты, без умолку припоминая элитариям каждое из их «преступлений» и радостно представляя, как пустят в расход надменных генеральских сынков. Арсентия подобные разговоры не прельщали. Драк он навидался ещё в приюте, и оттого перспектива вновь бродить с разбитой рожей его не влекла. Его товарищам, выросшим преимущественно дома, под материнской юбкой, драки ещё не виделись чем-то тлетворным и унылым, а оттого они с радостью предвкушали запах крови на грядущем слёте, отчего Деревянникову виделись группкой глупых детей. Он смотрел на них не с презрением, а с недоумённой мрачностью во взгляде: ему было странно понимать, что для кого-то драка не способ выжить в грубой внешней среде, а способ развлечься и отвести гнев. Тем не менее, осуждать их позицию он не брался, и оттого лишь печально ковырял ложкой гречневую кашу. Ужинать не хотелось совершенно. От запаха кислой капусты тошнило. Ему всё ещё не давал покоя тот разговор с Аяксом. Буря внутри зрела, клокоча на периферии сознания рокотом тяжёлых мыслей и вспыхивая ударами гнева. Хотелось размозжить голову рыжему подонку за то, что он так ловко и непринуждённо вскрыл сокровенные переживания Арсентия, словно не с человеком общался, а консервную банку открывал, хотелось впиться ему зубами в глотку, хотелось, чтобы его попросту не существовало… Такие, как ты, чаще всего оказываются пешками. Прими это и иди дальше. Не стоит жить со слепой надеждой в сердце. У каждого своя роль в этом спектакле, и если бы ты вдруг оказался на моём месте, всё пошло бы наперекосяк. Мне суждено стать великим, понимаешь? Арсентий стиснул зубы. Ему суждено либо сгнить на каторге, либо действительно стать великим. — Эй, деревяшка, — донёсся отвратительно знакомый тенорок, вынуждая кровь прилить к лицу от ярости, — Если ты не будешь кашу, отдай мне. Для меня это всяко полезнее, чем для дохляка вроде тебя. Сейчас я тебя убью. Чашка Василя испуганно задребезжала, когда кулак Арсентия со всей силы обрушился на столешницу. Сжав зубы, он зло, холодно прошипел, глядя на Аякса со всей возможной неприязнью: — Если ты ещё раз меня обзовёшь, я тебя ударю так, что ты улетишь обратно в свой Морепесок прямиком на цвинтарь. Жри кашу и вали отсюда. — Так ударь, — оживился Аякс, странно усмехаясь, — Ударь же! Покажи всю свою злость, давай! Ведь ты только и умеешь, что драться, правда? — губы его растянулись в глумливой усмешке, — И неизменно проигрываешь. Потому что ты слабак. Я это сразу в тебе заметил. — А я сразу заметил, что ты лицемерная падаль, — Арсентий оскалился в ответ, не обращая внимания на то, что на них уже смотрят сидящие за соседним столом, а Василь испуганно теребит его рукав, — Когда надо, ты паинька, а когда тебе кто-то перестаёт угождать, ты моментально становишься ублюдком. Ты слишком много о себе мнишь, знаешь ли. — Имею на это полное право, — Аякс упëрся ладонями в столешницу, глядя на оппонента взглядом совершенно безумным и всё так же мерзко ухмыляясь, — А вот какое право имеешь ты так высоко себя ставить? Ты слабак, Сенька. Место тебе в питейной, где ты будешь либо балалаечником, либо мальчиком на побегушках. Ты не офицер, ты блядь, нуждающаяся во внимании! Под хохот неведомых ему старших кадетов из-за соседнего стола Арсентий медленно выпрямился во весь рост и, не желая более терпеть болтовню рыжего мерзавца, ударом в живот отправил Аякса откисать на пол… С грохотом повалился юноша на пол, головой задев стул, рухнувший ему на лицо. Из носа Аякса хлынула кровь. Он смотрел снизу вверх взглядом разъярённой гадюки, придавленной сапогом. Чистая злоба пылала в его бездонных синих глазах. Казалось, будто то создание, которым он являлся, хотело вырваться наружу из хрупкой человеческой оболочки и с трудом удерживало себя от приступа неконтролируемой ярости… Спустя три секунды благоговейного молчания столовая восхищённо завыла. Кто-то заорал, ударив кулаком в поднос: — Драка, драка!.. Однако Арсентий только зло метнул взгляд на кадетов и, быстро плюнув в лицо Аяксу, стремительным шагом удалился из столовой. Его обуревал гнев. Он горел внутри всепожирающим пламенем. В голове его не осталось места для рассудка: всё вокруг него разом обратилось в тлетворное скопление людей и запахов, и более всего ему хотелось направить всю свою ярость на этого наглого придурка, обратив его тело и разум в пепелище… Выйдя из здания — сегодня по уставу было разрешено гулять во дворе, — он в бессильной ярости ударил кулаком в стену так сильно, что костяшки его оказались разбиты. Он был зол совершенно дьявольски. Ему одновременно было противно из-за того, что сосед по комнате никак не мог оставить его в покое и в одночасье он испытывал странное, выворачивающее душу ощущение — будь оно физическим, Арсентий описал бы его, как присохшую ватку, которую вытягивают из раны, — чувство злобы в отношении Аякса. Он чувствовал, что они чем-то похожи и злился, как животное, видящее превосходящую особь своего вида. Никогда ранее он не испытывал таких чувств, и оттого метался между здравым смыслом, советующим успокоиться и не вступать в драку и отчаянной яростью загнанного в угол юноши. Более всего ему хотелось убежать, перемахнув через громаду забора, оказаться в городе, где будут люди, где будет шум и смех, где не будет этой синей тягомотной бездны отчаяния… — Что разнылась, блядь портовая? Трахаться хочешь? На этот раз ненавистный тенорок звучал без насмешки. В отзвуках его голоса читалась запредельная ярость разбуженного чудовища. Арсентий медленно обернулся — и волна безумия синих глаз Аякса захлестнула его. Жаром раскалëного железа отдалась в груди злость. Крепко сжав кулаки, он хотел уже что-то ответить — но Аякс только с остервенением бросился вперёд, повалив долговязого и тощего противника на пол одним движением. Сомкнув руки на горле, он принялся душить его, однако Арсентий сквозь стальную хватку его пальцев смог приподняться и отвесить ему мощный удар в челюсть. Аякс, закалённый в драках, но не привыкший будто бы к грязным приёмам, замешкался, и Арсентий, окончательно разжав хватку на горле, вскочил на ноги и пнул Аякса в живот. Они дрались молча и злобно, и оттого в стократ страшнее было бы наблюдать за ними со стороны: у обоих были совершенно пустые глаза и полные немного бешенства лица, из обоих рвалась какая-то запредельная, нечеловеческая ярость и оба были похожи на странного вида животных, пытающихся выжить в эволюционной гонке… Пропустив несколько ударов, Аякс, смахнув кровь с разбитой губы, глухо зарычал вдруг, ударил Арсентия в челюсть и, пользуясь его замешательством, резким движением пнул его промеж ног. Резкая боль, доселе неощущаемая, заполнила собой тело. Арсентий не удержался на ногах — и то было фатальной его ошибкой. Стоило ему упасть на колени от боли, до крови закусив губу, как Аякс тут же на него навалился всем телом. Он был тяжелее и сильнее, и оттого нога его на позвоночнике ощущалась гирей… Запустив пальцы в рыжие, как тусклое пламя керосиновой горелки, волосы, Аякс с нескрываемым удовлетворением ударил Арсентия лицом об пол. Из носа потекло что-то тёплое и солёное. Арсентий захрипел, попытался оторвать себя от отсыревших досок, однако силы были неравны. В Аяксе словно пробудилось что-то тёмное, вышедшее из самых глубин мироздания, развращающее сознание до состояния мерзотного порождения тьмы и хаоса… Нечто смутно знакомое вновь ощутилось в тьме, от него исходящей. Рядом, прямо на крыльце, обнаружилось облезлое жестяное ведро, наполненное водой для мытья пола. Аякс потянул Арсентия за волосы, и когда тот вновь попытался приподняться, пихнул его лицом в воду. Отчаянно задëргавшись всем телом, Деревянников предпринял последнюю попытку встать, но Аякс, крепко удерживая его голову под водой, только прорычал: — Сдохни, ничтожество. Перед глазами всё померкло. Арсентий ощутил, как его кровь растекается по воде и как лëгкие больно сжимаются от нехватки воздуха. Перед глазами была лишь непроглядная тьма чëртового ведра с водой, и зрение в ней постепенно мутнело, заставляя в конечном итоге зажмуриться, плотно сомкнув веки… Вкус железа на губах. Растущее давление в лëгких. Кажется, будто они прямо сейчас взорвутся. Предчувствие неизбежной, чудовищно глупой смерти и страх, сковывающий мышцы. Привкус железа становится отчëтливее. Сердце в тщетной попытке спасти тощее тельце колотится, грозясь пробить рëберную клетку. Сознание медленно начинает угасать. Перед глазами окончательно темнеет. Верно, это и есть смерть? — Вот они, Николай Фёдорович!.. Вот же, я сам видел, как Деревянников вышел, а Аякс следом за ним, — запредельно, словно из-за толщи земли, гудит внезапно чей-то перепуганный басовитый голос, и тут же, следом за ним, доносится сполохом гнева рык офицера Аресьева: — Немедленно прекратите балаган! Неведомая сила тянет Аякса назад, а тот, рыча и упираясь, как упрямый щенок, не пускает добычу из цепких лап. На секунду глотнув свежего воздуха, Арсентий милостью своего мучителя вновь оказывается лицом в воде. Перед глазами цветной рябью пляшут разномастные круги, формой изредка более делающиеся похожими на эллипсы, которые учили его чертить на вводных занятиях по механографике, и он ощущает, как вместе с кровью из его тела по струйке вытекает жизнь… В голове что-то взрывается. Рот и нос полнятся водой. Он не чувствует ногтей и подушечек пальцев, но знает наверняка: он ободрал их о доски, пытаясь спасти свою жизнь. Невыносимо, смертельно хочется спать. Голоса вокруг делаются громче, но слова теперь неразличимо бурлят в мозгу, тщетно пытаясь прорваться к его сознанию. Проклятый, омерзительно тёплый привкус железа разъедает остатки разума. Душа погружается в непроглядную тьму, и тело следует за нею. Абхава. За пределами сознания слышатся громогласный рёв, матерная ругань и отдалённые крики. Тьма время от времени перемежается краткими вспышками света: проржавевшее дно ведра, клочок сизого неба, которое почему-то укрылось за тучами, рука Аресьева, покрытая чёрными волосами и нечто громадное, гигантское настолько, что один силуэт его заслоняет весь горизонт, запредельно равнодушное и бесчеловечно жестокое… Сильно пахнет кислым, чем-то непереносимо ржавым, сталью и тленом, вечным и неживым. Сквозь полузабытье вырывается ощущение, будто кто-то с силой пропихивает ему два пальца в глотку. Поток воды стремительно извергается вместе с рвотными массами. Света делается больше, однако сознание всё ещё пляшет на периферии небытия. Кто-то бережно подымает его на руки, словно он ничего не весит, и уносит, как маленького ребёнка, закутав в нечто тёплое и ворсистое. Их путь следует куда-то вверх, где слышно равномерное биение своего сердца, отчётливо и ясно до отвращения. Яркий свет, непонятно откуда взявшийся — словно его внесли в погребец солнца, — тёплые руки и осторожное, почти нежное касание его щеки. Жаркая, хорошая, спокойная нега. Перед глазами вновь темнеет, однако дышать уже легче и вода не полнит рот и ноздри. Опять неясные видения: бесконечный полёт в пространстве и темнота, но на сей раз нежная и спокойная, как сияние полярной звезды на синем бархате небес… Сон обнимает измождённое сознание, уводя его за грани царствия Морфея. Установив керосиновую лампу на прикроватной тумбе так, чтобы она не светила на лицо задремавшего наконец Деревянникова, офицер Аресьев тяжело вздохнул и вышел из тихой пыльной комнатушки, служившей ему личной спальней. Возвращать Арсентия в его с Болотниковым и Аяксом комнату было опасно: мальчишка, вылезший из бездны несколько месяцев назад, сегодня снова впал в неконтролируемую ярость и до сих пор не успокоился, грозясь добить несчастного соседа, как только сможет до него добраться. В лазарете же в связи с обострением инфлюэнцы свободные койки кончились, и оттого в качестве экстренного укрытия была выбрана собственная спальня, находящаяся в дальнем строении кадетского корпуса… Вообще, Аякс этот, учинивший сегодня безобразную драку, личностью был совершенно странной и пониманию Николая, видевшего в своей жизни разного рода безумцев, не поддающейся. Он был чудовищно жесток, обладал невероятной наглостью и самомнением, достойным графского наследника. Однако туп он не был: четырнадцатилетний поганец умудрялся располагать к себе нужных ему людей, с лисьей хитростью проникая в их потаённые закрома разума и точно определяя, что нужно сказать или сделать, чтобы понравится. Казалось, что он не менее тридцати лет проработал в тайной полиции и наизусть выучил все техники манипуляции, и оттого ещё более удивителен был его щенячий возраст. Бездна сотворила с ним нечто, находящееся за пределами человеческого понимания. Доселе Николай не замечал за ним ничего сверхъестественного, помимо его потрясающего умения втираться в доверие, однако сегодня, выскочив на заднее крыльцо вместе с перепуганным второкурсником Алексеем Хмельницким, он увидел вместо щекастого деревенского парня бледное мускулистое существо с горящими мутно-голубыми глазами. Огромных усилий ему стоило вырвать из хватки этого создания тощее тело Деревянникова, ещё больших — успокоить разъярённую тварь из глубин бездны. Пара ударов сапогом в морду, впрочем, сработали на «ура»: Аякс, издав невнятный стонущий звук, обмяк и потерял сознание, возвратившись в человеческий облик. По видимости, долго находиться в обличии порождения бездны он не мог. Его уволокли сбежавшиеся на шум унтерофицеры, а Николай занялся несчастным Арсентием, о котором в суматохе вокруг нового облика мальчишки из бездны и вовсе позабыли. То не было удивительно: Аресьев и сам не думал бы об этом рыжем болване во всём этом содоме, если бы лично не вырывал его тело из рук у взбесившегося Аякса. Брюки до сих пор разили блевотиной, но Николай вовсе не злился на кадета за испорченную вещь: куда более его волновала сохранность его здоровья и психики. При всей своей неустойчивости и вспыльчивости Арсентий рисовался ценным кадром. Он был педантичен, строго следовал внутреннему распорядку и обладал хорошим глазомером, а потому мог бы стать хорошим стрелком… Подойдя к окну, Николай закурил папиросу, глядя в ночное небо. Он не желал себе в этом признаваться, однако бледное тонкое лицо этого мальчишки, преданного от рождения собственной матерью, всколыхнуло в его сердце давно забытую жалость. Не то липкое брезгливое ощущение, испытываемое им к нищим у храмов Её Величества, а истинную жалость, какую ощущают к собственным детям или близким родственникам… Этот тощий подросток с вздёрнутым острым носом, торчащими скулами и узкими голубыми глазами, высокий не по годам и обладающий на редкость глупым взглядом, напоминал ему о сестре, и оттого Николай всякий раз невольно хмурился, видя его бледное лицо в толпе идущих на тренировку кадетов. Он не желал воскрешать воспоминания о ней в разуме, однако сердце всякий раз сжималось в груди, стоило ему на минуту забыться и подумать о ней, как о живой… С того момента, как тело её отправилось на вечный покой во взорванную динамитом среди вечной мерзлоты могилу, всё в жизни его опрокинулось с ног на голову. Николай никогда не имел близких отношений: так, в юношестве он полностью был погружён в учёбу, после окончания кадетского корпуса был занят службой, выбивая долги вместе с зубами из пастей купцов и банкиров, а после смерти сестры с пьяных глаз устроил дуэль с бывшим товарищем и за нарушение устава отправлен был, как нежелательный элемент, на устранение беспорядков в огненном чреве Натлана, где жизнь его почти сгорела, но не выгорела до конца… Тридцать дней осады цитадели. Головы на кольях, вывороченные внутренности и первобытный страх в глазах взрослых мужчин, жмущихся друг к другу, как дворняги в мороз. Застывший в горячем воздухе отвратительный смрад гнилья и блевотины. Плен. Огненное жало скорпиона на груди под монотонные завывания шаманов. Сто ударов бичом по спине. Заслужил ли? Он выстоял, однако все шансы на личную жизнь и благополучную службу сгорели в неуëмном пламени Натлана. Вернувшись на родину, он продал опустевший семейный дом и пошёл преподавать в кадетский корпус, не имея иного способа заработать на жизнь. Временами он уходил на цвинтарь и подолгу сидел над могилами родителей и сестры с бутылкой дешёвой волки, наблюдая за медленным бегом облаков по сизому небу и заливая пустоту внутри спиртом. Его никто никогда не любил, кроме членов его семьи, да и в любви, по правде, он не нуждался. Сердце его давно зачерствело, а душа не была расположена к привязанностям. Он не хотел доверять свои чувства чужим людям, и оттого спокойно жил без друзей, но в груди всё же изредка щемило, когда он вспоминал, с каким трепетом писала ему сестра, являвшаяся ему единственным близким человеком в вечной беспощадной зиме их родины. Никогда не смог бы он забыть этих букв, выведенных на бумаге с детским усердием и даже на смертном одре он помнил бы, как пахли цветочные чернила, которыми были написаны эти строки… В Арсентии он видел смутно напоминающую Анну тень, и оттого сердце его, обыкновенно чëрствое, всякий раз больно ударялось об рëбра, когда он видел его веснушчатое лицо. Николай понимал, что проявляет слабость, однако ничего не мог с собой поделать, и потому лишь зло отводил взгляд, стараясь не натыкаться на эти льдисто-голубые прозрачные глаза. Он не мог допустить, чтобы ещё одна невинная жизнь оборвалась так рано. Пусть груб и глуповат был этот мальчишка, но слишком сильно он напоминал Николаю сестру, и оттого он, не имея возможности ничего с собой поделать, смотрел на него с оттенком отцовской заботы. «Нельзя привязываться», — подумал он, стряхивая пепел, — «Многих из них я переживу, и вполне возможно, что этого идиота убьют первым. Он будущий застрельщик, а не кисейная барышня, чтобы мне с ним возиться… » Но боль в груди всё же дала о себе знать, стоило мыслям коснуться возможной смерти Арсентия. Николай поджал губы, вздохнул и потупил взгляд. Он ничего не смог бы поделать, даже если бы у него были все силы мира. Его задача состояла в том, чтобы выпускать на фронт новых застрельщиков, а не беспокоиться об их судьбах. Если бы он вдруг проявил симпатию хоть к одному из кадетов, его профессиональную пригодность поставили бы под сомнение. Николай должен был быть равнодушным и холодным преподавателем, а не нянькой, и оттого он никогда в жизни не изложил бы свои переживания ни товарищам, ни, убереги Царица, кадетам. Пускай они остаются вихрем боли в голове, но никогда не будут звучать на устах. Когда подойдёт время, ему останется лишь слушать затухающий ритм марша и долго смотреть вслед колонне застрельщиков, пока силуэты их наконец не обратятся в точки на горизонте. Из замёрзших побегов весной прорастут новые. Их жертва не будет напрасна, когда человечество одержит победу над богами. Пусть они идут на смерть, пусть их молодые тела сгниют на чужбине: если такова цена благополучия, то так тому и быть. Они умрут на чужой земле, и лишь по немногим из них кто-то станет лить слëзы. Они — дети вечного холода. Никто из людей и не вспомнит их имён через год после кончины. Но родина их не забудет.