перед рассветом

Господин наместник делает едва заметный жест — огромное одолжение варвару, не способному запомнить простейшие правила приличия. Ян благодарен. Действительно. И за упрощённую процедуру, и за эти подсказки, и за сам факт происходящего, потому что… Он опускается на колени перед господином Мирдрихом и кланяется так низко, что лицом чувствует тепло пола. Первая часть — благодарность великому Солнцу и его пламени за милосердие и жизнь. …иначе никого из них здесь не было бы. Ни членов внутреннего совета, ни жриц, ни наложниц, ни толпы придворных, прислуги, селян и горожан… Со вторым поклоном он возносит хвалу тьме, холоду и льду за память и науку о конечности бренной жизни. О том, как страшно безвременье пустоты и как бессильны люди, оставшиеся без милости Дарующего. …ни их, крохотной горстки не отходящих друг от друга чужаков. Когда-то они встречались на больших празднествах и Совете Четырёх, спорили и смеялись, а теперь подойди — и не узнаешь лиц. Будто прошли столетия, а… Третий поклон — императору, вместилищу Пламени Его, единому в тысяче лиц, зрящему, не ведающему преград. Господин наместник приложил немало сил, чтобы во время церемонии не было утеряно ни одно слово. …не два с небольшим года войны. Она выжгла в них желание жить. Способность надеяться. Причины продолжать сражаться, потому что император, вместилище Пламени Его… Ян поднимается, чтобы минуту спустя снова встать на колени. Время клятвы верности. …отнял у них всех самое дорогое. Он не имеет права оглядываться и задыхается от ужаса, когда наместник смотрит ему за спину. Не сбивается только чудом и только потому, что вызубрил текст до автоматизма, проговаривая его перед сном и просыпаясь от кошмаров о нём же. Он говорит и говорит бесконечные фразы, удерживая на самом краю сознания… — Казнить, — велит наместник, когда Ян заканчивает. Не подаёт знака подняться, продолжая смотреть на что-то позади нового вассала Его. — После окончания. А ты, — переводит он взгляд на Яна минуту спустя, нехотя прервав размышления, — встань. Следом за Яном поднимаются и остальные. Наблюдают, как их прежний господин ставит подпись на договоре, провозглашающем мир между единственным уцелевшим Домом и новыми хозяевами этих земель. Кто-то плачет, зажимая ладонью рот, кто-то — выдыхает с облегчением. Кто-то — смотрит, не отрываясь, на обугленный след ладонь, опалившей бумагу там, где должна стоять подпись императора. Ян медлит, прежде чем обернуться. Его обжигают сотни глаз, на него давят эмоции, свивающиеся в волны удушья из презрения, благодарности и страха, но он ищет лишь одного человека. …нет. Нет, конечно. Фабиуса здесь нет и быть не может. Ни один телепат или ясновидец Ясеня уже никогда не войдёт в этот зал, они единственные не приносят присягу — и за это Ян боролся до самого последнего ученика-прорицателя. Никто и никогда, твердил он, ни при каких условиях и угрозах, иначе… да ничего иначе, но он умоляет о снисхождении, потому что все эти люди — под его защитой. Хватит его одного, пусть они останутся и никогда больше не услышат… Дерево под ногами драили десятки раз. Перекрасили, вновь залакировали. Отмыли стены, перетянули мебель. Почти не оставили следов, напоминающих о бойне. Но маги Ясеня зажимали уши ещё до приближения к этим залам, тщетно пытаясь заглушить сонм безумных воплей. Сам Ян научился с этим жить. Он слабее большинства из них. Для него это — просто фоновый шёпот. …криков умирающих, попавших под колдовство, искажающее то ли пространство, то ли само время. Теперь и не спросить, что делать с этими чарами. Только надеяться, что вой, множимый стократно, — лишь отголоски прошлого. Ян произносит очередную заготовленную речь, игнорируя всех своих подданных. Его взгляд устремлён на Шадис Альба-Мархатта, уже взятую под стражу. Сердце колотится от отвратительно стыдного счастья: "Она. Не Фабиус". Когда он заканчивает, повисает тишина. Среди его подданных нет тех, кто захлопал или закричал, поздравляя, а из детей солнечного пламени большинству безразлично. Ян благодарит господина наместника за великую милость, тот — подаёт знак, что можно уходить. — Ведьму повесить, — говорит наместник, когда Ян почти доходит до остатков своего совета. — И не снимать в назидание остальным. Не выдержав, Альба-Мархатта давится хохотом. Ян чувствует всем телом, как гадливость и безразличие собравшихся сменяется страхом — одним толчком, как песок, накрытый приливной волной и илом. Он смотрит в лицо тисовой ведьмы и вновь чувствует укол стыда. Если бы сюда привели Фабиуса, он бы тоже не склонился и остался стоять. Несмотря на боль и умоляющего о подписании мира повелителя. Несмотря на приказ не привлекать внимания. У Фабиуса Ли Атеры свои представления о гордости, и, при всём своём уме, он никогда не даст Альба-Мархатта выглядеть лучше, чем он. Казнили бы их тоже вдвоём, только Шадис вернётся через несколько дней, а Фаб — нет. Ян идёт сквозь толпу придворных, расступившихся так, будто он чумной. Между ними и им — ряд чужеземной стражи: наместник не хочет, чтобы "господина Яна" разорвали свои же. В зале тесно и жарко, хор из дыхания и всхлипов почти заглушает тот, другой, и до огромных дверей остаются считанные шаги. — …ония? Как наиграетесь — повесьте рядом. И Ян оборачивается, сталкивается взглядами с Шадис и замирает. Его подталкивают, больше недоумевая, чем злясь, но недостаточно сильно, чтобы сдвинуть с места. Вместе с ним замирает и вся процессия, стража переглядывается — а Ян видит лишь, как издевательская гримаса на лице ведьмы дома Тиса сменяется ужасом. “Хтония”. Ему не почудилось. Придерживая бело-серую накидку, Ян разворачивается уже всем корпусом. Теперь ему приходится расталкивать членов совета и магов, чтобы вернуться; кто-то хватает его за рукав, что-то бормочет на ухо, но Ян не слушает. Наместник замечает его на полпути и с удивлением наблюдает, чуть приподняв расписанную орнаментом ладонь. — Сиятельный господин! Его не трогают, дожидаясь приказа, а наместник медлит. В висках гудит, слова чужого языка путаются, но времени нет, и Ян выдыхает неровные, корявые фразы, вызывающие у новых господ смешки. Наместник, однако, слушает. — В волнениях мы забыли ещё одно важное имя, — торопливо говорит Ян, сбиваясь на возмутительные просторечия, — сиятельный господин, это моя вина, позволь исправить её. — Твоя вина — лишние проблемы, — отрезает было наместник, но владыка Ясеня падает на колени быстрее, чем тот успевает договорить. Глубокий поклон — и слова благодарности Солнцу, которые он уже не может оборвать, сменяющиеся хвалой вечному холоду и вместилищу воли стихий. Это — вершина наглости, но дикарь-древопоклонник не делает ни единой ошибки, за которую его можно наказать, а весь этот фарс — прекратить, и сбивается лишь на импровизированной мольбе, которая, впрочем, не является частью церемонии. Наместник оглядывает зал. Когда Ян шепчет слова клятвы верности, присутствующие опускаются на колени — как и в первый раз. Теперь — все без исключения. Он может отдать приказ, и всё это кончится, но… Сквозь полуопущенные ресницы он наблюдает, как Ян Дей Тефра в самом конце длинного списка нетвёрдо пишет “Авелина Хтония, Чёрная Мадам”.

***

В хибару, отданную солдатам, они заходят вдвоём, и Фабиус с порога шипит ругательства столь грязные, что Ян понимает: всё действительно плохо. К их появлению здесь не осталось ни одного отдыхающего, но в воздухе ещё висит мешанина из гари, крови и пота. Мадам они находят на лежанке за печью. Ян только успевает подумать, что они опоздали, как его друг и советник уже стягивает с себя куртку и верхнюю рубашку. Желтоватая ткань кажется грязно-серой по соседству с неестественной белой кожей. Ян помогает Фабиусу завернуть женщину и придерживает её голову, пока они идут к повозке. Вопреки желанию он смотрит на недовольную солдатню и не понимает. Сам он никогда бы не смог прикоснуться к госпоже Хтонии, даже окажись она последней женщиной на земле. Даже будь она не против. Для него то, что сделали эти люди, отдаёт чем-то особенно гадливым. Пока они едут, Фабиус держит Мадам на руках и смотрит волком на предложение отдохнуть. К концу пути он едва шевелится и ругается уже шёпотом, когда слуги забирают драгоценную ношу из занемевших рук. — Я мог и сам, — ворчит он немного погодя, в доказательство заставив оступиться одного из шатающихся поблизости чужеземцев. Ян хватает его, затаскивает за ближайший угол, бьёт по щеке и обнимает, неосторожно царапает нагую спину. Фабиус молча ждёт, когда ему позволят отойти, и сам не понимает, отчего глаза вдруг на мокром месте. — Я убью их всех, — обещает он, а Ян гладит его по вихрастой чернявой макушке, как маленького. Не даёт вывернуться и посмотреть, когда мимо проходит патруль, и держит, пока смешливые чужаки не отойдут достаточно далеко. — Мы и так потеряли слишком многих, — шепчет Ян, разжимая руки. — Мы остались одни, но сегодня мы вытащили Мадам, и это хорошо. Она выживет, она сильная. Возможно, мы отыщем кого-то ещё. Не дадим перемолоть в прах. Спрячем. Слышишь меня? Фабиус отвечает с заминкой: ему трудно отвести взгляд от своих рук и одежды Яна, покрытых чёрными в сумерках разводами. — И тогда, — обещает Ян тем же тихим голосом, — мы убьём их всех.

***

У наместника слишком много дел и слишком мало времени, чтобы тратить его в таком захолустье. Он уезжает, забрав с собой свиту и половину солдат. Господин Мирдрих, оставленный им в покорённых северных землях, навещает почётного пленника на второй день, больше из интереса, чем какой-то надобности. Господин дома Ясеня оказывается там же, где и большинство его “гостей”: у постели лежащей в беспамятстве ведьмы. Альба-Мархатта, уже вернувшаяся из небытия, глядит бешеной псиной, кем-то и невесть как посаженной на цепь. По другую сторону, за спиной господина, такой же хищной бестией замер Ли Атера. Дама из Рябинового дома вместе с ученицами готовит лечебные варева, старик-некромант тихо забился в угол. В комнате много посторонних: маги из свиты, дамы господина Яна, их воины. Не обращая внимания на настороженную тишину, Мирдрих первые минуты разглядывает нечеловечески красивую женщину, укутанную одеялами; каким-то мистическим чувством он знает, что все эти люди разорвут его на части, попытайся он приблизиться. Это забавно. Невероятно забавно. Ведь господин Мирдрих совершенно не знает, как ему быть с этим зверинцем.