В тиши лесной, во глубине земной

«…Голодно, холодно. Страшно. Поле застелено снегом. Где-то на его краю виднеется лес. Серый, деревья которого сливаются в единое тёмное пятно. Видать, тут только лиственник и найдешь. Ну хоть дрова для костра будет где взять. Тут и там из-под белого покрова торчат серые ветки каких-то кустарников и прочей мелочи. Где-то проглядываются проталинки с серо-жёлтой жухлой прошлогодней травой. Может, местные протоптали, пока ходили к реке за водой. Странное чувство у меня возникает, когда пробегаю взглядом по заснеженной бесконечности. Ощущение, что кто-то расставил свои длинные, тонкие, непропорциональные пальцы, притворяясь элементом местного пейзажа. Что-то такое, чувствующееся инстинктивно. Это страшнее человека: когда ты борешься с конкретным человеком или животным, ты знаешь, чего от него ожидать. А Это — не то, неизвестное. Нечто хорошо забытое, но именно потому, что когда-то Это знали твои предки, сейчас тебе до одури страшно. Это пытается заманить тебя в капкан, затащить в своё смердящее логово к прочим жертвам, чтобы мучить медленно и со вкусом, упиваясь своей властью над тобой, твоими страданиями, твоей полумёртвой, замёрзшей плотью, слушать постепенно гаснущие в агонии смерти стоны. А наигравшись — отбросить кусок мяса, бывшего твоим телом, ныне же — просто кровавые ошмётки в кучу таких же сдавшихся, измученных, покалеченных. Мёртвых. Надо прекращать с этим. Чем больше думаешь, тем больше боишься, а значит, и шансов встретить эту… жуть.» Низенький мужчина в фуфайке стоял рядом с углом деревянного сруба. Он снова взглянул на лес, стоящий с другой стороны поля. Преодолев беспокойство, быть может, небезосновательное, глубоко вздохнув, заставил себя оторвать взгляд от горизонта, почти полностью перекрытого неровной линией леса. Внезапно слева раздался скрип снега. Мужчина, уже достав винтовку, тщательно прислушивался к шагам, но через пару секунд из-за угла послышалось радостное приветствие. К нему подошел молодой солдат с покрасневшими от мороза щеками и широкой улыбкой, сменил его на карауле. Мужчина поздоровался с ним и, пока тот говорил, убрал оружие за спину. — В казарме растопили печь, да ещё и обед выдали. Сейчас в карты режутся, — поделился парень причиной своей радости. — Правда, меня как проигравшего отправили на караул за место Сашки. Я, кстати, Вася Зарублев — с минутной грустью вздохнул солдатик, но тут же продолжил свою речь — Да он прям как будто с ними родился! Его и майор-то едва смог обыграть, — продолжал делиться новостями парень. — Слушайте, товарищ старший лейтенант, а можно я у вас цигареточку стрельну? — неловко улыбнулся солдат, — Махнул всю махорку на швей набор, а новой так и не получил пока что… Мужчина молча кивнул и, достав из-за пазухи кисет, отдал парню пару самокруток. Тот поблагодарил и тут же прикурил. Лицо его приняло выражение чуть ли не высшей степени удовольствия, и он даже практически улыбнулся, но тут же зашелся кашлем. — Человеческое вам спасибо, — сквозь череду попыток вдохнуть и окончательно откашляться старался договорить парень. — Звиняйте уж, что задержал вас, идите скорее в казарму, не то кормёжка закончится — отменные у них вышли сегодня щи. Распрощавшись, мужчина поспешил в сторону скопления солдатских домишек. В одном из домов, пустовавших до прихода их роты, организовали кухню. Дело то было нехитрое — разместиться, а уж дров для огня наколоть — так вообще запросто. В первый день стоянки целая очередь желающих выстроилась, думали, что добавку цапнуть получится. Да только Мартонович осадил их быстро — всё как обычно, строго по норме и никакие уговоры не помогут. И вот, легок на помине, он стоял на крыльце обветшалой избы. Не понятно, как дом пользовали ранее, но внутри было просторно, поэтому назначили столовой. Изредка стряхиваемый пепел, слегка подрагивая, ложился серыми веснушками на абсолютно белом ровном лице снега. Константин Мартонович, докурив, в знак приветствия кивнул лейтенанту. Окурок самокрутки спикировал в сугроб, оставив на месте своего падения неглубокую норку. — Вовремя вы — ещё минут десять и мало на что рассчитывать могли бы. Я вам отставил немного. — прохрипел повар. Мартонович был мужчиной средних или, как некоторые осмеливались выражаться, преклонных лет. Загорелое и красное лицо придавало ему вид деревенского не особо образованного мужика. Он не был высоким и плечистым, но стоило ему, прихрамывая, подойти к группе солдат, как те, независимо от ранее происходившего за столом, будь то жаркий спор, граничащий с дракой, или практически угасший разговор, приглашали его и предлагали закурить или угощали кто чем. Его уважали как человека мудрого и опытного, пусть он был не из командования и, по сути, был таким же как они. Мартонович по уставу призыву не подлежал, но пошел добровольцем. Не особо распространялся, почему так рвался на фронт, но вскользь сказал, что у него личные счеты с врагами — было ясно, что это дело сугубо личное, поэтому никто и не допытывался. — Угощайтесь, пожалуйста, товарищ. Сегодня борщ наваристый получился — майор консервы со своего пайка отдал, сказал на них варить. — Мартонович поставил перед лейтенантом тарелку горячего, аппетитно пахнущего борща. На самом краю тарелки скромно уместились два куска черного хлеба. Помимо лейтенанта в столовой оставалась одна компания, неспешно ведущая диалог. Кто-то позвал лейтенанта присесть к остальным, и, не видя причин отказывать, лейтенант пересел за общий стол. Диалог немного оживился, пока лейтенанта расспрашивали о делах насущных, но снова затих, когда повседневные темы закончились. Только двое человек, сидевших на противоположном от лейтенанта краю стола всё еще говорили. — Нечто окромя Полоноева кто-то пропал? — Да не пропал он, в госпитале сейчас валяется. А так да, вроде после перехода кого-то не досчитались, — солдат попытался пригладить волосы, но только еще больше их растрепал. — Точно только майор скажет, ибо у него и списки, и отчеты. — щуплый сгорбившийся молодой парень негромко отвечал своему чуть приблизившемуся собеседнику. Заметив, что общий разговор за столом утих, он воровато глянул на товарищей, всем своим видом выражая вопрос: «Что же вы смотрите на меня? Я ничего не крал, доказательств у вас нет, а если наговорил чего, так только правду и ничего окромя её!». Взгляд его уперся в недавно подсевшего лейтенанта. На секунду солдат ощетинился, словно принимая мужчину за врага и виновника молчания, но тут же принял прежнее невыразительное и трусливое положение. — Что же вы Прошку так смущаете. Он ещё молодой, пугливый, а вы уж так наседаете — слегка шутливым тоном обратился к остальным собеседник парня. Его водянисто серые глаза обвели сидевших. Легкая шутливость все еще оставалась на его лице, хотя казалась некстати. На одну секунду лейтенанту показалось, что тот, более старший, копия молодого парня, с где-то обострившимися, где-то смягчившимися чертами. Только цвет волос сильно отличал их. В отличии от собеседника, у парня были светло русые волосы, не желавшие ровно ложиться, как бы тот их не приглаживал. Но впечатление быстро ушло, не оставив после себя и тени, ибо на лице взрослого мужчины не было ни намёка на тяготы жизни: пухлые, малость румяные щеки, нос с небольшой горбинкой и густые темные брови. После этой небольшой заминки кто-то неловко пошутил, и даже такая шутка нашла своё признание у публики. Так понемногу неловкость ушла, оставив людей в обществе приятных собеседников. После обеда мужчина решил уйти в общую казарму — самое тёплое место в округе. То было самое большое здание из тех, в которых располагались солдаты. В обычно холодном, но сейчас хорошо протопленном помещении кто-то играл в карты, кто-то смотрел и пытался угадать, кто победит, а некоторые «умники» подсказывали, как и чем надо ходить. Играющие разобрались в несколько отдельных группок. В центре помещения была самая большая группа парней. Солдаты постоянно удивленно вскрикивали, смеялись, шутили и делали ставки, кто выиграет. На вопрос мужчины, кто играет, какой-то юноша объяснил, что играют майор и Сашка. Солдаты, не без участия самого майора, сдвинув столы и некоторые табуреты или стулья, организовали турнир, по итогам которого оба вышли в финал. Единственная проблема в том, что договорились играть до разрыва в две победы, да только вот никак не закончат — поочерёдно друг друга в дураках оставляют. Мужчина, не имея особого желания играть самому или смотреть за чужой игрой, отошел к стене наблюдать, присоединившись к небольшому обществу также не заинтересованных в «светском» мероприятии. Кивнув ему в знак приветствия, они продолжили молча курить, стоя в углу помещения, и иногда лениво переводили взгляд на игроков, эмоционально реагирующих на то или иное изменение в игре. Вдруг толпа, окружавшая стол, словно взорвалась. Некоторые от радости начали улюлюкать и обниматься, требовать свою долю от ставок; остальные же чуть ли не стонали. Веселящиеся начали пытаться пожать руку или просто высказать своё восхищение немолодому мужчине на вид лет тридцати или тридцати пяти. Он же всё ещё сидел за столом и, сдержанно улыбаясь, говорил со своим оппонентом, но из-за стоящего вокруг шума не было слышно ни его слов, ни того, что ему отвечал молодой парень, сидящий напротив. Парнишка неловко улыбался, но было видно, что он раздосадован своим поражением. Судя по погонам его соперника, он играл как раз с майором. А значит, это и был тот самый Сашка, отправивший проигравшего ему парня в караул за место себя. — Товарищ майор, вас Центр вызывает, — наспех отдавая честь, сообщил связист, неожиданно вбегая в помещение. В комнате повисла тишина — даже с головой вовлеченные в игру отвлеклись от своих партий. Если вызывает центр, то точно что-то будет. Что — неизвестно, но, как показывает практика, тихих деньков это точно не принесёт. Майор привстал, похлопал Сашку по плечу, явно пытаясь подбодрить, и пошел за связистом. Все постепенно начали разбредаться по койкам. Некоторые взялись чистить оружие или проверять снаряжение, ибо никогда не знаешь, что может понадобиться и в бою, и в быту. Несколько компашек всё ещё продолжали играть, но где-то через полчаса тоже разбрелись кто куда. Сашка же, поиграв с парой желающих, не особо вникая в игру, и легко разнеся их в пух и прах, вышел на улицу. Мужчина, скурив самокрутку, решил последовать примеру предусмотрительных товарищей. Выйдя из угла, он вытащил из вещмешка шомпол и пуховку. Взяв винтовку, принесенную с дежурства, он, подсев за стол, стоявший поближе к одной из буржуек, начал чистить винтовку. Стыдно не ухаживать за оружием, что так безукоризненно и ответственно служит своему хозяину. Да только не всегда эта «верная подруга» может помочь. Вернее, не со всем. Старшина тяжело вздохнул. Тяготящие мысли, как и неприятно давящая серость и неизвестность леса, холод и отсутствие ясности мыслей всё никак не отпускали его. «Вчера метель была. Майор надеялся, что она не станет бурей, и, к счастью, обошлось. На посту стоял Понолоев. Замёрз сильно, хорошо хоть не насмерть: в госпитале говорят, что через неделю-другую будет на ногах… Да только будет ли он ходить вообще… Те, кто его относил, говорили, что ног-то у него и нет ужо более — словно обглодали до костей. А не помер он сразу же только потому, что отморозил их еще до того. Ничего вразумительно сказать не мог, только бился, словно в припадке, шугался ото всех, никого к себе подпускать не хотел, едва позволил себя на носилки положить. А уж в госпитале…» Мужчина глянул на койку, что стояла третьей справа от входа. С сегодняшнего дня она пустовала. Её хозяина можно было уже и ее рассчитывать увидеть. «Совсем немного до казармы не дошел… К черту. Завтра вылазка в ближайшую деревню за провиантом. Может быть, партизан наберём. Хотя, с учётом последних донесений разведки и указов верхов, нужно уже начинать окопы копать и засады расставлять…» В хибарку вернулся связист — Майор срочно созывает к себе всех офицеров.