Рандеву

При первом взгляде на путешественника Дориан понял — он его ненавидит. Ненавидит до жути, до холодной ярости, до сжатых кулаков и побелевших костяшек пальцев. Итэр стоял внизу и мило беседовал с Альбедо, совсем не подозревая, что одним своим видом вызвал у кого-то целую бурю чувств. Что-то в легком наклоне головы, покачивающейся от каждого движения золотой косе, изящной походке будоражило искусственную кровь. Дориан постоянно наблюдал за ними из тени, с высоких гор, из-за заснеженных пустот. Стоял на одном месте, словно был изо льда, и бледное, мраморное лицо не выражало ни единой эмоции. Лишь бирюзовые глаза следили за каждым движением Ит… Альбедо. Да, он следил за Альбедо. Хотел знать врага в лицо, изучить до мелочей, а после — уничтожить и занять его место. Он не сводил глаз с путешественника только потому, что тот был угрозой, требовавшей такого же уничтожения. Алхимик сильно подставил его, когда сообщил их маленький общий секрет. Но позже, возвращаясь вглубь заснеженной пещеры, Дориан не мог найти себе места. Он метался из угла в угол, задыхаясь от слишком живых чувств, и сносил на своем пути те немногие вещи, которые смог найти, чтобы обставить эту пародию на человеческое жилье. Старый стул, стол со сломанной ножкой, худой матрас с грязными тряпками, побитая посуда. Смешно, но именно этот мусор заставлял его чувствовать себя хоть сколько-нибудь живым. Человечным. Пока у Альбедо было все, у Дориана не было ничего — ни работы, ни друзей, ни увлечений, ни коллег. Ни путешественника. Признай, ты ведь испытываешь далеко не ненависть. Дориан чувствовал отвращение к этому голосу. Но его владелец был единственным живым существом, кто составлял ему компанию. Ну, не совсем живым. Половину пещеры занимал огромный череп вытянутой формы. Драконий. Его кости давно пожелтели от времени, но еще сохранили свою крепость. Когда-то мама очень хотела, чтобы Дориан и этот дракон стали одним существом. Безусловно, он лукавил, но эта формулировка нравилась ему больше, чем «скормила собственное создание монстру». — Ты не прав. Я действительно его ненавижу, — процедил Дориан. Его бесил легкий заливистый смех, золотые глаза, солнечные пряди с запутавшимися снежинками. Как скажешь. Голос, полный ядовитого неверия и сарказма. Может, ты ненавидишь не его самого, а те чувства, которые он заставляет тебя испытывать. Когда путешественник улыбается для Альбедо, когда готовит ягодный чай для Альбедо, когда произносит мягко, с придыханием, имя «Альбедо» для Альбедо… Дориану самую малость, совсем немножко, почти незаметно обидно, завидно и од… — Замолчи! — крикнул Дориан, желая заткнуть этот голос, шедший словно из самой преисподней, и толкнул стол. Битая посуда упала на каменный пол и разбилась окончательно. *** Дориан любил заниматься оригами. Это увлечение стало его первым и единственным — что-то другое он даже не успел попробовать. В первые дни своей жизни, еще многого не понимая, он вдруг наткнулся на странную книжку, где автор рассказывал, как можно сгибать бумагу, и что из этого получается. Ему понравился журавлик. Он получался так просто и быстро и в то же время таким красивым, что Дориан сделал несколько таких — забавы ради, отчасти от скуки. А еще — потому, что на страницы книги автор добавил одну давнюю легенду о девочке, бумажных журавликах и исполнившемся желании. Если создать десять тысяч таких журавликов, то твое заветное желание обязательно исполнится. Дориан в это, конечно, не верил. Исполнить желание могут сила, власть, деньги, влияние, алхимия. Но все равно почему-то продолжал делать бумажные фигурки и собирать их в большую коробку. У него не было бумаги, но он продолжал складывать журавлей из салфеток, исписанных тетрадных листов, страниц мокрых от снега книг. Однако сегодня он смог украсть из лагеря Альбедо огромную стопку белых листов. До десятитысячного журавлика осталось совсем немного. Погода выдалась ясной, и он позволил себе расслабиться. Обосновавшись в руинах древнего строения, скрывавшего его от ветра, он разложил бумагу на импровизированном каменном столе и сел на лавочку. Первый журавлик получился быстро — пальцы действовали сами собой, на рефлексе сгибая лист в нужных местах. Две минуты — и аккуратная фигурка уже стояла на столе и новорожденно изучала мир. Дориан мог только пообещать журавлику, что он не окажется выкинутым, смятым или от воды растаявшим. Минуты текли быстро, и у первой фигурки появилась семья, друзья, а может — враги. Дориан без устали складывал журавликов и каждого старался сделать особенным, уникальным. В своих усилиях он не заметил чужое присутствие. — Что делаешь? Дориан замер, услышав этот голос. Быстро развернувшись, он увидел путешественника — растрепанные от ветра и снега волосы, удивленный взгляд, легкая нерешительность. Словно Итэр не знал, что ему следует предпринять. Гомункул замер, напрягаясь, но быстро заставил себя избавиться от удивления. Скорее всего, путешественник принял его за Альбедо. А значит… Это отличная возможность, чтобы избавиться от него. — Здравствуй, Итэр. Я не заметил, как ты подошел, — сказал он и чуть улыбнулся, стараясь быть максимально похожим на Альбедо. — Я решил немного сменить обстановку и, кхм, род деятельного искусства, если так можно выразиться. Итэр расслабился, почувствовав себя в безопасности, и подошел к нему ближе, почти вплотную, и гомункул чутко ощутил чужое тепло, так резко контрастировавшее с обычным холодом гор. Наклонившись, путешественник выглянул из-за его плеча, разглядывая журавликов. — Какие красивые, — выдохнул он, с неподдельным восхищением разглядывая фигурки. — У тебя так хорошо получается. А Дориан разглядывал его, словно впервые увидел. Отчасти это было правдой — он впервые видел Итэра так близко, что различал малейшие крапинки золотистых радужек, бледные веснушки на розовых от холода щеках и красную ранку на нижней губе. — Я могу тебя научить, — выдохнул он прежде, чем успел осознать, что именно он говорит. Итэр посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь понять, не шутит ли он. Дориан надеялся, честно надеялся, что путешественник не расслышал, но… — Я бы очень этого хотел. Дориан старался делать все медленно. Пальцы дрожали и не гнулись, бумага поддавалась плохо, пару раз он по неосторожности даже порвал лист. И все из-за пристального взгляда золотых глаз. Итэр так внимательно следил за каждым его движением, что это нервировало и выбивало из колеи. Один журавлик получился у него спустя целую вечность. — Спасибо! Теперь я попробую, — улыбнувшись, сказал Итэр и потянулся за листом бумаги. Чуть ли не с самого начала у него все пошло неправильно. — Ты сгибаешь не там, — заметил Дориан и исправил сложенный лист. На секунду его рука коснулась ладони Итэра, и неловкость ситуации стала еще тяжелее. — Теперь понял. — Путешественник сосредоточенно кивнул и продолжил складывать. Дориан постоянно его поправлял, переделывал, показывал снова и снова, как правильно. От их неудачных попыток выросла горка бумажных снежков. — У тебя так легко получается, — протянул Итэр расстроенно, разглядывая ровный ряд идеальных журавликов. Фигурка в его руке больше напоминала скомканный лист. — Со временем у тебя получится. Нужно лишь больше практики, — пообещал Дориан и, словно невзначай, встал за чужой спиной. Итэр не обратил на это внимание, полностью поглощенный оригами. Он складывал лист за листом, снова и снова, терпя поражение раз за разом. Но не оставляя попыток. Это было забавно. Путешественник лишь тратил свое время впустую. Жалкий. Дориан положил руку на рукоять меча и сжал, готовясь атаковать. Спина Итэра была полностью открытой, а шея — беззащитной. Одно движение — и половина проблем будет решена. Дориан испытывал к нему ненависть. Презрение. Зависть. Глупое создание, наивное и доверчивое, совершенно не понимает, что оказалось в лапах монстра. — Знаешь, Итэр, есть одна легенда, связанная с бумажными журавлями… — заговорил он, успокаивая, убаюкивая чужую бдительность. Путешественник не оборачивался, но слушал его внимательно. С каждым словом он все больше старался сделать бумажного журавлика. Дориан не видел, но в деталях представлял, как Итэр раз за разом делает не то, не так, по-другому, совсем не подозревая, что через секунду его кровь окропит белоснежные фигурки и каменный стол. Сейчас… — Вот! — вдруг воскликнул Итэр и резко обернулся к нему. Его глаза сияли, словно он только что создал невероятное чудо света. Путешественник не заметил блеснувший меч, полностью поглощенный тем, что лежало у него на руках. — У меня получилось. Дориан медленно опустил взгляд. На чужих ладонях сидел журавлик, слегка помятый, непропорциональный, немного перекошенный. Но журавлик, бумажный журавлик, фигурка из бумаги, предмет искусства оригами. Итэр держал в своих руках десятитысячного журавлика. Меч в чужой руке дрогнул, так и не поднявшись. Впоследствии Дориан пытался оправдать себя тем, что путешественник ни разу не назвал его «Альбедо», что вел себя довольно мило, или что, наоборот, коварно притворялся, чтобы его обмануть. Но в голове продолжал звучать далекий голос. Ты не можешь его убить из-за тех чувств, которые он заставляет тебя испытывать. И впервые за долгое время Дориан не мог отрицать очевидное. Хочу больше не быть одиноким.