Если вселенная действительно бесконечна...

— Вторник — день любви, ты знал?       Фраза звучит на грани фола. Даня вбрасывает эту слишком толстую недо-шутку и замолкает, боясь спугнуть повисшую между ним и Егором тишину. Будз в ответ только ведёт бровью, но от экрана компьютера не отклеивается. — Допустим, я приму этот факт, — тянет Егор. — Дальше что? — Я просто подумал… — Лазаренков даже в глаза смотреть боится, и его внимание слишком сосредоточено на рассматривании собственных смешных носков. — Можем с тобой потусить четырнадцатого. Ну, если у тебя нет каких-то особенных планов кадрить девчонок!       Егор снова молчит, но на этот раз отлипает от монитора, поворачивается на стуле и внимательно смотрит Дане прямо в глаза. — Планов нет, — Будз моргает, и снова возвращается к монтажу.       Даня шумно тянет носом воздух и на вдохе тараторит: — Просто я знаю, что ты скоро уедешь в Казахстан, и, типа, это надолго, на месяц вроде, да? Ну и вот, хотел с тобой немного потусить перед отъездом, мне кажется, это хорошая идея, да и вообще когда мы так в последний раз просто сидели и, например, смотрели фильм? Можно кстати у меня устроить киновечер, ну, если ты не против провести вечер именно так…       Будз снова отвлекается, потому что под этот бубнеж спокойно монтировать невозможно. Он смотрит на Даню сверху вниз, подпирает щеку рукой и прерывает монолог друга где-то на середине: — Ты слишком оправдываешься. — А, — Лазаренков чуть краснеет и затыкается.       Будз тарабанит пальцами по глади столешницы, и после небольшой паузы выдаёт: — Можешь сам выбрать фильм. С меня снэки, — Егор чуть приподнимает уголки губ и встает с кресла, потягиваясь и позевывая. — Так, я пойду себе чай заварю. Тебе сделать?       Даня молча кивает. Егор улыбается, проходит мимо Лазаренкова на кухню студии и ерошит ему волосы. А Даня чувствует, как с каждым касанием друга тупеет минимум на десять пунктов IQ.       Наверно, это очень здорово — влюбиться в лучшего друга. Многие из его окружения мечтали найти на просторах необъятной свою родственную душу, с которой можно и дружить, да и многое другое делать при желании. Но Даня считал себя самым несчастными человеком на земле. Его влюблённость точно никак не могла уложиться в гомофобную картину мира его лучшего друга.       Лазаренков перестал заниматься творчеством (если оно не было как-то связано с Егором, конечно) и даже немного подзабил на канал — последнее видео вышло чуть больше месяца назад. Даня хочет, наконец, признаться в своих чувствах, потому что они ужасно его тяготят. И эта неделя так и соблаговолит ему — если Егор на него разозлится, то уже вскоре поедет в Казахстан, его эмоции подсотрутся и они смогут восстановить обломки той дружбы, которую разрушит своим признанием Лазаренков. А если Егор ответит взаимностью… Честно говоря, он ничего так и не придумал — Даня даже не пытался рассмотреть такую возможность, как вероятную. — Как ты любишь, — Будз уже протягивает ему кружку. — Приторная чёрная отрава с лимоном. — Спасибо, — улыбается Даня. Какой же сейчас Егор красивый — растрёпанный, в футболке и штанах Лазаренкова (потому что Егор — дурак, который засиделся на студии до поздна, успел переночевать на местном диване и не принёс с собой сменной одежды) и такой естественный, настоящий в этой домашности и спокойствии. Лазаренков откровенно им любуется, не имея возможности (и желания) оторвать взгляд.       Будз молча садится за монтаж, сербает чаем и почему-то улыбается в экран, хотя ничего даже капли потешного там нет. Даня хмыкает, чешет щëку и отпивает из кружки. Да, это был идеальный чай. Черт, Егор слишком хорошо знал его пищевые привычки. Лазаренков улыбается от уха до уха и утыкается в сценарий, но так и не может выбросить из головы уютного Егора в его одежде. Это было странно, но… это Дане нравилось. Нравилось, что Егор носил частичку чего-то, что принадлежало ему.       Они продолжают сидеть в тишине, пока Егору не звонит отец и что-то громко диктует в «трубу». Будз слушает внимательно, взгляд бегает по комнате и немного задерживается на Дане. Затем он сбрасывает вызов и спешно собирается, кинув что-то Лазаренкову на прощание. Дверь хлопает, и Лазаренков чувствует подкрадывающееся въедливое чувство одиночества и тревожность. Хочет избавиться от него, но ни написание сценария, ни разработка контент-плана совершенно не помогает.       Даня от скуки включает какую-то радиостанцию на компьютере и слышит бодрый, несмотря на столь поздний час, голос радиоведущей: — Привет, дорогие слушатели! Уже шесть вечера, а это значит, что на нашей станции начинается Удачный час! Вы можете присылать нам заявки на песни, которые мы постараемся поставить, а также передавать приветы в любой уголок страны и даже мира! — она искренне посмеивается и зачитывает, похоже, только что пришедшее сообщение: — О, а вот и первый герой! Николай из Москвы передаёт привет своему другу Диме и желает ему вдоволь наесться пряников в Туле… — ведущая чуть хохотнула, а затем продолжила: — И так же просит поставить песню Рика Эстли «Никогда тебя не брошу»! Интересный ретро-выбор на вечер…       Её голос затихает, и из колонок начинает играть слишком знакомая Даниному уху мелодия электро-барабанов и синтезатора. Сначала он злится (как же не злится на самый настоящий «рикролл» в прямом эфире), но затем в его голове что-то щёлкает.       Это же любимая радиостанция Павла Будза, верно? Да, точно. И Егор не попросил его подвести, значит, вернётся домой на машине отца… О, чудесно. Наконец Даня нашёл отличный способ признаться. И даже не придется обливаться перед другом холодным потом и подрагивая, как осиновый лист, выдавливать глупое: «Ты мне нравишься».       Пусть это было ужасно банально и клишировано, но это то, что он хочет сделать.

***

      Егор помогает отцу разгрузить новые тренажёры, которые тот недавно заказал в один из спортзалов. Они быстро затаскивают беговую дорожку, несколько коробок блинов и большое новое зеркало (старое успело разбиться из-за неаккуратно брошенных одним странным перекачанным мужиком гантелей). — Спасибо, Егор, — Павел улыбается и отряхивает ладони. — Степу не стал беспокоить, у него пока первая неделя на новом месте, сейчас отсыпается. — Да всегда пожалуйста! — пожимает плечами Егор. — Я всё понимаю. Они стоят, оперевшись бёдрами о капот машины. Отец вытаскивает из кармана пачку «Бонда» с мятной пробкой, вытаскивает одну сигарету, поджигает быстро, отработанным движением, и зажимает в зубах. Берёт из пачки ещё одну кончиками пальцев и протягивает Егору. Тот качает головой: — Пас, спасибо.       Отец ухмыляется и делает глубокую затяжку. Они стоят так, в абсолютной тишине, слыша только далëкое шуршание шин и трель птиц. Будз тупит взгляд в землю, неосознанно сминая в ладони ткань Даниной футболки. Павел краем глаза замечает это движение, бросает взгляд на сына и застывает. — Это же не твоя футболка?       Кажется, Егор перестаёт дышать на секунду. Чего?..       А затем смотрит вниз и всё понимает. Он, похоже, забыл переодеться и отдать одежду Дане, когда уходил со студии. Да и как Егор сразу не понял, что едет к отцу не в своём — от футболки пахло непривычно. На ней смешался запах кондиционера для белья, чая, и чего-то едва уловимого, но до жути приторного. И… Это Егору нравилось. Господи, что… — Кстати, как там Даня? — совершенно беззлобно спрашивает Павел, но в голосе — толстейший намёк и стёб над сыном. — Да нормально, вроде, — щëки Будза-младшего отчего-то краснеют. Может, потому что на улице неплохо так морозит, а он стоит здесь в лёгкой кожанке и штанах, которые, кстати, тоже не его. — Завтра пойду к нему в гости. — Понятно, — отец снова замолкает и затягивается. Лицо его ничего не выражает, но в глазах горит дьявольский огонёк. Он точно хочет сказать что-то Егору, но он знает, что этот диалог будет похож на минное поле — неверно сказанное слово будет стоить ему доверия сына. Легче молчать. — Ничего такого… — Понятно. Сдался сам. С потрохами. — Просто посидим, посмотрим фильм. Почиллим… — Понял, — только и отвечает Павел. Какой же его сын иногда до глупости невнимателен. — Ну, когда Даня в следующий раз даст тебе что-то поносить, попроси что-то более красивое. А то какая-то серая футболка, и надписи на ней пендосские… — Да иди ты! — Егор становится совсем пунцовым. Молчит какое-то время, а затем добавляет зачем-то: — Тут написано «Свободен, в отношениях, занят борьбой с драконами». — Понятно.       Отец помнит, что Егор не знает английский и точно перевёл это не сам. Но он ничего не говорит, только затягивается в последний раз, кидает бычок в ближайший бак и садится в машину. — Подкинуть до дома? — Давай, — Егор заваливается на пассажирское, и какое-то время они едут молча, пока Павел не решает включить радио «для атмосферы». — А мы продолжаем наш Удачный час! И к нам пришло ещё одно сообщение, уже от Даниила из Москвы!.. К сожалению, без фамилии…       В сердце Егора что-то ёкает. Он сразу же старается отбросить это чувство — мало ли, сколько Даниилов живёт в Москве? А во всей стране? Но странное ощущение не проходит, и Будз начинает внимательней вслушиваться в речь радиоведущей. — Он передаёт своему другу Егору и его отцу привет и пишет о том, что очень давно хотел признаться ему в чём-то важном. Но из-за лишней стеснительности не может сделать это прямо, но готов сказать это через песню, и просит поставить «За каждым твоим вдохом» авторства The Police! Воу…       На секунду ведущая замолкает, но затем снова начинает говорить, обращаясь к Егору: — Слушай, пацан, где бы ты сейчас не слушал, хочу тебе сказать — этот Даня… Удачи вам.       Она отключает звук микрофона, и из автомагнитолы теперь доносятся «бочка» и первые аккорды электрогитары. У Егора в голове всплывает очень яркое воспоминание.       Они с Даней остались последними на студии после большой попойки в честь успешного завершения какой-то съëмки. Он убирал со стола мусор, а Даня крутился у магнитофона и шаманил над кассетами. После того, как Егор отнёс чёрные пакеты к двери, он вернулся к Лазаренкову и присел рядом с ним. — Че делаешь? — пьяно спросил Будз. Руками он упирался в столешницу, пытаясь устоять на корточках. Даже лучших иногда подводит пустой желудок и алко-игры. — Хочу включить одну песню… — Бросил Даня. Он, наконец, засовывает кассету в открывшийся «кармашек», закрывает до щелчка и нажимает «плэй». Из колонок начала играть эта мелодия. — Классная песня, — подытожил свои впечатления о первых тридцати секунд песни Егор. — Я её в детстве обожал, — Лазаренков встал с колен и отряхнулся. — Всегда ждал по радио, когда она заиграет, прям караулил. — Понятно, — Егор посмотрел на друга снизу вверх. Даня протянул ему руку, и он неуклюже встал, споткнувшись о собственную ногу и выдав тихое «Ой…». Лазаренков негромко хихикает. Его тоже ведёт от алкоголя, но всё-таки в этот раз Будза развезло больше, ведь он участвовал в каждой игре и, что удивительно, выигрывал. — Потанцуем? — Даня мягко кладёт руки на талию Егора. — Ну попробуй, — отвечает Будз и щурит глаза. Его руки обвивают шею друга и пальцы крепко сцепляются в замок.       И в этот момент всё почему-то пропало для Егора. Был только Даня, его глупейшая улыбка и почти незнакомый парню язык. И казалось, что так правильно, и больше ничего ему не нужно. — Про что хоть песня? — решил спросить тогда Егор. — Про любовь, — ответил ему Лазаренков.       Егор смеётся, потому что думает, что это очередная глупая шутка Дани.       Егор находит перевод песни, читает его и думает, что был тогда самым глупым человеком на свете.       Чтобы не понять таких очевидных намёков, наверное, нужно быть совсем тупицей. То есть Егором. Будз поворачивается к отцу и уже хочет сказать ему что-то, но тот сбивает его с мысли, спрашивая: — Я так понимаю, мы изменяем маршрут? — Типа того, — хрипит Егор. Он подумает над своей ориентацией и неожиданно спокойной реакцией отца завтра. Сейчас он бы хотел побыстрее оказаться на студии, взглянуть Дане в глаза и… Дальше он пока не придумал. — Только заедем ещё кое-куда…

***

      Даня, кажется, искусает себе все костяшки. Сообщение он отправил, рассчитал все возможные исходы и просчёты, а ещё почти сошёл с ума. Егор не в сети, ему не трезвонит. Может, не услышал даже этой песни. Только сейчас до Лазаренкова начало доходить что, может, это было глупое решение, и что нужно было сделать по-другому или вообще молчать…       Но тут во входную дверь стучат. Даня встрепенулся — он не то, чтобы сильно ждёт кого-то в столь поздний час (может быть, кроме одного человека), но всë равно спешит открыть. — Кто там? — спрашивает Даня осторожно. — Это я, — чуть сипло говорит Егор.       Даня щёлкает замком и открывает дверь.

***

      Он материл эти пробки, которые не дают ему возможность уже через секунду после осознания оказаться на студии. Егору приходится мирится с жестокой реальностью, в которой не существует телепортации. По дороге они с отцом успевают заехать в магазин, и Будз на автомате бросает что-то в корзину. Окончательно он осознаёт себя только тогда, когда видит здание студии и слышит, как отец бубнит что-то совершенно для его мозга сейчас непонятное. — Егор, — отец кладёт ладонь Будзу-младшему га плечо. — Послушай. Я не знаю, любишь ты его или нет. Но этот парень… Он точно твоя родственная душа. И будет грустно, если ты его потеряешь. Он любит тебя. Искренне. И я буду рад, если… Если у вас всё будет хорошо. — Ты хотел внуков, — Егор бледен, словно приведение. И говорит он эту фразу ни как вопрос, а скорее утверждение. — У меня есть Стёпа и Богдан ещё, так что… Наша фамилия не пропадёт.       Егор слабо хмыкает и выходит из машины. Пару шагов, и он увидит Даню. Удивительно, но чем ближе была заветная дверь и встреча, тем сильнее его вело, словно у него была температура тридцать семь и два.       Будз стучит в дверь и слышит привычное шарканье. Ловит привычное «Кто там?» от Лазаренкова и привычно отвечает. Даня открывает ему, и у него самого на лице написано, словно он выпил целый пузырёк с горьким лекарством. — Привет, — начинает разговор Егор. Умнее ничего на ум не приходит. Всë-таки успел отморозить себе мозги сегодня. — Привет, — сипит Даня. — Я тут это… Принёс, — Будз поднимает руку с пакетом из продуктового. — На вечер. — Он же завтра, — Лазаренков, может, и глупеет, когда смотрит прямо в глаза Егору, но точно помнит, что сегодня всё ещё тринадцатое февраля. — Кино-вечер завтра, я ещё фильм не выбрал, да и вообще… — Я тоже, — перебивает Даню Егор. — Что? — Скучаю по тебе. Мне тоже холодно без твоих объятий, видишь, даже руки околели, — он поднимает перед собой раскрасневшиеся на морозе руки и улыбается. — Я знаю о чëм эта песня. Я знаю, я…       И он не может сказать самые главные слова. Это ужасно — они жутким комом застряли в глотке и не дают ему нормально существовать. Но, кажется, Даня всё понимает без слов, просто подходит ближе и обнимает. Так крепко, словно Егора у него могли отобрать в любую секунду. Лазаренков утыкается носом ему в затылок и мерно дышит, пытаясь впитать запах Егора — древесный одеколон с перчинкой, немного сигаретного дыма и… Частица него. Что-то сладкое и домашнее. Егор утыкается ему куда-то в плечо и что-то бубнит, но Даня даже не пытается его слушать. Он молча затаскивает Будза в студию, закрывает дверь и крепко сжимает его ладонь. — Пойдём, — Лазаренков мягко ведёт Егора куда-то наверх, на другой этаж, что обычно называли «спальной зоной».       Пакет остался внизу и теперь одиноко стоял у входной двери. Кожанку Егор сбрасывает на стул рядом с кроватью. Даня садится на край и легонько хлопает на место рядом. Егор улыбается и ложится рядом, обвивая Лазаренкова руками и ногами. Тот с довольными выражением лица прижимает друга к себе и легонько целует в лоб. — Я хотел тебе признаться очень давно, но очень боялся, — решается говорить Даня. — И поэтому решил вот так… Извини, я понимаю, это ужасно банально… — А мне понравилось, — пожимает плечами Егор. — Очень мило, словно я в каком-то слащавом ромкоме. Ты милый, — он смотрит прямо в глаза Дане, а затем прижимается лбом ко лбу. — Спасибо, — хмыкает Даня.       Какое-то время они лежат в этом коконе из рук и ног в абсолютной тишине, пока Егор не говорит: — Теперь для меня каждый день — вторник. — Почему? — мычит Лазаренков. — Потому что я люблю тебя.