Рука протянутая навстречу

Это казалось визуальным эквивалентом музыки. Как тонкие перезвоны клавиш четвёртой октавы: достаточно тихие, чтобы не изводить слух, и достаточно энергичные, чтобы ощутить их мелодичность и силу. Ни один штрих, ни один мазок не был изображён беспричинно — всё подчинялось художественному замыслу и сложной композиции, которые не просто взывали к чувствам, бередя отдельные струны души. Окутанное тонким сиянием, уловимым лишь на мгновение, оно атаковало неизвестными эмоциями в своей блуждающей красоте. Изящная кисть с аккуратной ладонью и элегантными пальцами, тянущаяся навстречу в открытом жесте. В ореоле золотистых линий и светлой шероховатой текстуры, начертанной короткими штрихами, она словно возникала из света. Хотелось протянуть руку навстречу и коснуться. Настоящее искусство. Куда более настоящее, чем происходящая реальность. Хёнджин с трудом отвлёкся от созерцания картины, когда его плеча мягко коснулась чья-то ладонь. — Хван Хёнджин, верно? Он нарочито медленно повернулся, как лирический протагонист в романтической дораме — так ему казалось, — и наткнулся взглядом на крепкого парня с забавно всклокоченными волосами и дружелюбно вздёрнутыми уголками рта. Мятое чёрное худи, будто напяленное наспех, судя по вывернутому наизнанку капюшону, длинные шорты с лампасами и безбожно пушистые серые тапки, в которых тот грел свои босые ноги. Незнакомец был, вероятно, его старше и держался скорее с деланной неловкостью, нежели с реальной. Спохватившись, Хёнджин сделал короткий формальный поклон и произнёс, продолжая пялиться на него: — Доброе утро. Я рано? Я думал… — А, нее-е…нет, это я проспал, — широкая ладонь сделала небрежный взмах и на лице зажглась виноватая полуулыбка. — Извини, что заставил ждать. Меня зовут Бан Чан, можешь звать меня просто Чан. Я покажу тебе твои комнаты, — ладони схлопнулись вместе, как старт или приглашение к действию. — Помочь с чемоданом? — Ничего, я сам, — пальцы Хёнджина покрепче вцепились в гладкую пластиковую ручку, скуловые мышцы сократились ощутимо, глаза прищурились невольно. О чёрт, кажется, он улыбнулся, и довольно широко. Наверное, это выглядело со стороны несуразно-глупо. Он предпочёл бы казаться сейчас очаровательным и элегантным, ведь первое впечатление всегда имеет значение, по обложке встречают — непреложную истину должны помнить все. Спасибо вселенной и его умной голове, он теперь студент. Престиж и зрелость. Независимость и перспективы. Он сможет валяться на травке перед одним из учебных корпусов, участвовать в безумных студенческих вечеринках, топя себя в шотах и лоске одежд, сможет купить ту самую куртку с отличительной эмблемой университета и разгуливать в ней за пределами кампуса, в конце концов, сможет использовать свой шанс выйти отсюда с приобретёнными профессиональными знаниями. Настоящее время — это трамплин во взрослую, самостоятельную жизнь, и он воспользуется им себе во благо. — Что ж, — ответил Бан Чан, круто развернулся на плоской пятке тапок и, жестом пригласив следовать за ним, бодро зашагал по коридору общежития. Хёнджин, опасаясь отстать, скорее двинулся за его широкой спиной, катя за собой свой единственный чемодан. Он мгновенно нагнал его благодаря длинным ногам — да, он всё ещё герой дорамы, а иметь длинные ноги для героя святая обязанность. Было кое-что, чего ему не терпелось сделать. Увидеть своё новое жильё. Когда он, стоя в родительском доме на кухне, зачитывал вслух присланный ему договор, то хорошо запомнил каждый пункт из длинного перечня, великодушно подписанного ректорской рукой — общежитие обязалось предоставить ему всё необходимое для жизни. Душ и унитаз, кухню с холодильником и плитой, тренажёрный зал, целую комнату со столом и кроватью ии-иии… барабанная дробь, свет прожектора и блёстки… соседа. Все последующие бессонные ночи он рисовал пастелью его в своих мечтах, приятного и забавного парня, с которым они могли бы делать вместе домашку, обмениваться цветными свитерами, делиться чипсами из одной пачки и коротать выходные дни походами в кино и в уютные кафе. Сосед мог бы приносить ему по утрам американо, а он, в свою очередь, подтыкать ему одеяло на ночь. Он мог бы даже нарисовать его портрет целиком или изобразить лучшие его части. Сосед по комнате - это как вторая половинка. Они могли бы стать названными братьями, потому что о брате Хёнджин всегда мечтал. Мимо проплывали кремовые стены, украшенные, помимо тривиальных картин, краткими посланиями на разноформатных листах, приклеенными на обрывки скотча. Наверняка послания гласили о чьих-то чувствах — возвышенных и наоборот, — и Бан Чан уверенной рукой поспешно срывал некоторые из них. Хёнджин успел заметить на большом белом листе нарисованные мужские гениталии, хотя они и представляли собой сатирические каракули. Всё утопало в мягком искусственном свете потолочных ламп; иногда в поле зрения вдруг возникали восторженные, яркие люди, и всем им Бан Чан отвешивал приветствия пятернёй вперемешку с пожеланием доброго утра. Хёнджин, глядя на это, ощущал их кипучую, порывистую энергию и был действительно счастлив. Значит, здесь всё и начнётся. Его новая, удивительная и захватывающая жизнь среди тёплых тонов, красивых людей и блистательных объектов искусства, как та импрессионистская многоцветная картина с изображением пляжа. Засмотревшись на скользящий по песку крапчатый отлив, он едва не влупился в спину внезапно остановившегося Бан Чана. Подошвы кроссовок не подвели — его самые лучшие нью бэлэнс. Перед ними высилась гладкая серая дверь. Вот она, вход в его новую обитель. Ему казалось, или из дверных щелей действительно бьёт свет? — У тебя ведь есть магнитная карта? — обернулся к нему Бан Чан, сияя из-под ресниц робкой надеждой. — Да, я уже воспользовался ею внизу, — Хёнджин запустил ладонь в задний карман джинсов. Надо же ему было напялить самые узкие. Безусловно, сегодня он хотел выглядеть, как с обложки журнала. Но ведь это непрактично и неудобно. Возможно, в этом весь он. — Погоди, может он всё ещё тут, — и, вскинув руку в останавливающем жесте, Бан Чан деликатно постучал костяшками пальцев по полотну. Принявшись вслушиваться к шуму за порогом, он опустил голову и мазнул взглядом по мякишу своих тапок. Хёнджин застыл каменным изваянием позади него, медленно выдыхая и пытаясь унять хаотичную пульсацию в висках. Ему казалось, будто весь воздух сжался комком у него в горле. Пару мгновений, и что-то ухнуло вниз, закупорив альвеолы лёгких. Каким же он будет? Выше Хёнджина? Шире в плечах? Окажется ли иностранцем: неутомимым индусом, сумасбродным и беззаботным, приправляющим карри каждый завтрак и ужин, или шотландцем, с дерзким вольнолюбием демонстрирующим из-под полы широкой куртки килт и горланящим по выходным футбольные речёвки. Может, кем-то из тех парней, что увлечены живописью, как и он сам. Может, готовкой или борьбой за экологию. Хёнджину подходило всё, что угодно, лишь бы им комфортно друг с другом жилось. Едва щёлкнул замок и дверь ме-еедленно отворилась, будто стараясь сильнее разжечь любопытство, в проёме показался всклокоченный чуб русого оттенка и изумлённо вытаращенные тёмные глаза. Нижняя часть лица всё ещё оставалась за дверью, прячась за ней, как за баррикадой. Хёнджин смотрел на него не мигая, а тот, завидев Бан Чана, шумно выдохнул, расслабленно опуская голову и отнимая пальцы от края дверного полотна. — А, это ты… я думал Чанбин уже самолично припёрся, чтобы меня убить. Он вышел, наконец, из-за двери под струи света, в чёрной футболке со Спанч Бобом и надушенный чем-то древесно-пряным, метко бьющим в нос. Он немного напоминал бурундука из Диснея. Чипа или Дейла — кого-то такого. — Я тебе соседа привёл, — с деловитой торжественностью тут же сообщил ему Бан Чан, отступая вправо на шаг и согнутой в запястье ладонью указывая на Хёнджина. — Ладно, мне ваще некогда, надо бежать. Улыбка, готовая было родиться на губах Хёнджина, завяла — его сосед вроде как даже не взглянул на него. Будто он нисколько не был ему интересен, будто он — всего лишь деталь интерьера, простоявшая тут не менее, чем вечность. — Хан? Брови Бан Чана озадаченно вскинулись ко лбу, пока сам он следил взглядом за тем, как проворно тот лавирует между ними обоими, чтобы спешно удалиться. — У меня реально дела! — выкрикнул Хан на ходу, даже не обернувшись, его звучный голос гулом разнёсся по коридору и стих где-то вдали, прежде чем последовало продолжение фразы. — Миры, которые нужно создать и всё такое! Спасти человечество и разбить множество сердец! Глядя на его удаляющуюся спину и слушая шарканье его конверсов, Хёнджин ощущал себя так, будто его столкнули с лестницы. Желчь скакнула к горлу. Разочарование и досада осели горечью на поджатых губах. Это даже не демонстративный презрительный игнор — они не были знакомы, какие причины? — а подлинное бесчувственное безразличие. С ним ещё никогда и никто так не поступал. У него даже имя его не спросили, тогда как он завораживал любое самое притязательное место, где хоть раз бывал. В старшей школе каждый знал его имя. Тишина сочилась в уши, затыкая ему слух, и он больше не слышал ни собственного пульса, ни далёких голосов вперемешку с жизнерадостным хохотом. Блуждая по непроторённым тропам обиды и жалости к себе, он и думать забыл о существовании Бан Чана, пока его припылённый задумчивостью взгляд не наткнулся на него. — Это Хан Джисон, он очень торопился, хоть побег и выглядел грубо, — заглянув ему в лицо, с размеренной убедительностью произнёс Бан Чан. Выдержал паузу, отслеживая реакцию прежде, чем продолжить. — Познакомитесь позже. Уверен, вы подружитесь. Хёнджин на автопилоте кивнул. — Что ж, пройдём? — Бан Чан первым толкнул дверь его новой комнаты, деликатно придерживая её, чтобы Хёнджин без труда смог вкатить свой чемодан. Жаль, что он не его сосед. Ему бы было комфортно с таким, как Бан Чан. Прошествовав мимо, так и не выпустив ручку чемодана из руки, Хёнджин попал прямиком в комнату, залитую мерклым утренним светом, струящимся из большого прямоугольного окна. Он не смотрел вокруг - его взгляд был направлен за стекло, туда, где в торжестве суеты и сутолоки гарцевал город. Рокот и сигнальные гудки не просачивались внутрь, но видеть урбанистическое неистовство отсюда казалось диковатым. Хёнджин почувствовал себя рыбкой, пойманной в аквариум, способной видеть мир лишь через прочное стекло. — Спальня справа — Хана, — обратил на себя внимание стоявший позади Бан Чан. — Комнаты маленькие, но раздельные, — в голосе послышалась мягкая усмешка. — Это большой плюс для тех, кто чувствителен к храпу. Хёнджин обернулся к нему и попытался улыбнуться в ответ. Наверное, это выглядело неестественно и жалко. — Спасибо, — он вложил в кивок всю свою признательность. Хоть кто-то возился с ним, даже если это всего лишь входило в его обязанности. — Ах, да, — указательный палец взметнулся вверх, — внизу прачечная по сформированным спискам, тренажёрный зал и кафетерий за дополнительную плату. Их легко найти. Расписание и приветствие от профессоров придёт на мейл. Фух, — опустив голову, Бан Чан встряхнул ею, то ли упорядочивая мысли, то ли для того, чтобы подавить смешок. Когда он снова взглянул на Хёнджина, на его губах играла лёгкая улыбка. — Кажется, всё сказал. Если что, то моя комната следующая за вашей, — и ткнул пальцем влево. — Можешь приходить, задавать вопросы и мы вместе найдём пути решения проблем. Я курирую жизнь первокурсников в общежитии, как ты уже знаешь, так что не стесняйся. А сейчас мне надо бежать и встретить ещё пару-тройку человек, пребывающих сегодня. Располагайся и не скучай. Бан Чан махнул рукой на прощание, разворачиваясь и устремляясь к двери. Хёнджин смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за нею. Дверь осторожно захлопнулась, и это был последний звук перед тем, как всё затопила тишина. Полностью оглушая, она вновь превратилась в ватную пробку в его ушах, закладывала их, как при взлёте самолёта, когда стремительно меняется давление. Или когда тонешь идя на дно. Хёнджин и вправду шёл на дно. Неприлично громко выстрелил щелчок сложившейся чемоданной ручки, и он вздрогнул. Пустота белых стен потешалась над ним. Голый паркет презрительно корчился лохмами пыли по углам. Диван, приставленный к стене, выглядывающий серым боком из-под упаковочной плёнки, намекал на заброшенность всего. Этот Хан, судя по всему, здесь ночевал, может и жил не первые сутки. Жил и не удосужился освободить диван от полиэтиленового плена. Значит, гостиной он не пользовался вовсе. Телек, поставленный чуть криво, демонстрировал моток обнажённых проводов. На журнальном столике — пара жестяных банок. Пустых или нет — проверять не хотелось. Лучше он найдёт свою комнату и исследует её. В конце концов, сосед когда-нибудь вернётся, не навсегда же он ушёл в своей нелепой футболке — на улицу без верхней одежды в это время года не пойдёшь. Прячется, должно быть, где-то в лабиринтах общежития. Но что, если он действительно куда-то сильно спешил, и новое знакомство ну абсолютно не встраивалось ни в один пункт его расписания? Вот вернётся, и они нормально поговорят, обменявшись любезностями и номерами телефонов. Пора завязывать с трагической импровизацией. Да и Хёнджин выбрал себе сегодня амплуа лирического протагониста, но никак не драмы квин. Дверь слева была гостеприимно приоткрыта; судя по освещению, в ней значилось окно. Он направился туда, шагая по искривлённому параллелограмму подсвеченного участка и увлекая за собой свой чемодан. Нажав на ручку и скользнув ладонью по холодному металлу, он отворил её настежь. Поток света хлынул на него из оконного проёма — по размеру проём был такой же, как в гостиной, а сама комната намного меньше. Только узкая кровать у стены, крохотная тумба возле, стол у окна и металлический рейл для одежды — даже не шкаф. По одной стене — параллели полок. По другой — репродукция Ю Ёнкука с его концептуальной красочной композицией, но без мастерски аккуратных оригинальных мазков. Не так всё и плохо. А станет ещё лучше, когда он заполнит пространство своими вещами. Выудив из кармана худи мобильник, Хёнджин взглянул на экран, чтобы понять, сколько сейчас времени и подсчитать, сколько минут ему выделить себе под распаковку чемодана. На красных разводах заставки отобразилось 09:37 и три пропущенных от мамы. Упс. Внешний мир всё ещё существует. Но он не станет никому сейчас звонить, даже маме, которой, конечно же, интересно, смог ли он заселиться и познакомился ли с со своим соседом. Одна мысль о нём беспощадно терзала его. Он твёрдо решил распаковать свои вещи и заполнить ими эту безликую, типовую комнату с её белым стенами и вайбом одиночества. Чемодан был уложен на пол, бесцеремонно распахнут и выставленное на обозрение содержимое методично выкладывалось на кровать. Вещей совсем не густо. Помимо одежды и кейса с художественными принадлежностям да пары книг — больше ничего. Он уселся на кровать среди беспорядочно разложенных элементов своей прошлой жизни и не знал, с чего начать, чтобы вписать их в теперешнюю. Кто он здесь? Каково его место и положение в контексте новой студенческой иерархии? Сможет ли он приблизиться к тому, чтобы весело и непринуждённо разгрести всё взваленное на себя, а не участвовать в театре собственной трагикомедии? Отбросив пальцами лезущие в глаза отросшие пряди, он оглянул все свои вещи и тяжело выдохнул. Пора приниматься за дело. Вскоре всё было разложено по новым местам: на плечиках рейла болтались его толстовки, штаны и рубашки, всё остальное он отсортировал по стопкам и сунул в отъезжающий ящик, встроенный в кровать; две книги сиротливо притулились на полке, кейсу пришлось предоставить стол. Всё это так размазалось в пустом пространстве комнаты, что уютнее не стало; отсутствовало ощущение, что тут кто-то теперь живёт. Ни одного приметного предмета и, как и прежде, целое не раскалывалось на фрагменты. Оглядев своё обиталище со снулым видом, Хёнджин вдруг уставился на приоткрытую дверь. Надо бы заглянуть в спальню к соседу и посмотреть, как и что тот у себя обустроил — вдруг было что-то, какой-то секрет, который бы подсказал, как сделать свою комнату обжитой. Да, так неправильно делать — без спроса лезть в чужое пространство, но сосед сам виноват, что бросил его здесь. Они могли бы хорошо провести это время вместе: дурачиться, украшать тишину бесконечными фразами и ценными советами, говорить о своих привычках, делиться фрагментами прошлого, в конце концов. Так что… он ведь не сделает ничего плохого, ничего не станет трогать. Просто посмотрит и всё. Он вышел из своей спальни и повернул в сторону противоположного ответвления коридора, где в полутьме обозначались два прямоугольника дверей. Одна из них — точно вела в уборную. Другая, чётко напротив двери его новой спальни, — в спальню соседа. И она была заперта. Почувствовав болезненный укол вины, Хёнджин остановился, поглядывая на главный вход и прислушиваясь к звукам извне. Ни шагов, ни шороха, ручка горизонтально застыла. Нервно проведя пальцами по боковому шву своих джинсов, он решился всё-таки совершить свой коварный план. Если что, он всегда может сказать, будто ошибся дверью или что-то в таком духе, а, если это не поможет, даже предъявить претензии на игнор. Ручка легко поддалась нажатию ладони, нагреваясь от тепла его кожи, тихо щёлкнул ригель, плавно выскользнув из паза. Полотно двери плавно отъехало, предоставляя взору всё, что за ним скрывалось. Возникла напряжённая пауза, заполненная лишь удушливой тишиной и трепыхающимся пульсом в висках. Хёнджин сделал шаг, и вновь остановился, озадаченно разглядывая смешные цветастые носки, хаотично обложившие собой все поверхности, громоздившуюся косо стопку книг на подоконнике, незаправленную постель с сугробом сбившегося одеяла и гитару, что валялась сверху на этом комке, поверхность стола, загаженную одноразовыми коробками от некогда заказанного фастфуда. Это определённо выражало индивидуальность, но это была не та индивидуальность, с которой хотелось брать пример. Должно быть, сосед очень спешил, раз оставил всё в таком виде. Ну или он — конкретный засранец, и после своей комнаты захламит всё остальное, где ему доведётся побывать. Ещё раз окинув его комнату взглядом, Хёнджин поспешил убраться оттуда поживее, пока тот не пришёл и не рассвирепел от вторжения на свою приватную территорию. Он закрыл дверь и выдохнул, унимая мчавшееся галопом сердцебиение. Волнение всё ещё коликой скручивало живот. Что ему теперь делать? Чего ждать в этом обнесённом стенами пустом пространстве? Надо бы маме позвонить… Но он по-прежнему не знал, что ей сказать. Хей, мам, я тут один, как в западне, разглядываю трещины на стенах и мечтаю об одной-единственной живой душе, которая меня не оставит и не отвергнет. Нет, это просто позорно. Живот в солидарности с ним тихонько замурчал. Рука, сунувшись в бездну кармана худи, выудила неестественно притихший мобильник. Невозможно. Уже почти обед, а если учесть, что на завтрак у него был вчерашний иссохший овсяно-блин, неудивительно, что животу не менее тоскливо, чем ему. К чёрту соседа, ждать его — всё равно, что ждать синей лазури неба в чахлый осенний день. Ничего страшного не произойдёт, если он отлучится в кафетерий ненадолго, чтобы закинуться чем-нибудь сытным, а затем быстро вернётся назад. Это выглядело бы даже куда более независимо, словно никто и не попирал его гордость. У Хёнджина тоже могут быть дела, кроме как томиться здесь в безделье и ожидании. Резко и, как ему казалось, эффектно развернувшись, он направился к входной двери. Он выбрался из глубин своего нового обиталища и попал прямиком под ядовитый свет коридорных ламп, тянувшихся по всей длине до самого лифта. Почему здесь стало так прохладно, несмотря на отсутствие открытых окон и сквозняка? Зябко поёжившись и обхватив себя руками, Хёнджин потёр собственные предплечья, чтобы согреться, и поспешил к лифтам. У плотно сомкнутых стальных дверей собралась немалая толпа студентов, мечтающих спуститься вниз. Статные парни, одетые в молочные свитера, словно сошедшие с растиражированного Esquire, громко ржали, как кони, согнувшись пополам. Они исторгали такой заразительный хохот, что другие студенты, глядя на них, невольно улыбались. Но не Хёнджин. Он стоял в стороне, одинокий и сумрачный, и старался отмахаться от мерзкого чувства зависти, объявшего его медвежьей хваткой. Почему он не один из них? В чём он провинился, что ему не с кем даже перекинуться парой слов? Он дал этим беззаботным парням уехать, а сам зашёл во вторую кабинку вместе с незнакомцем, держащемся так же отстранённо, как и он сам. Ему незачем было его рассматривать тогда, как они всё равно разойдутся внизу, но его запоминающееся лицо не оставляло шансов на иное. Поэтому он, делая вид, что разглядывает себя в зеркало лифта, на самом деле посматривал в его сторону. Парень казался приятным. И был похож на воспитанного щенка, которого отправили на непродолжительную прогулку. — Гм, извини, — попробовал Хёнджин завести беседу, а заодно узнать и про кафетерий, но аирподсы, воткнутые в уши незнакомца, наглухо закрывавшие его слуховые проходы, не дали шанса просочиться голосу. Парень продолжал пялиться в экран своего телефона, даже не подозревая о том, что с ним кто-то заговорил. Хёнджину вдруг показалось, будто он уже умер, а его мятущийся дух продолжает блуждать на этой бренной земле, хотя его никто не видит и не слышит. Он — бессмысленный бесплотный призрак. Или безмолвный человек-невидимка, на которого наложил заклятье диснеевский бурундук за возможность стать его соседом. О, что он такое несёт? С шумом выдохнув весь воздух из лёгких, он вышел из разъехавшихся дверей. Первый этаж затопила толпа студентов, цельная на первый взгляд, но на самом деле расчленённая на куски. Мелькающие улыбки и странствующий по холлу гул разговоров вызвали в нём ещё большую тоску, пока он, стоя в гордом одиночестве, крутил вокруг головой, чтобы найти указатель, намекающий на кафетерий. Указатель вскоре нашёлся. Следуя ему, он свернул налево и, прошествовав по тёмному ответвлению холла, наткнулся на двери — прозрачное стекло, поделённое тонкими квадратными ячейками от пола до потолка. Сквозь них было видно всё, что происходило внутри: никакой суеты, лишь расслабленное, ленивое пребывание обедающих людей. Хёнджин вошёл, моментально подстраиваясь под томную атмосферу этого чудесного места. Звон посуды, обрывки чужих фраз и многоцветье аппетитных запахов — всё это располагало поскорее сделать заказ и усесться за один из квадратных столиков из тёплого дерева и чёрного металла. Он дождался своей очереди с разносом в руках, попросил рыбных палочек с ассорти из овощей и макиато. Здоровенная, широкоплечая, как гренадер, женщина, недовольно морща лоб, будто Хёнджин — побирающийся бездомный, швырнула заказ на разнос, тарелки звякнули. Если бы он не видел, что та обращается таким образом со всеми, то непременно принял бы на свой счёт, а так, приложив часы к терминалу, расплатился и пошёл искать себе самое комфортное место. Желательно подальше от людей, раз уж они с такой тщательностью пренебрегали им сегодня. Только Бан Чан был очень мил. Жаль, что здесь не было Бан Чана. Почти все столики оказались заняты студентами, сосредоточенно копающимися в своих телефонах, погрузившимися в чтение или самозабвенно клацающими по кнопкам лэптопов. Хёнджин завидел вдали его — своё идеальное место, притаившееся за высоким растением в большой терракотовой кадке. Уворачиваясь от мимо проходящих людей и столиков, чтобы ни на кого не напороться, он неторопливо шёл по матовой плитке до нужной ему точки, как вдруг…