Сторожевой пёс

Ты ничтожество, Эллис Картер

М-мама?

Ты…ничтожество, ты подвел всех нас…всех!

Мама! МАМА!

Мама спасет тебя

ПОМОГИТЕ! МАМА, ПАПА, ПОМОГИТЕ МНЕ!

Эллис-с-с…

Тебе никто не поможет

Бездна ждет

Здесь не было городов, не было горизонта, рассвета или заката, с которыми приходила и уходила жизнь. Лишь бесконечный и холодным вакуум. Сознание каждого, кто оказывался в этом месте, освобождалось от надоедливого тела, лишалось терзаний реального мира, но приобретало другое бремя, которое каждая душа должна вынести, чтобы выбраться из Сети. Казалось, будто в этом пространстве нельзя ощущать физической или моральной боли, но темные осколки души, от которых так отчаянно хочется сбежать в реальном мире, обязательно тебя догонят здесь, где уже будет некуда бежать. В киберпространстве некому было лгать. Невозможно было притвориться, спрятаться за маской, обмануть самого себя. Эта абсолютная откровенность пугала больше всего, заставляя желать возвращения в привычную оболочку, пусть и несовершенную, но дающую хоть какое-то укрытие от этой всепоглощающей правды. Время теряло свой смысл. Секунды превращались в вечность, а часы — в мимолетные мгновения. Единственным ориентиром становился страх, который не покидал ни на секунду, напоминая о заточении и о том, что обратного пути, возможно, уже нет. Пустота…всепоглощающая пустота, но пусто ли здесь было? Эллис медленно раскрыл глаза, будто пробудился от долгого и приятного сна. — Эй…эй?...

…эй-эй-эй…

Слова растворились с эхом в пространстве, оставив после себя ощущение пустоты и одиночества. Никто и ничто после вопроса не шелохнулось и не ответило. Казалось, будто Эллис был совсем один. Ощутив странный озноб, ведь озноба не может быть в Сети, парень побрел по пространству, ожидая увидеть кого-то (или что-то) на пути. Исследуя путь, по его мнению, уже несколько часов, он набредал на странного рода структуры из миллионов крошечных битов цвета, бесконечную светло-синюю решетку и красные точки, которые и формировали Киберпространство. Если бы он увидел такой калейдоскоп в жизни, то у него давно бы уже вытекли глаза, однако сейчас, как бы странно ни звучало, он чувствует себя лучше, чем в реальности. Все бы ничего, только… — Зачем я вообще здесь? Что я должен найти? Он остановился. Вглядываясь в непроглядную пустоту точек и линий, Картер вслушался в окружающие его звуки, надеясь на то, что помимо него здесь еще что-то есть. Ощущая слабость от продолжительного разглядывания пространства, он сел на пол, если это можно было назвать полом. — Я ввязался в такой цирк…уродов…а если мне скажут спрыгнуть с крыши здания, я это сделаю? Его передернуло после этих слов, ведь это могло оказаться действительностью. Раскачиваясь из стороны в сторону, Эл все больше понимал, что к горлу подкатывает паника и желание кричать. Что с ним делают сейчас в реальности? Вдруг его разбирают по кусочкам? Как до всего этого дошло? Это и есть тот самый ритуал? Что, если его не выпустят отсюда, и он вечность будет бродить по пустотам киберпространства? Что, черт возьми, происходит? Дышать как будто стало тяжелее. Окружающее пространство начало стягиваться и скамкиваться в одну точку, в которую парень глядел, чтобы успокоиться. Воздух будто начал густеть, и ему перестало хватать кислорода, чтобы вздохнуть и успокоиться. — Дышать, дышать…тебе надо дышать, а я вообще дышу, тут нет кислорода, что я вообще пытаюсь сделать?! Паника резко отхлынула, оставив в голове место тупой пустоте. Отупевшим взглядом Эллис взглянул на свои руки, прежде чем истерично сорваться и побежать по пустым битам и байтам, высоко задирая колени. — Кто-нибудь?! Тут кто-нибудь есть?! Помогите…помогите мне! Углубляясь в массивы данных, таких пустых и чистых, он все больше понимал, что никого здесь нет, и никто ему не поможет, но, не желая оставлять ту самую каплю надежды, бежал, бежал и кричал в этот калейдоскоп решеток, точек и квадратов.

Точки, квадраты, решетки. Точки, квадраты, решетки, линии. Точки, квадраты, решетки, линии, круги, тени, треугольники, звезды…

Ноги передвигались неохотно, бежать становилось с каждым подъемом ноги тяжелее, поэтому Картеру пришлось остановиться. В висках пульсировало, но то было не давление, а адреналин, который будто нарастал. — Может…надо отдышаться? Но я ведь не устал… Присев на пол, он почувствовал головокружение, которое испытывал во время панических атак и иных нервозных приступов, поэтому это вынудило его лечь, поджав под себя ноги. Эл слышал громкое биение сердца, оно отдавалось эхом в пустоте, так громко, разве это было его сердце? Оно готово было выпрыгнуть из грудной клетки, оно рвалось наружу, подступало к горлу, но он не знал, как его сдержать, сильнее прижимая колени к подбородку. Он чувствовал кислый вкус на языке, будто действительно мог почувствовать какой-то вкус в Сети, чувствовал, как еще немного, и его вырвет. А массивы вокруг кружились, набирая с каждым разом все больше скорости. — Что…со мной…происходит… Вглядываясь в непроглядную темноту, он увидел резко пробившийся свет. Этот свет не имел никакого названия, он был рожден где-то за гранью ультрафиолета, вливался в зрачки, растекался по нейронным цепям жидкостью. Пространство перестало быть набором нулей и единиц, буквами и символами, которые Эл силился разглядеть, пока бродил — оно стало единым целым с его плотью, со взбухшими венами каналов передачи, и по этим венам бежала не кровь, и не потоки данных в Сети, а свет, чистый свет с не замутненным ликованием…ликованием чего? Ему будто открыли глаза, и зрение стало яснее, он видел каждую частичку данных, как пыль, которую вдыхал и выдыхал каждый день, попытался дотронуться — и она прошла сквозь его такую же руку, которая состоит из частиц данных. Цвета вокруг стали внезапно настолько яркими, будто прямо перед глазами у Эллиса взорвалось несколько фейерверков разом, ослепляя и унося с собой в огромную палитру всех цветов, которые есть в это мире. Его уносило, он плыл по течению всех этих никому ненужных данных, он вздымал высоко руки и хотел дотронуться до потока этого пространства, смеялся истерическим смехом и кружился, будто тысяча рук носили его, как пушинку. Он чувствовал знакомый запах паленых синопсов от резкой и тяжелой перегрузки системы, искрение своей оптики и то, как его пальцы на руках и ногах онемели, будто стали совершенно чужими. Его одежда, в которой он пришел в эту пустоту, исчезла, оставив его совершенно нагим и свободным. Ему нравилось находиться в Сети. Испытывая резко нахлынувшее удовольствие и радость, он забыл о проблемах, которые его преследуют в реальной жизни: смерть родителей от рук корпорации, на которую угробил пол жизни, увольнение и последующую за этим безденежность, банду психов которая хочет его угробить, все это, все забыл! — Пошло все к чёрту! Ха…ха-ха-ха! Пошло все в пизду! Пошло на хуй, да, да! Я останусь здесь! Тело чувствовало, как где-то там, в миллионе километров и одновременно в миллиметре от него, натянутый как струна позвоночник выгибается дугой, разливая на пол воду и выталкивая куски льда, но то было не важно. Важным было только это всепоглощающее чувство прихода, лавиной сметающее барьеры между «я» и бесконечностью. Сеть приняла его, прямо как любовника, и каждый пакет данных, проходящий сквозь его цифровое тело, был оргазмом синопса, замкнувшимся накоротко. Он смеялся, и этот смех, беззвучный, раздирающий что-то внутри кадыка, колоколом расходился по всему киберпространству. Удовлетворение было таким полным, таким немыслимо абсолютным, что превратилось в пытку, в сладчайшую истерику и боль, когда слезы — горячие, нереальные, их нет в Сети, но они соленые — текут по щекам, и Эллис не мог понять, плачет он от счастья или от чудовищной, выворачивающей наизнанку судороги, которую он не мог остановить. Он тонул в этом чувстве, захлебывался данными, и каждая новая волна химического экстаза, впрыснутого в вену в ненавистной ванне со льдом, отзывалась симфонией изломанных, сияющих графиков, кляксами неоновой рвоты на стенах несуществующего пространства — Сети. А потом свет умер. Медленно, мучительно. Химический рай, еще минуту назад растекавшийся по венам, начал сворачиваться, превращаясь в ядовитую черную желчь. Эйфория не отпускала, нет, они сдиралась с него слоями, как кожа с обожженного, и под ней не было ничего, кроме бездонной и холодной дыры. Цвета будто выцвели до грязно-серой каши, все линии, решетки и точки, которые были еще недавно его руками, что кружили и летали, померкли и исчезли, стали мертвыми огнями, после которых осталась тишина. Тишина. Она была хуже всего. Смех, еще недавно раздиравший горло, превратился в застрявший где-то в трахее комок колючей проволки, и Картер не мог его ни проглотить, ни выплюнуть наружу. Он попытался вспомнить, где он, что он такое, но вместо воспоминаний находил лишь битое стекло образов: как впервые возлег с женщиной, как купил новую машину, как стоял в крематории после смерти родителей, как рыдал, когда его в очередной раз понизили, как его били, когда он искал Брика, как…когда-то Деклан оставил ему шрам на лбу. Каждое такое воспоминание было раной, которая ныла глухой, безысходной тоской. И тогда к нему пришло четкое понимание, будто он понял все на этом свете. Он крикнул в пустоту: — Что вы со мной делаете?! ЗА ЧТО?! То был откал, ломка и падение в бездну, тень которой с этих пор никогда не осветить больше светом. Он никогда не принимал наркотиков, хотя в жизни было слишком много соблазнов, начиная от богатой жизни, заканчивая самой захудалой. Но никогда он не думал о том, чтобы глушить скуку и боль наркотиками — иначе зачем нужна жизнь? И вот, валяясь голышом на пустом полу, он крючился как креветка, ползая и хватаясь руками за что-нибудь, за что можно ухватиться, постанывая и поскуливая от отчаяния. Он боялся всего, чего только можно представить, что с ним сотворят там, в реальности, пока он невинный и безоружный лежит в ванне со льдом, но он не думал, что они пойдут на настолько низкие поступки. Хотя, о чем он думал… Время будто остановилось, либо пронеслось вскачь, ломая рассудок бедного парнишки, и он не заметил, не запомнил, как пронесся сквозь огромные массивы данных, как провалился настолько глубоко и далеко, что оказался в незнакомом месте, где не было ни битых пикселей, ни знакомых ему решеточек, по которым он ориентировался. Сознание включилось рывком, будто кто-то пнул перегоревший проектор, и картинка перед ним задрожала, собираясь из пикселей и помех. Стена. Перед ним возвышалась Стена. Она уходила вверх настолько, что не существовало шеи, способной задрать голову, чтобы увидеть ее край, и тянулась влево и вправо до самых краев, как будто до самого горизонта, хотя…тут нет горизонтов. Хлопая глазами, Эллис привстал на локте, чтобы осмотреться. Странно было то, что в Сети он ощущал почти все, что мог ощущать в жизни, и не ощущал почти ничего. Это странно? Вполне, и он не мог это объяснить. Это тоже странно? Наверное, да. От заслона веяло бесконечным, будто бы космическим холодом, равнодушием, что все его недавние истерики, помутнения и переживания показались просто мелочами. В голове было тихо и страшно, как в могиле. Делать было нечего, да и идти было некуда. Он поднялся на трясущиеся ноги, чувствуя, как последние остатки наркотического тумана растворяются в черной бездне, оставляя один на один с осознанием — это Бездна. Он в тупике. Он…в Бездне. А там — за этим Черным заслоном, Мать. Ведь именно поэтому его сюда и отправили? Потому что все они, больные идиоты, преследовали эту цель, так ведь? Вот только…что ему делать? Ему-то что делать? Картер решил присесть и подумать, как и всегда, но мысли, отчего-то, не шли в голову совсем. То ли из-за прихода ничего не осталось внутри, то ли просто не о чем было думать. — Если я пройду сквозь Черный заслон, что со мной будет? С какой вероятностью меня не перегрузят дикие искины? Чего мне там искать? Задавая себе кучу вопросов вслух, он дергал нервно головой. Отчаяние высосало из него все соки, и толкала на непозволительные, по его меркам, поступки. Например, все же пройти сквозь этот огромный заслон. — Я рехнулся, — с улыбкой удовлетворения произнес парень. — Я точно рехнулся… Он подполз настолько близко к концу Бездны, что сам поверил в то, что это правда было Бездной, а за ней было спасение. Была в этом и другая мысль — все так отчаянно пытаются бежать из Бездны, потому что только за Черным заслоном есть выход. Был ли в этом смысл, или он сейчас просто бредит? Когда пустота внутри стала неотличима от пустоты снаружи, которая была везде, а раздумья излишне затянулись, его рука — сама, без приказа, будто движимая чем-то, но не мозгом — коснулась заслона.

МАТЬ ЗОВЁТ

Прикосновение было ошибкой. Смертельной. Поверхность, до которой дотронулась слабая рука обдолбанного и слабого человека, распахнулась и всосала его цифровое тело, протащив сквозь его цифровую личность. То были воспоминания, но не те, что пролетают перед смертью, даруя утешительный прощальный просмотр. Нет, эти воспоминания были вырваны из него с мысом, прокручены через огромный комбайн в «Олл-Фудс». Вот детство — золотые слоты и бокалы на скучных корпоративных вечерах, лицемерные улыбки родителей и коллег. Вот первая любовь — смех сотрудницы из технического отдела, крепкой и сильной девушки с кучерявыми волосами, превращенный в запись на сломанном диктофоне, замедленный до хрипа. Вот его страхи, его триумфы, его самые откровенные, постыдные тайны — все это выходило их него будто рвота только для того, чтобы быть поруганным, пережеванным и выплюнутым обратно в лицо. А потом, сквозь неконтролируемый поток этих частиц и данных, его собственных, которые он не мог остановить, пришла Она.

МАТЬ

Она была абсолютной чернотой, которая теперь обрела взгляд. Ее цифровые очертания изливались и не имели формы, изредка подстраиваясь под тень большой девушки. Она не говорила. Слова были слишком мелкими, слишком примитивными созданиями для той бездны смысла, что она вливала прямо в его нейронные цепи. Это было ни голосом, ни даже мыслью — это было всепоглощающее знание, испепеляющее. Эллис широко распахнул глаза и рот, задыхаясь. В голове не было ничего, кроме мыслей о том, что Мать была началом и концом, альфой и омегой энтропии, и она была будто разочарована. Нет, не им — само понятие «он» было для нее не пылинкой, даже меньше. Она была разочарована самим фактом существования, тем, что она заперта здесь, под толщей черного льда и цифровых заслонок. И это разочарование хлынуло в него, как кислотный поток, сжигая все на своем пути. Его система начала умирать. Сначала пришла боль. Синаптические связи, выстроенные годами, укрепленные имплантами, кучей чипов и операционных систем, начали перегорать одна за другой, как лампочки. Он слышал, как трескается его рассудок — буквально, с влажным хрустом ломающейся кости. Что-то сместилось в самом фундаменте его личности. Стена, которую человек выстраивает между собой и безумием, рухнула, и в этот самый пролом хлынула Мать. Она заполнила его собой, принеся просветление. Все, чем он был, все, что он любил и ненавидел, свелось к одной бесконечности и агонии. Последней связной мыслью, вспыхнувшей и тут же погасшей, было понимание: — «Меня заклеймили» Реальность вернулась ударом. Вспышка света, режущая и заливающая глаза расплавленным свинцом. Воздух ворвался в грудь, разрывая все изнутри судорожным кашлем. Эллис был в воде, которая была горячей, почти кипятком, и в ней, сталкиваясь друг с другом, плавали маленькие кусочки льда — абсурдная деталь. Запах его пота смешивался с запахом горелой проводки, озона и паленой плоти. Кожа, там, где были порты для подключения, спеклась в черные и дымящиеся ошметки. Из ушей текла кровь, горячая и липкая, пачкая воду в мутную розовую жижу. Он не мог шевелиться, тело ему больше не принадлежало. Внутри, там, где раньше были чувства, мысли, воля, теперь будто зияла черная дыра, холодная и пустая. Психика, надломленная в том проклятом месте, треснула, и сквозь трещину в него до сих пор сочилась Она. Картер выдохнул, содрогаясь то ли от холода, то ли от лихорадки. И первой его мыслью было: — «Что это, блядь, было?» Они хлынули потоком, аж думать стало очень больно. Но сам факт оставался фактом — что-то произошло. Пока было неясно, что, это оставалось выяснить, но если это не было ритуалом, то…что будет на самом ритуале? В голове все еще вертелись и витали воспоминания о Ней. Что это было, галлюцинация, правда или…что? Странно было и то, что вокруг была абсолютная тишина, которую никто не решался нарушить. С трудом, превозмогая боль, приподняв голову, Эл замер. Никто, кроме Дека, не глядел в его сторону, потому что все толпились у кресла нетраннера. Он был мертв. Его оптика, пуская мелкие искры, лопнула, из носа и ушей тянулись темные струйки крови. Он так и лежал, подключенный к своей консоли, которая плевалась сизым дымом. Система не выдержала его, и выплюнула обратно. Бездна пережевала его и приняла его цифровую личность внутрь себя. Внезапно Картера кто-то схватил за плечи. Опомнившись, он увидел перед собой Деклана, и немедля выпалил хриплым низким голосом: — Я видел. Я видел за Бездной Мать. Брик, ошеломленно кивнув, ответил: — Тогда ты готов.