xoxo

      Нет, ну а чего Чонгук ждал после того поцелуя? Что ему легче жить станет? Ха. Ха-ха. Ха-ха три раза! Да ни на йоту. Чёртов гопник меняет тактику.       Юнги теперь смотрит.       Нет, не так.       Юнги СМОТРИТ.       В принципе, если Чонгук хотел тем внезапным поцелуем в медпункте тупые подкаты прекратить, то он своего добился. Никаких тебе больше «Эй, очёчки, считать умеешь? Считай, ты мой» или «Слышь, ботан, карты нет? Я заблудился в твоих глазах»       Юнги теперь просто СМОТРИТ.       Сверлит взглядом спину в столовке. У Чонгука волосы на затылке электризуются, ей-богу, и рис в горле застревает комом. Он понятия не имеет, что хуже: вот так, спиной, чуять этот взгляд, и нервно думать, как Юнги в красках представляет, что он со спиной Чонгука (окей, и прочими частями тела) делает. Или всё-таки развернуться и потом не знать, куда самому девать глаза, ибо поединок взглядов он проигрывает Юнги на раз-два.       Пялится на совместных тренях. У физкультурника с Юнги спрос маленький: микс-файтер любую задачку, которые ботаны с математического выжимают через пот и слёзы, решает за три секунды. Вот он и пялится после этих трёх секунд неизменно на Чонгука, и тот лажает по-страшному. Чуть не срывается с турника, потому что скользкие от пота ладони не держат тело совсем. Во время прыжков и бега спотыкается о пристальный тёмный взгляд, путаясь в собственных ногах, и падая, как деревенский дурачок на ровном асфальте. Чимин устал шутить, что Чонгук очевидно хочет у Намджуна звание Разрушителя отобрать.       А на лекциях от Юнги теперь вообще спасу нет. Раньше где-то на задних партах шарился, Чонгук со своего места по центру только шёпотки его с Намджуном слышал. А теперь швыряет свою задницу на стул за первой партой, через проход наискосок от Чонгука, нагло поворачивается к учителю спиной — и косплеит Уэнсдэй Адамс. Обопрёт локоть о парту, голову о ладонь, копыта свои раскидает в разные стороны — и сидит, то ли в приглашающей, то ли в вызывающей позе. И пялится, не моргая.       Чонгук, если бы мог, хоть ладонью бы загородился, да лекцию записывать надо. Учитель у них строгий, ему не влом пройтись по классу, проверить, что там эти бездари по его предмету понаписали. За всеми как ястреб следит, замечания делает чуть что. Ну, кроме Юнги, конечно, с этим гопником связываться даже учителю — себе дороже.       Хорошо, у Чонгука отросшая чёлка на глаза спадает. Хоть какая-то иллюзия барьера от обжигающих глаз.       Чонгук переворачивает страницу конспекта, постукивает ручкой по белому листу. Тогда, в медпункте, у Юнги вблизи лицо было белое-белое, и бьющим по нервам контрастом пара капель крови с разбитой скулы впридачу к удивлённому выражению. И губы были мягкие, хотя издали кажутся острыми, тонкими, такие ужалят скорее, чем приласкают.       Но Чонгук-то помнил…       Юнги, кажется, тоже помнил. Будто догадался, о чём Чонгук думает. Губы облизал — медленно, неторопливо, отчего у Чонгука мгновенно взмокла спина под тонким свитером. Он повёл плечами, не в силах оторвать взгляда от губ Юнги — а тот языком пару раз толкнулся за щёку.       Ой.       У Чонгука холодком стянуло затылок, на висках проступил пот.       Что тут так душно-то, чёрт возьми, в этой грёбаной аудитории?       «Функция y = f(x) называется возрастающей в некотором интервале, если для любых…» У Чонгука от этого пристального нечитаемого взгляда возрастающее только давление, блин. А интервалы у него сердце делает, кровь гоняя по венам, кажется, вообще без ритма. Да что ж он не отвернётся-то, а? Типа, лекцию ему записывать не надо?       Чонгук краешком глаза, через спадающую чёлку, не в силах удержаться, смотрит в ответ.       Юнги бросил руку на спинку стула, улёгся на локоть щекой. Пальцы второй руки тем временем чертили на парте синусоиды. Параболы. Абстракции.       Чонгук не может взглядом отлипнуть от этих пальцев. Длинных, аристократичных — такие почему-то на клавишах рояля легко представить. Перебирают плавно, нежно чёрные и белые полоски… И Чонгук мысленно под этими пальцами видит не парту, и даже не клавиши, а собственную кожу. На спине, например…       Жар, тлеющий подспудно весь день, щедро плеснуло на щёки. Чонгук поспешно приложил левую руку к скулам, но собственная ладонь была раскалённей солнечной короны. А правая сжала ручку так, что та чуть не переломилась пополам.       Колени невольно разошлись, задница заёрзала на стуле. Бёдра сами по себе толкнулись туда-сюда.       Туда-в-такт-пальцам-в-паре-метров-от-него-сюда.       Туда-черти-раздери-этого-Юнги-сюда!       Чонгук сглотнул, яростно что-то вычерчивая на белом листе. Кажется, приложил силу в тысячу ньютонов, чтобы только не смотреть в сторону Юнги. Нифига не помогло, потому что сквозь бубнёж лектора про функции еле слышное цоканье языком наэлектризовало нервы до локального максимума.       Он опустил голову вниз: спрятаться от жгучего взгляда, отдышаться хоть немного! И вот чёрт, спортивные штаны и тонкий свитер ни черта не скрывали — миленький бугорок в районе паха ну никак не тянул на «просто складку» на мягкой ткани.       Да что ж такое-то!       «Если х неограниченно возрастает»… Ещё как возрастает!       Чонгук в который раз уже сглотнул, невольно глянув в сторону Юнги.       Ой, зря-я-а-а…       Тот в такт движению его адамова яблока тянул по своей нижней губе языком.       Туда-сука-да-чтоб-его-этой-функцией-разодрало-сюда!       Надо выйти. Срочно. Спасительная мысль застыла в башке неоспоримым аргументом. Надо поднять руку, отпроситься и сбежать в туалет, но лучше сейчас не думать, что он там будет делать, за хлипкими перегородками между кабинками. Надо представлять, как он поднимает руку… извиняется… просится выйти… как учитель ему кивает…       …как он идёт мимо широко расставленных ног Юнги, медленно переступая через них по очереди. Как Юнги-блять-смотрит! Только теперь уже не на лицо, а откровенно пялится на отчётливо выпирающий член Чонгука. Как Чонгук спотыкается и падает прямо перед Юнги. На колени…       А тот зажимает его бока собственными коленями до хруста, цепляет пальцами подбородок, приподнимает и снова смотрит — сверху вниз, глаза в глаза, невыносимо близко, обдавая дыханием нос и скулы. Невесомым движением стягивает с носа очки, приближается, приближается, и…       На его тетрадь сверху падает с негромким бумканьем учебник по матану, и Чимин, сосед по парте, ни с того ни с сего влепляется в бок, больно щипая изо всех сил за бедро. А над макушкой красного, как варёный рак, Чонгука раздаётся небесным громом голос лектора:       — Вам что-то непонятно, молодые люди?       — Чонгук недопонял, когда нельзя применять теорему о пределе частного, но я ему уже всё объяснил… Правда? — журчит мягким ручейком высокий голос Чимина.       Чонгук истово кивает, надеясь, что он достаточно лохматый и его волосы достаточно длинные, чтобы скрыть как можно больше горящего лица. Лектор саркастически приподнимает бровь и уходит, а Чонгук думает, что он должен Чимин-хёну как минимум обед.       Чимин при этом ничего не говорит. Молча убирает книгу с такой же саркастично поднятой бровью, как и лектор.       Под ней на исписанной странице конспекта много-много раз повторяется имя Юнги и столько же — дурацкое «хохо».