Отвлечь Машеньку любой ценой

      Совсем немного осталось до последнего костра, и всего каких-то два дня. Маша сидела за пианино и выучивала ноты снова и снова, и на этот раз у неё получалось намного лучше. Даже сидящий рядом Конев удивился, и решил подколоть:       — Наконец-то ты с той ноги встала, Сидорова, — но Маша не разозлилась, а только хихикнула. Юрка опешил и свалился на стул, что стоял возле Машки. Он не веря глазам, хлопал ими, внимательно смотря на то, как с улыбкой на лице играла Машка симфонию. Что-то хорошее произошло?       — Так вы наконец поговорили с Зиной? — догадался он.       — Да, поговорили, — кивнула Машка, и доведя песенку до конца, наконец стала разминать пальцы. Уж сильно они устают после длительной игры. — А ты чего так заинтересован в этом, Юр?       — Чего заинтересован, говоришь? — переспросил Юрка, и задумался. Чего же он так заинтересован ими? Сам не знал. — Ну, просто интересно стало, да и улыбка с твоего лица никак не спадает с самого утра.       — Это так сильно заметно?! — воскликнула Маша, закрыла пылающие щёки руками, и округлила глаза. Улыбка сразу спала с губ. Юрка почувствовал вину.       — Заметно, конечно, но Маш, — Юра сделал паузу, а затем добавил. — Тебе даже идёт улыбка, даже очень. Из-за твоей кислой рож… Лица, — исправился Конев чуть прокашлившись. — Мне теперь кажется, что ты совсем никакая не ведьма.       — Ой, да иди ты, Конев! — выкрикнула Маша его фамилию, и бросила в него лёгкую тетрадь с нотами. — Твои комплименты больше похожи на оскорбления!       — Эй, так я же старался! — возмутился Юрка, поднимая тетрадь с асфальта. — И вообще Машка, ты бы хоть спасибо сказала.       — Спасибо, Юр, но ты переборщил! — от возмущения Маша аж раскраснелась, и Юрка расхохотался от её вида. — Ну хватит смеяться! Конев!       — Детский сад «Ромашка», — прыснул проходящий мимо Володя с коробкой в руках, а рядом с ней шла Зина с банкой небесно-голубой краски.       — Они ещё и врагами себя считают, — покачала Зинка головой, и помахала им рукой. Кажется, Конев с Сидоровой больше не станут ненавидеть друг друга, правда, так считали только Володя с Зиной, а остальные в лагере ну вот очень сильно удивились тому, что эти двое больше не ссорятся.       Зина в обществе с другими детьми раскрашивала всё те же декорации. Она пыталась сделать всё аккуратно, так как являлась перфекционисткой. Если об этом она решит рассказать Маше, то скорее всего скажет про себя, что является идеалисткой. Скорее всего её поймут, поддержат, но не больше. И все дни похожи друг на друга, но чувства уже были другими. Чувства более светлые, казались ещё настоящими. Маша чувствовала нечто похожее на эйфорию, когда Зина смотрела на неё. Не просто смотрела, а глядела с нежностью в глазах, наинежнейше повторяя её имя: «Машенька».       — Зина, может, сходишь погулять с Машей? Скоро ведь, всё-таки, уезжаем.       — Володь, ты чего? — Голикова застыла от услышанного. Неужели Володя решил дать им на сегодня выходной день?       — После репетиции, конечно же, — добавил Володя, и тут Зина помрачнела. Ну да, ей просто показалось, что Володя стал настолько добродушным.       — Умеешь же портить настроение, Давыдов, — цокнула Зина и отошла к другой декорации, да чтоб он снова настроение не испортил. Владимир только и остался в гадании: чего ж он не так сказал? Не понимал он ничего, сразу видно было.

***

      Как и планировали Машка с Зиной — с тихого часа они сбежали, чтобы погулять на их любимой лужайке в лесу. Сейчас же атмосфера была иной — везде было солнечно, и только под огромной и высокой елью можно было спрятаться в тени. Зинаида как всегда лежала на траве, гадала кроссворды и просто пела песни. Уже не тихо, а даже громко и чётко, ведь Маша ей подпевала.       «Сегодня в белом танце кружимся-я!» — пропела Маша, затем залилась громким смехом.       «Наверное мы с тобой подружимся!» — добавила Зинка, и посмотрела на Сидорову. Она снова плела венки, но уже из ромашек. У Машеньки красиво получалось плести веночки, а из ромашек они выглядели как нечто… Творение искусства. Может Зина и преувеличивала, и в глазах других это занятие было обыденным, но Голикова ценично относилась к увлечениям подруги. Наконец Машка доплела венок и подошла к лежащей на траве. Зина заметив её, присела, чтобы ей было удобнее одевать ей на голову венок. Машенька аккуратно присела рядом, и с той же яркой улыбкой, она одела на голову Зины венок, и так же аккуратно прикоснувшись к её лицу, притянула к себе и еле ощутимо прикоснулась губами к её щеке.       Маша залилась краской, когда Зина чуть ли не раскрыв рот, посмотрела на неё. Ей хотелось провалиться сквозь землю, убежать прочь отсюда, но ноги застыли в том же положении. Голикова успокаивающе улыбнулась, и аккуратно положила ладонь на её, взглянула в глаза, будто небесное сияние, и потянулась к ней. Она прижалась губами к её губам, и Зина почувствовала клубничный аромат, что исходил от неё. Клубничный, сладкий блеск для губ. Маша не оттолкнула, она только сплела их пальцы, и прикрыла глаза. Насколько эти секунды казались целой вечностью, но и этого было мало.

***

      Совсем скоро протрубит горн об окончании дня. Детишки бегали по двору, что освещали фонари. Володя с Юркой сидели на карусели и следили за ними, а Маша с Зиной были со своим отрядом. Они играли в мяч, перебрасывая друг другу. И картошку они успели сыграть, и футбол, и вышибалы. Зина осознавала то, что этот день подходит к концу, и она не хотела этого больше всех на свете. Даже больше самой Маши. Она привыкла к лагерю, привыкла к атмосфере и людям. Так же она привыкла к Маше, и Зина понятия не имеет, как сможет без неё после разлуки. Слишком сложно было думать о чём-то другом, когда осознаешь, что послезавтра вы уезжаете навсегда из Ласточки.       Ночью становится теплее, когда солнце скрывается за холмами, и в тени до этого раскалённый песок остужался. Зина видит очередной сон, но уже не страшный, а скорее непонятный. Во сне присутствовала Маша, две незнакомки, которых она где-то видела, но вспомнить не могла, и свою маму. Она звала её к себе, и дверь вела в неизвестность. Дверь будто искрилась, сияла, словно двери в рай, а с левой стороны, где стояла Маша — была обычная, деревянная. Зина хотела пойти к ней, взять её за руку, но ноги вели её к маме, не слушаясь при этом её. Секунда, и она раскрывает глаза. В них была пелена, и всё было будто в тумане. Она моргает, пару раз моргает, и пеленá исчезает. Она слышит возню возле себя, а затем в глаза ей что-то яркое светит. Это был яркий свет фонаря. Зина слишком слаба, что-бы сделать хоть что-то, даже думать она разумно не могла. Через пару минут слух восстановился, и пеленá с глаз ушла. Теперь Зина смогла рассмотреть помещение, в котором были люди в белых халатах. Их было много, и возились они из стороны в сторону, раздражая Зину.       — Зинаида Голикова, вы слышите меня? Сколько пальцев я показываю? — высокий мужчина в белом халате выставляет перед собой руку, показывая два пальца.       — Два, — охрипшим голосом говорит она, и сразу добавляет. — Какой сейчас год?       — Дветысячи двадцатьтретий, — сказал мужчина, и снова стал что-то спрашивать у неё, но Зина его уже не слушала. Она погрузилась в себя, сверля одну единственную точку — часы. Двенадцать часов дня. А ведь сегодня последний день в Ласточке, но по какой-то причине Зина вернулась в своё время.       — Машенька… — прошептала она, и по щекам покатились слёзы боли и обиды на весь мир.