Отвлечь Машеньку любой ценой

      Шелест травы и журчание реки успокаивает, и даёт забыться в своих снах, мечтах. Зина спала крепким сном, настолько крепким, что она даже не ощутила на себе чужих рук. Её тело было обмягшим, послушным и довольно лёгким не смотря на высокий рост. Во сне она снова видит нечто ужасное. Снова, один и тот же сон повторяется изо дня в день, беспокоит Зину и не даёт поспать без страха того, что это может случиться с ней. «Пожалуйста, хватит, не бей его! Пап, я тебя умоляю!»       Крик эхом донёсся до Зины, и она резко проснулась снова в холодном поту. От резкого скрипа кровати, сидящие на стульях подбежали к ней. Лариса Сергеевна начала насухо вытирать лоб с шеей Зины, а Маша побежала за питьевой водой.       — Что случилось? — шёпотом спросила Голикова, вопросительно смотря на женщину. Она что-то возмущённо буркнула, но ругаться не стала.       — Зина, ну ты даёшь. Уснуть возле реки, так ещё и на голодный желудок? Ты совсем себя не бережёшь, — женщина покачала головой и разочарованно вздохнула. — Знаешь как Маша переживала? Пришлось ей две валерьянки дать, чтобы перестала реветь. После этих слов, в медпункт зашла Маша с кружкой воды. Она отдаёт стакан Зине, а сама садится возле неё. Внимательно смотрит, как та выпивает всю воду. После сна Зине всегда хотелось пить, а сейчас — по особенному её мучает жажда. Голиковой было стыдно смотреть на Машу. Понимая то, что из-за неё сейчас Сидорова в таком состоянии, Зина винила только себя. Глаза Машеньки опухли от слёз, и всё ещё были красными. Нос у неё раскраснелся так, будто в минус тридцать решила пройтись по улице. Время от времени Машка ещё носом шмыгала, поглядывая на растерянную Зину, а она пыталась начать разговор, но никак не могла, так как не знала, с чего начать этот самый разговор.       Лариса Сергеевна выходит из медпункта оставляя их наедине, а сама уходит к Ольге Леонидовне. Так сидеть было нельзя, поэтому Машка первая начала разговор:       — С тобой всё в порядке?       — Да, всё хорошо, — шепчет Голикова, и наконец решается посмотреть на Машу. Зря она это. Девушка снова была на грани слёз, а Зина ведь не хотела видеть её слёзы. Знала, что не сдержится.       — Зина, ты простишь меня? Я глупая, не знала как вести себя в такой ситуации! Просто, после чувств к Анюте я… — Маша резко замолкла и подняла шокированные, полные страха глаза на Зину. Она хотела убежать, но Голикова вовремя остановила её, схватив за ладонь.       — Что ты сказала? — спрашивает она шёпотом, и ждёт ответа. Ждёт всю правду. Почему она так резко изменилась в лице? Какие такие чувства?       — Я… Зина, забудь это, пожалуйста, случайно вырвалось.       — Нет уж, Маш, я не могу уже смотреть на твои страдания. Почему ты не хочешь мне рассказывать? — Зинаида притянула её к себе и заглянула в напуганные глаза. — Неужели я для тебя ничего не значу? — на одном дыхании, и так тихо спросила, что по всему телу Сидоровой пробежали мурашки. Она хотела ответить, но не успела, так как в медпункт зашли Лариса Сергеевна с Ольгой Леонидовной. К счастью, Маша успела вовремя отпрянуть назад.       — Голикова, ну ты и заставила нас побеспокоиться, конечно! — нервно засмеявшись, старшая вожатая поправила прядь волос за ухо, и так же нервно сказала: — Там твою порцию оставили, выйди и поешь как только станет лучше.       — Пусть сейчас поест, а потом уже и станет лучше! — помешалась Лариса Сергеевна.       — Точно! Давай-давай Зинка, вставай и топай в столовую. Тебе поможет дойти Матвей наш, Смирнов.       — Ольга Леонидовна, а можно я с ней пойду? Я просто… Переживаю за неё, — и тут Машка решает вмешаться, ведь никакие Матвеи сейчас им не нужны были. Девочкам стоит поговорить, и очень серьёзно поговорить. Старшая вожатая была не против, только за, поэтому отправила Зину с Машей в столовую. Там они были одни, только из соседней комнаты можно было услышать, как посуда гремит. Зинаида садится за стол, и берёт в руки ложку, параллельно утремляя свой взгляд на Машу.       — Ну, Маш, я тебя слушаю. Надеюсь ты не станешь скрывать от меня того… Что с тобой происходит в последнее время.       — Сначала ты скажи! — вырвалось из уст Маши слишком уж нервно. — Почему ты убежала? Ты даже не пообедала, и проспала аж до девяти часов вечера!       — Я то отвечу, — тем же тоном произнесла Зина. — Но расскажешь ли ты мне всё?       — Расскажу, — неуверенно, но твердит Сидорова.       — Пообещай, — настаивала Голикова, а Маша всё недовольствовала.       — Ла-адно, обещаю.       — Честно? — всё не унималась Зинка.       — Честно, — ответила Маша, и отвела взгляд на свои руки. Зина негромко начала, ещё даже не притронувшись к еде:       — Я просто испугалась, — и пожав плечами, Зина начала кушать уже остывшую еду. Как-то аппетит у неё пропал сразу же, и настроение упало. Маша удивлённо вскинула светлые брови, и осторожно спросила причину испуга. Будто она не знает ничего. — После вчерашнего случая.       — Аа-а-а, — лениво, но протянула белокурая, и зачем-то кивнула.       — Но знаешь, Маш, ты слишком странно себя вела в тот день. Ну а теперь, рассказывай ты — какие такие чувства к Анюте? — последние слова Зина очень тихо, и на ушко ей прошептала. Знала, что Сидорову может охватить приступ, если она скажет это громче шёпота. На лице Маши Зина замечает печаль, что была смешанна со страхом. Зинаида могла бы не спрашивать, а просто забыть, но ей хотелось скорее помочь Маше. Это ведь для её же блага, так ведь? Зина убеждала себя в этом снова и снова, не зная всю суть своих мотивов.       — Катя была права на счёт этих… Педерастов. В прошлом году я настолько увлеклась Аней, что Катя стала думать обо мне плохо. Она точно так же сказала мне год назад: «Маш, ты выглядишь как эти.» В тот вечер я очень много плакала, и после этого случая перестала общаться с Анютой.       — Стой, Маш, — перебила её шокированная Зина. — Так Аня тебе нравилась как…       — Как девушка, — кивнула Сидорова, и закрыла руками лицо. Как же ей сейчас было стыдно рассказывать Зине о прошлом. Ей хотелось убежать и скрыться где-то, но не могла. Она уже рассказала ей свой секрет, а это означало, что назад дороги нет!       — А, фу-ух! — облегчённо выдыхает Зина, заставляя Машу удивлённо приоткрыть рот. — Так я то думала, что это я тебе противна!       — Что? Никогда! Ты мне никогда не была противна, правда! С нашей первой встречи ты настолько меня привлекла, что мне стало от себя противно, снова, — и Маша опять закрывает лицо руками от стыда, но на этот раз Зина заставляет её открыться ей. Она нежно сжимает в руках бледные ладошки Маши, и заставляет поднять её взгляд на себя.       — Маша, это не болезнь, — повторяет она те же слова, которые говорила Володе. — Это просто чувства. Искренние чувства.       — Я больна, и… И омерзительна! — всё не унималась Маша, заставляя Зину погруснеть. Почему Голикова никогда не считала их ужасными?       — Маш, значит и я в твоих глазах больная и омерзительная?       — Что? Причём здесь ты, прост… Погоди, что ты сказала? — глаза Маши становятся по пять копеек, когда Зина откровенно признаётся ей о своей «болезни». Она больна, и очень сильно больна Машкой. В её мыслях только и крутится Машенька. Она чуть ли не живёт в Зинином сердечке!       — Да, Машенька, я больна, и-и, — протянула Зина чуть улыбаясь, замечая красные щёки Маши. — Я готова быть такой ради тебя, ведь ты мне нравишься…

***

      Маша помнит всё. Помнит самые невинные чувства, которые она испытывала к Анюте, и как они слишком быстро перерастали в самые мерзкие желания. Маша пыталась подавить эти чувства, но не могла совладать собой. Она каждый день была с Анечкой, и каждый миг для неё был волшебным. Машенька до самого последнего старалась изгнать эти непонятные чувства, не хотела, что-бы Аня считала её отвратной, но чувства Сидоровой оказались сильнее. Кроме Маши, с Анютой дружила почти вся смена. Она была известна своим позитивным настроением и заразительным смехом. Наверное поэтому Маша влюбилась в неё. Она влюбилась в добрую и жизнерадостную девочку с самой громким смехом.       Маша всегда ревновала Аню а Юрке, и от части завидовала ему и постоянно спрашивала у себя: «Почему он может быть с ней, а я — нет? Разве это честно? Ведь не я виновата в том, что испытываю такие чувства к ней!» И после их первого вальса под яблоней, Анечка поцеловала Юру в щёчку. Тогда Сидорова возненавидела Конева всем сердцем, ведь на месте его должна была быть она.       — Нет, не могла, — грустно вздыхает Маша, и садится на скамейку возле их корпуса. — Это ведь болезнь, я психически нездоровый человек! — повторяла Сидорова снова и снова. Даже в последний день на прощальном костре, Маша не смогла признаться Ане. Всё лето она страдала от неразделенной любви, а ситуация в семье подливала масло в огонь делая ещё хуже. Когда бабушка привезла очередную путёвку в лагерь «Ласточка», Мария была в не себе от счастья. Одна только мысль о том, что она может снова увидеть Анечку, не давала ей покоя. Она была настолько счастлива, что смогла забыться, наплевала на семью и ввела обратный отчёт до 14-го июля. Когда Сидорова приехала в лагерь, замечала знакомые лица друзей, но не могла найти ту самую «родную». Она настолько отчаялась в тот день, готова была заплакать, но тоненький голосок смог остановить поток слёз. Тогда она впервые встретилась с Зиной. Она ярко улыбаясь, поприветствовала её, одаряя самой милой, и настолько искренней улыбкой, что Машка смогла на пару минут забыть об Ане.