поэзия беспризорной весны

Святая семёрка, в сущности, никогда не была семёркой. В отражении дома жили дети. У каждого было по сердцу, что хранились в шкатулке на чердаке. Дети называли дом по-разному, потому что у него было много имён. Он был Древним в полнолуние и Зверем в жуткий голод. Он был Убежищем, когда шёл снег. В сумерках его звали Тенью, а стоило наступить холодам, как он превращался в Нору. После заката он отзывался исключительно на шёпот, с восходом засыпал. Кто-то считал его Утробой, а кто-то боялся, как боятся Бога. Сам дом пришёл из лесной чащи, и это было единственное, что он знал о себе. В обмен на добрые сны мальчики приносили дому дары. Мягкую пряжу из артерий, золотого дракона на ладошке, уголёк чьего-то имени, ночной цветок, обещание. Как-то раз дети попросили у дома бессмертия, чтобы всегда оставаться вместе. И дом решил, что исполнит их желание, если дети полюбят прошлое сильнее будущего, страшную сказку сильнее колыбельной и смерть сильнее рассвета. Не такое уж и сложное условие, как ни взгляни. Но больше всего мальчики любили друг друга. Поэтому весна никогда не заканчивалась.

***

В десять лет Хан Джисон разучился видеть сны. В маленьком кабинете на третьем этаже клиники окна выходят на запад, так что по вечерам отсюда видно солнце. Если правильно развернуться в кресле и немного подождать, можно поймать закатный луч зрачком. — И как ты себя чувствуешь в последнее время? — Если честно... не знаю. Нормально. Сойдёт, думаю. — Можешь описать, какие эмоции испытываешь прямо сейчас? Попробуй назвать их. — Ну, э-э-э... Усталость, наверное. Это эмоция? Какая-то смесь усталости и тревоги, в общем. Немножко... выматывает. Я иногда лежу, – знаете? – и думаю, что впереди не будет вообще ничего хорошего. Как будто раньше была какая-то понятная дорога, и ты по ней шёл, а потом упёрся в дорожный знак – и ты даже не знаешь, настоящий ли это знак или его сюда кто-то по ошибке притащил, – и тебе не хватает то ли храбрости, то ли любопытства, чтобы обойти его, потому что он такой яркий и большой, и ты смотришь на него и думаешь... Боже, нет, забудьте. Тоска какая-то. Я так не считаю. В смысле, считаю, но... Вам никогда не казалось, что все люди просто друг друга обманывают? Что на самом деле всем плохо, только кто-то классно изображает счастье, поэтому другие верят, что так можно, и тоже начинают изображать, чтобы... не знаю, чтобы им завидовали? Чтобы не выглядеть жалко? Короче, всё это немножко не по-настоящему. На самом деле, может быть, вообще никто нигде не счастлив. Просто всем страшно признаться. И всё это превращается в огромный бессмысленный маскарад, где непонятно, кто вообще кем притворяются. Может, никто вообще и вокруг-то не смотрит. Только на себя. И в итоге никто не счастлив, но все и так, в общем, неплохо живут. Как-то это у них получается. А у меня, наверное, не получается, или я ещё просто не научился. Вот так я думаю. Иногда это успокаивает, кстати. Но чаще всё-таки злит. И ещё... Как бы это сказать? Мне кажется, я скучаю. Только я забыл, по кому. Зелёные глаза за тонкими стёклами очков-прямоугольников: Джисону всегда очень нравилась его психиатр. Запах её ольховых духов, бледная линия рта. Она вечно вертела ручку в пальцах, пока слушала. Когда записывала – постукивала ногтем по планшету с логотипом медицинского центра. Гипнотизировала. Голос у неё был похож на шорох в траве, взгляд – на прикосновение ко лбу. И пока Джисон говорил, она улыбалась, а стоило ему замолчать, и она наклонялась вперёд и смотрела на него – прямо на него, – так спокойно и мягко, словно видела в нём что-то и пыталась разглядеть. Что-то чудесное и живое, что-то нежное, что-то прозрачное – вроде отблеска луны. Когда они встретились впервые, почти два года назад, ему не было ещё и четырнадцати. Он был костлявым подростком с глазами-стекляшками. Тоскливо слонялся по осеннему миру, избегая людей. Он мало ел, много слушал. Ни разговаривал ни с кем, кроме двух школьных друзей, таскал на куртке запах старой листвы, в карманах хранил шляпки от желудей. Ему помнится: при первой встрече она, эта полулесная женщина, подарила ему игрушку с наполнителем из крахмала, потому что пальцы у Джисона все были в красных отметинах от зубов. Смешная и мягкая картофелина с резиновой улыбкой. Он мял её, чтобы занять чем-то руки. Игрушка лопнула на третий сеанс, крахмал высыпался на ковёр в кабинете, на штаны, на ладони. Джисон плакал. Это было время, когда он ещё не боялся своего сердца. В пятнадцать с лишком Джисон остаётся таким же бестолковым, но нежным ребёнком. В нём слишком много от детства. Джисон – это неразборчивый почерк, это бессчётные фантики от конфет, это голени в шрамах, потому что прежде он слишком часто ползал по ежевике. Это расчёсанные до узоров запястья. Это тяжёлые пробуждения и ещё более тяжёлые попытки уснуть. Грязные колтуны мыслей. По вечерам он пересчитывает синяки на коленках, по утрам – облака, налипшие на кухонное окно. Он не любит учиться. Любит грызть кубики сахара и наблюдать за уличными котами. Или мокнуть под дождём, прислонившись плечом к сточной трубе. Слушать сквозняк на общем балконе. Надписи, что ползают по стенам подъезда. В пятнадцать Джисон сильнее напоминает зловещую тень в углу, чем того славного мальчишку, что когда-то здоровался с ним из отражения в зеркале. Он не помнит его улыбки. Помнит дыру на месте резца и ладонь в крови, когда впервые захлопнулась дверь. К ручке была привязана нитка, та – ко рту. Это было давно. Может, не взаправду. Он забыл. Повыпадали молочные зубы. Они хранятся у него в деревянной шкатулке возле кровати, потому что зубная фея их не забрала – мама ошиблась. Что ж, она частенько ошибалась. — Как таблетки? Чувствуешь изменения? Боже, а ведь она хорошая! Действительно, до чего же хорошая. Как шерстяной шарф или молоко с мёдом. Что-то кусачее, но тёплое. Страх вперемешку с облегчением. В этом кабинете полтора года назад у Джисона заболело горло; не потому, что он простыл, а потому, что впервые за несколько месяцев снова заговорил. Так получилось, что правда была колючей на ощупь. Резала слизистую, когда Джисон пытался вытолкать её наружу. Гортань стала мокрой и солёной, и то ли это были слёзы, то ли кровь. С тех пор Джисон столько раз пересказывал, пересказывал и пересказывал своё детство, что почти поверил, будто выдумал его. — Я начал больше спать, — тихонько признаётся Джисон. — В выходные часов по двенадцать, а по будням постоянно пропускаю будильники. Это считается? Эти таблетки, что подбирают ему восьмой месяц. Из-за них Джисона словно засунули головой в колокол. Он вечно шатается по утрам, слушает звон в ушах, путает мамин голос с помехами из телевизора. От первых препаратов у него немели ладони, от вторых скакал пульс. Третьи Джисон не помнит, потому что ему напрочь отшибло память обо всём, что было между третьим и последним приёмом. Теперь он принимает что-то, из-за чего ему без конца хочется спать, и он даже не уверен, действительно ли дело в активных веществах, или он просто напрочь переломался за минувшие пару лет. — Считается, конечно. Это частая реакция, не волнуйся. Возможна лёгкая заторможенность и головокружения первое время. Или тошнота. Беспокоиться стоит, только если через две недели побочные эффекты не пройдут. Джисон отмахивается: — Да это и на побочные эффекты-то не похоже. Вот от лоразепама... Вот от лоразепама... Лоразепам подошёл Джисону немногим лучше мышьяка – пришлось спешно отменять. «Это препарат для краткосрочного приёма», – так ему сказали в аптеке, когда проверяли рецепт. Приём оказался даже более краткосрочным, чем планировалось. Джисона размотало, словно пиньяту. Казалось: голова была в одном месте, а остальное тело – в другом. Это неприятно, думал тогда Джисон, лёжа в полнейшей темноте на кровати – когда твоя голова болтается где-то отдельно. Наверное, вредно для здоровья. Он игрался с выключателем маленькой лампы для чтения, что стояла возле кровати, считал щелчки. Свет не горел. Джисон воображал, что плывёт посреди жидкого космоса, где-то в сердцевине чёрной дыры. Вокруг него кружится вакуум, или потухшие осколки звёзд, или обломки чьих-то очков, или что там вообще должно болтаться в чёрных дырах. Причудливые фантазии успокаивали. Стоило отвлечься на них, и страх уходил. А страха было в избытке – в раскрытые глазницы Джисона затекал мрак, потому что свет на самом деле горел, потому что глаз не было, и не было всего мира, а только одна сплошная ужасающая чернота, и это не было похоже на ночь, а было похоже только на смерть или конец света. Да, от лоразепама Джисон отказался довольно быстро. От привычки спать с включенным светильником пришлось отказываться дольше. — Если будут ещё какие-то странные ощущения – сразу же сообщи мне. Галлюцинации, потеря памяти, спутанность речи. Ты помнишь мой номер? Он должен быть записан у твоей мамы. В любое время, ага? Такой вот у них причудливый договор – она предлагает, Джисон соглашается и никогда не звонит. Ему кажется – это невежливо. Когда-то, когда он только начал сюда ходить, он пытался вообразить, чем она занимается в свободное время. Наверное, у неё есть семья. Дочка, скажем, или сын, вроде него. Шебутной, здоровый мальчишка. Они ужинают по вечерам вместе, включив телевизор на кухне, и обсуждают, чем займутся на выходных. Вероятно, так это обычно бывает в нормальных семьях. Джисон не уверен – его мама вкалывает, как проклятая, целую неделю, а в выходные спит и скребёт грязные углы квартиры. Добрая женщина – такая же одинокая, как сам Джисон. Когда он рассказывает про неё, он зовёт её «мама». Но в лицо он чаще говорит «оставь меня в покое, пожалуйста». Из протокола: Джисон смутно помнит детство, отсечённое стеной жутких воспоминаний его юбилейного десятилетия – меланома съела отца меньше, чем за одну зиму, а последнюю неделю он и вовсе слабо походил на человека. Джисон ещё не забыл, как сидел в своей комнате, упершись взглядом в коробку телевизора, где крутили первые сезоны «Наруто». Взгляд скребся по экрану, подбородок лежал на коленях. За соседней стенкой выл умирающий отец, у которого прогрессировали метастазы. Бессловесное существо без имени и лица. За дюжину дней он превратился в скулёж в ночи, лишённый плоти и образа. Громкий, монотонный, изматывающий. Больше всего он напоминал щенка, раздавленного машиной. И меньше всего он напоминал отца. За три месяца рак легко отнял жизнь. На самом деле, конечно, не одну. С тех пор Джисон не видит снов, хотя иногда ему кажется – он и не просыпался ни разу. Поэтому он не запоминает и половины того, что с ним происходит. Не помнит, чем завтракает, какие читает книги, на чём добирается до школы или, например, как выходит из кабинета психиатра. Как садится в машину тоже не помнит. Помнит только щелчок ремня безопасности, тошнотворно похожий на писк лампочного телевизора, когда тот выключался. Этот звук Джисон не забудет никогда, потому что после него наступала тишина, и то, что выло за стеной; то, что скреблось в его дверь; то, что готовилось однажды сожрать его – становилось живее, стремительнее и намного прожорливей. — Как прошла встреча? Мягкий, нежный, но до чего чужой голос. Мама. Мама. В неё вшит набор стандартных вопросов, которые Джисон знает наизусть. Их можно цитировать по памяти, как тысячу раз пересмотренный мультфильм. «Как дела?», «что нового в школе?», «ты голодный?», «на завтра есть планы?». Иногда Джисон думает сделать комплект табличек, чтобы поднимать их каждый раз вместо ответа. Экономило бы кучу сил. Джисон выучил свою роль, а потому: — Нормально. За пятнадцать лет он научился: терпеть, врать, не отвечать назойливому шёпоту, фальшиво улыбаться, искренне отворачиваться, подолгу молчать. Всё, что угодно, лишь бы продолжить эту сокровенную игру – делать вид, что у них всё в порядке. Мама поправляет оглушительно-красный шарф, обмотанный вокруг шеи. Точно вскрытое горло. Иногда Джисон закрывает глаза и пытается вообразить себе мамино лицо. Морщинки вокруг глаз, её тонкие губы, грязные пятна веснушек, бледнеющих за зиму. Ему нравилось пересчитывать их в детстве. Он хорошо помнит её запах: туалетная вода и средство для посуды с лимоном. Из-за химии у мамы наждачные ладони, потому что она убирается без перчаток. Столько разнообразных деталей. А лицо он не помнит. Только алое пятно под ним. — Что говорит доктор? Джисон пожимает плечами. Ему нравится слушать шум мотора и смотреть, как город ползёт по лобовому стеклу. Это успокаивает. Он сползает ниже по сидению, прячет подбородок в вороте смешной дутой куртки. Шагает взглядом по маминым ладоням, сжимающим руль. Она не смотрит на него – только на дорогу. Она вообще уже давно на него не смотрит. — Наверное, таблетки подошли, — запоздало тянет Джисон. — Будет видно через пару недель. Вроде в этот раз без побочек. Он не знает, что ещё ей сказать. Что она может знать о том, как Джисон себя чувствует? Когда отец умер, она на несколько недель отправила его к бабушке – своей матери. Как будто Джисон был помехой. Как будто его было проще смахнуть в сторону, чем разбираться. Тогда ему было десять, а сейчас ему пятнадцать. Мама не знает как минимум трети Джисона. Она не знает его вообще. — Скоро конец учебного года, — аккуратно добавляет она; из печки шпарит с такой силой, словно сейчас не март, а январь. — Как думаешь, сможешь закрыть без троек? …гс-с-споди. Иногда Джисону хочется притвориться мёртвым, и чтобы от него все отстали. С экзаменами, с домашними обязанностями, со списком прочитанных книг и с будущим. А если у него не будет никакого будущего? А если он всего лишь морская чайка с пределом в семнадцать лет? Он пережил сов, голубей и попугаев-неразлучников, хотя ему не с кем было разлучаться. И даже домашнюю курицу. Интересно, сможет ли он дотянуть до цапли? — Смогу, наверное. Вообще-то, хочется плакать. Все эти их разговоры – это как бесконечно скрести ножом воспалённую рану. Или целовать разрыв на сыром мясе. Без толку, в общем. Ни зажить, ни зашить. До чего бездарные из них актёры. К тому моменту, как они паркуются у подъезда, он почти засыпает, хотя глаза открыты. Мама проворачивает ключ, и мотор перестаёт бормотать. Джисон не глядит на неё, но видит сразу десяток её лиц: в сложенном боковом зеркале, в стёклышке, болтающемся над солнцезащитной шторкой, в маленькой глянцевой бумажке-пропуске, приткнутой под лобовое стекло, и где-то в периферическом зрении – но с помехами. Чаще всего Джисон видит маму в воспоминаниях, когда конструирует собственное прошлое под чутким присмотром врача. Он предпочёл бы, чтобы так всё и оставалось. — Джисон, — ласково говорит мама, так что Джисону хочется зажать уши ладонями и никогда больше не отнимать от головы рук. — Я... я знаю, что тебе сейчас непросто. И ты, наверное, думаешь, что у меня полно дел, кроме тебя. Работа, эти дополнительные смены. Но... — она спотыкается, она поправляет шарф, она снова – конечно, она снова не смотрит на него, — Не знаю, что бы сказала про меня твой врач. Наверное, я что-то делаю не так. Извини меня. Я просто хочу, чтобы ты помнил, что я на твоей стороне. Даже если иногда кажется, что это не так. Она ничего не понимает, разумеется. Как и всегда. Только думает, что понимает. Сейчас она будет распинаться о любви, а потом снова примется плакать, отшвыривая его школьный дневник. Сейчас у неё взгляд из шёлка, а потом она снова закроется в ванной и будет долго скрести мочалкой спину, как будто кожа ей маловата. Сейчас она его мама, сейчас она говорит с ним, сейчас у неё есть время, а потом... А потом... А потом – оставь меня в покое, пожалуйста. Это ничего страшного. Он переживёт. — Всё круто, мам, — и он так и не поворачивает к ней лица. — Спасибо. В детстве Джисона пугали громкие звуки. Вопль будильника или автомобильная сигнализация. Собачий лай. Он боялся, когда от ветра ломались ветки. Или если в квартире вдруг хлопала форточка. Теперь ему нравится слушать, как отсоединяется замок ремня безопасности. Потому что сбегать всегда было проще, чем смотреть в глаза. Он бездушный ребёнок, в общем. Какая досада. Жаль, что у Джисона нет сердечной недостаточности или чего-то вроде неё. Он бы хотел умереть тихо, внезапно рухнув на ковёр своей комнаты, от разрыва сосудов или мерцательной аритмии. Его нашли бы уже холодным, с белыми щеками и пустым взглядом. Наверняка перед смертью он бы снова ослеп – лежал на полу, глядел в черноту, напоминающую космическую червоточину, и думал: ого, это и есть я. Необъятное Ничего, потерявшее все лица разом. В сгустке пустоты копошились бы воспоминания. Он бы так и не дожил до цапли.

***

Существует примерно сто сорок три причины, почему дружить с Хёнджином – это плохая идея. Все они записаны в школьном дневнике за шестой класс почерком самого Хёнджина. Порядок произвольный. Среди любимых пунктов Джисона: отсутствие в комнате Хёнджина кулера с вишнёвой газировкой, семнадцать пачек сигарет, которые он в среднем выкуривает в месяц, умение ходить на руках и любовь к японской анимации. По скромному мнению автора списка, все пункты решительно опасны для жизни. Существует ровно одна причина, почему дружить с Хёнджином – это хорошая идея. Джисону достаточно и её. Им было по семь, когда они познакомились на школьной линейке, где Джисон послушно стоял в самом конце колонны, а Хёнджин украл у девочки бантик, чтобы собрать им собственные волосы. Им было по десять, когда Хёнджин сорвал уроки, включив пожарную сигнализацию, а Джисон искренне проклинал его, стоя на морозе без шапки и в хлипкой сменке. Но подружились они позже, в одиннадцать, когда Хёнджин сел рядом с Джисоном за парту. Он сам потом признавался, что не знает, зачем это сделал. Но он сел, и он поделился с Джисоном клубничным молоком, и он сказал: «Чувак, у тебя взгляд долбанного суицидника. Слышишь? Бросай это дело». Ничего более умопомрачительного Джисону в жизни не говорили. В пятом классе Хёнджин сломал руку, навернувшись на физкультуре с турника, когда учитель отвернулся, чтобы помочь девочкам. Кость хрустнула так звонко и радостно, что девочки завизжали. Хёнджин хохотал от боли, как полоумный, катался по полу, грыз ворот футболки, пока не приехала скорая. Хёнджин утверждает: он не помнит, почему когда-то подсел к Джисону. Джисон утверждает: он не помнит, зачем пробрался в машину скорой помощи. Оба врут. В стерильно-чистой палате, лишённой цвета и запаха, Хёнджин пролежал почти две недели. Своим восхитительным переломом в гипсовом чехле он размахивал, как саблей. Здесь было, с кем сражаться. Ворчливые медсёстры, главврач с посеревшей роговицей, чудовища под кроватью, что просыпались после заката. По утрам крыло вечно закрывали на кварцевание, по вечерам – на плановый осмотр. Попасть внутрь – всё равно что прорваться через границу. Храбрый и безрассудный подвиг. Ровно на две недели Джисон и Хёнджин превратились в бесстрашных рыцарей, не боящихся ни драконов, ни вахтёрш. Джисон приносил Хёнджину дешёвые крекеры со вкусом лука из магазина через дорогу, и до самого заката они сидели, прижавшись плечом к плечу на узкой койке с тонким и жёстким матрасом. Висок к виску и сердце к сердцу. Они листали журналы, которые мама Хёнджина покупала для него в киоске. Подпевали кряхтящему на табуретке магнитофону. Пили газировку. Рисовали в тетрадях, на тумбочке, вдоль гипса. Играли в шахматы, накрывшись простынёй с головой. Свесившись из окна, целились в прохожих из водяного пистолета. Иногда даже стреляли. Иногда даже в цель. Не удивительно, что больницу Джисон до сих пор любит сильнее, чем школьный класс. Из хорошего: в классе почти всегда есть Хёнджин. Его легко приметить по дурному блеску в глазах и сотне резинок для волос, вываленных на парту. Он крадёт их у старшей сестры, чтобы мастерить рогатки, кольца и катапульты. Творить анархию из подручных средств, словом. Джисон ориентируется на эпицентр назревающего апокалипсиса, когда залетает в кабинет математики за три минуты до начала. Запинается на пороге, едва не упускает рюкзак со всем содержимым и кое-как роняет себя на стул. Непросто в одиночку поддерживать репутацию самого непутёвого класса, но Джисон старается. — Я не опоздал? Хёнджин спешно смахивает со столешницы сумку. — Математик ещё не приходил. Ты сделал домашку? — Немножко. А что задали? Восторг Хёнджина всегда искренний. Будь его воля, он бы саботировал школу как концепт. Он даже составил список аргументов, почему это отличная, просто превосходная идея. Он вообще всегда обожал списки. Он написал бы сотню, если бы это помогло больше никогда не заходить в класс. Но у него есть ровно одна причина, чтобы появляться на занятиях. И она говорит: — Завязывайте делать вид, что безответственность – это круто. Мне надоело ходить и просить за вас двоих у всего учительского состава, меня скоро в директорской при входе отстреливать будет. Вы в курсе, что моя мама думает, будто у вас задержка в развитии? Она мне сама так сказала. Она, оказывается, только поэтому не против, что я с вами общаюсь – она решила, что я вроде как занимаюсь миссионерством. Помогаю убогим, в общем. Так что в гости ко мне лучше больше не приходите, вдруг она догадается. Я даже восхитилась, как это вы за двадцать минут знакомства почти убедили её, что у вас какие-то локальные поражения мозга. — Почему «почти»? — Хёнджин подозрительно косится на парту позади себя. — Мы были недостаточно впечатляющими? — Более чем. У тебя чернила от ручки на подбородке. Привет, Джисон. — Я случайно проспал маршрутку, — сообщает Джисон. — Дважды. Это новая рубашка? Классно выглядит. — Спасибо, ей четыре года. Можешь не подлизываться так откровенно. У Хэин, русалочьей девочки, душа напичкана ножами, но самое крутое в ней – не прямые волосы, а прямолинейность. Иногда Джисону страшно представлять, что было бы, не стань они друзьями. Девчонки вроде Хэин одинаково легко сдают экзамены и сживают со свету. Именно поэтому Джисон с Хёнджином ей и восхищаются. — Да ладно, ты правда отлично выглядишь, — Хёнджин улыбается и трёт подбородок, вполоборота наваливаясь прямо на чужие учебники. — Ты сделала домашку? — Сделала. Списать уже не успеете – там четыре страницы с уравнениями. Убери локоть с моей тетради, иначе я тебе его оторву. Хёнджин принимается театрально баюкать руку: — Эй! Этот локоть уже однажды треснул. Тебе не жалко моих костей? — Я слышала, к инвалидам проявляют больше сочувствия. Может, математик даже поставит тебе четвёрку в году, если будешь появляться на уроках в бинтах. — Если будешь появляться на уроках, — мимоходом поправляет Джисон. Хёнджин отваливается на спинку стула: — То есть домашкой со мной сегодня никто не поделится, я правильно понимаю? Так странно думать, что за всё это время они трое действительно не загрызли друг друга. Возможностей было море, поводов – ещё больше. Чтобы перечислить все, не хватило бы самого длинного из Хёнджиновых списков. Они словно взаимоисключающие переменные: Хэин обожает порядок, а Хёнджин не терпит, когда хоть что-то идёт по плану. Джисон бесконечно думает о прошлом, а Хэин зациклена на будущем. Хёнджин всегда слушает музыку, выкрутив звук на максимум, а Джисон – Джисон с детства боялся громких звуков. Они должны бы держаться подальше друг от друга, но они выбирают держаться за руки. — Ну вот, — Хёнджин наигранно вздыхает. — А я так надеялся напроситься сегодня к доске. Джисон? — Разумеется, — равнодушно соглашается Джисон, перебирая ворох вываленных на парту обложек; галдёж с первых парт мешает соображать. Он резюмирует, немного погодя. — По-моему, я не взял тетрадь. Хэин закатывает глаза, а Хёнджин – рукава школьной рубашки. — Попахивает знаком судьбы! Я слышу голос, и он говорит мне... секундочку... — Хёнджин зажмуривается, изображая спиритический контакт. Хэин подсказывает: — Он говорит тебе, что у тебя средний балл по математике два семьдесят пя... — Тсс! — Хёнджин вскидывает руку и зажимает ей рот. — Тихо... Какие богомерзкие вещи ты произносишь. Это меня отвлекает. Голос говорит совсем не об этом. Он говорит, что сегодня овнам... Джисон, ты же овен? — Я телец. — ...ну в общем тем, кто с рогами, рекомендуется быть поближе к богу. — Хочешь, чтобы я повесился? — Хочу, чтобы ты пошёл со мной наверх в курилку. Я козерог, кстати. Видишь, как всё связано? У тебя нет тетради, а у меня – желания смотреть на опухшую рожу математика. — С чего ты взял, что она опухшая? — Я встретил его вчера в круглосуточном возле дома, когда покупал сигареты. Он был окутан незабываемым шлейфом светлого нефильтрованного, который я не перепутаю ни с чем, потому что моя сестра обожала это дерьмо в свои семнадцать. Джисон задумчиво скребёт бровь: — Он тебя не узнал? — Он бы и мать родную не узнал, даже если бы они вместе туда пришли. Говорю же, он был в слюни. Готов поспорить, он и не заметит, что нас не было. У него небось сейчас в глазах двоится. Хэин, неспешно чешущая длиннющий хвост пальцами, зловеще предрекает: — У вас будут проблемы. — Дорогая, что значит «будут»? — Хёнджин улыбается так, что ещё немного, и щёки разойдутся по шву. — Посмотри на меня! Проблемы – это не временное обстоятельство, а состояние души. — У тебя нет души, — напоминает Хэин. — В точку, милая. Ты знаешь, как высоко я ценю твою проницательность? Джисон! — Высочайше, — подтверждает тот. — Вот! Слышала? Джисон не даст соврать. — Джисон врёт как дышит, — ласково улыбается Хэин. — Ему вообще без разницы, с чем соглашаться. Джисон? — Абсолютно без разницы, — кивает Джисон; потом поднимает голову. — Секундочку... Хэин победно скрещивает руки на груди, пока Хёнджин ржёт. — Обещаю: больше никаких прогулов, — торжественно клянётся он. — Математики. По пятницам. В марте. — Боже, да делайте вы, что хотите, — она морщится, как если бы он был каким-то мерзким насекомым. — Не мне же потом готовить вас к экзаменам. — Ты говоришь, как моя мама. Джисон, ты слышал? Она говорит прямо как моя мать. Хэин, твой ментальный возраст? — Ментально я в Фетхие, валяюсь в шезлонге и слушаю вопли туристов. А физически мне приходится иметь дело с вами. При такой жизни я умру преступно молодой. — Мне показалось, или ты чихнула? — Это город в Турции. — Боже мой, этот ум, — Хёнджин театрально рушится в обморок. — Напомни мне, почему мы ещё не женаты? — Столица Бразилии? — Рио-де-Жанейро. — Вот поэтому, — резюмирует Хэин. — Выметайтесь, пока математик не пришёл. Хёнджин хватает её ладони и восторгается снисхождением во взгляде. Хэин смотрит так, будто жаждет увидеть, как у Хёнджина отстегнётся голова. — Ты самая лучшая женщина на свете! Чувак, будь добр, проверь коридор... Ты же прикроешь нас, да? Я куплю тебе мороженое в ларьке. Даже два. Если что – мы опаздываем. Или у зубного. Или трамвай сломался. — У обоих? — она изламывает бровь. — На твой вкус! Наверное, Хёнджин носил бы её на руках, если бы она не грозилась время от времени удалить ему печень особо жестоким способом. Джисон оглядывается из двери, признавая: Хэин – это благословение в шкуре зубастого чудовища. Она колючая только на вид. Коридор встречает их необычайной, ослепительной тишиной. Их школа – гробница для веселья. Самое тоскливое место в мире. Хёнджин шагает по скрипучим половицам, помахивая пиджаком, трупно висящим через предплечье. Джисон семенит за ним тенью. Он мог бы перемещаться здесь с закрытыми глазами, но боится наткнуться на нечто, исчезающее, если на него посмотреть. Стенгазеты поверх штукатурки, пристёгнутые к проёмам двéри классов, прохлада на лестничных ступенях. Подоконники такие трухлявые, что в них можно разводить гусениц. Гул от ламп умиротворяюще давит на психику. Последний раз школу ремонтировали ещё до рождения Джисона. То есть вообще никогда не ремонтировали. Дверь скребёт по старому линолеуму, когда Хёнджин толкает её плечом. В чердачном помещении хранится чей-то старый классный журнал за 1998-ой год, коллекция пустых зажигалок и инструкция по пожарной безопасности, о которую тушат окурки. В угол свалены сломанные стулья, несколько досок с гвоздями. Тут отовсюду веет гнильцой. Почему-то Джисону здесь нравится. Они сбрасывают рюкзаки около входа: под списанный учительский стол. Его притащили сюда прежние старшеклассники, когда обживали помещение. Говорят, они выменяли ключ от чердака у физрука за бутылку водки. Здесь всегда так тихо, словно под столом кого-то похоронили заживо. Хёнджин вешает пиджак на прибитый к стене крючок, а Джисон кидает поверх рюкзака. Пол укрыт ковром продуктовых чеков. Из многочисленных горшков, перетащенных сюда из кабинета биологии, несёт стоячей водой. В ней плавает мошкара и пепел. Хёнджин открывает единственное окно нараспашку и взбирается на подоконник. Мартовский мир внизу сырой и бесцветный. Хёнджин достаёт сигареты из кармана штанов. Джисон не курит, но он привык. От Хёнджина вечно пахнет никотином – это его фирменная черта. Он долговязый, со скелетом на вырост, тонкими запястьями и безупречным взглядом самоповреждённого подростка. В сущности, они с Джисоном похожи. Просто у них разные методы. Хёнджин пристраивается на подоконнике, подобрав под себя одну ногу. Подтаскивает ближе банку из-под консервированного тунца, что служит пепельницей. У него алый-алый рот, а сигарета в нём похожа на кошачью косточку. Затягиваясь, Хёнджин прикрывает её ладонью. — Я тебе вчера звонил, ты не брал трубку, — выдыхает он вместе с дымом, мигом смазывая шутовской прищур. Так вот в чём было дело. Не в математике. Ну так бы сразу и сказал. Джисон пожимает плечами, пристраиваясь у рамы напротив Хёнджина. — Не слышал, наверное. — Плакал? — Медитировал. Хёнджин никогда не осуждал слёзы. Их не осуждала его мама и старшая сестра – этот талант Хёнджин получил по наследству. Джисон сам несколько раз видел, как он ревёт. Первый – когда Хёнджин расколошматил о дерево свой новенький велик (и собственные колени, хотя к крови он был равнодушен). Во второй раз они смотрели «Титаник» на DVD-диске с отвратительным переводом. Последний был чуть больше года назад; тогда у Хёнджина умер Карл Маркс. Классная псина, испанский мастиф: вечно лизал Джисону руки и таскал сухой корм из кладовки. Ему было двенадцать лет, и у него отказала правая почка. — Как мозгоправ? — интересуется Хёнджин. Он всегда морщит нос, когда курит. Милая привычка. — Да как обычно. Пробуем новые таблетки. — Хорошие? — А хрен его знает, — Джисон принимается отколупывать краску от линяющей рамы. — Вроде подходят. — Планируешь отлежаться дома? — Мама не разрешит. Конец года на носу. — Ты мог бы написать всё досрочно. — Таскаться ради этого к восьми в школу? Спасибо, обойдусь. — Всего пару раз. Сколько там работ – десять, двенадцать? Делов-то на неделю. Джисон проклято на него косится: — Целую неделю вставать раньше будильника? Снизь ожидания. Я дерьмово сплю. В смысле, очень хорошо. Я бы спал и спал, если бы можно было. Прям сутками. К восьми утра меня можно привезти разве что на кровати. Или сразу в гробу. — Ты поэтому мрачный? — Я мрачный? — Ты лицо своё видел? — Хёнджин сбивает пепел в банку. — Иди вон, в зеркало посмотрись. Он кивает куда-то за спину Джисону, где к стене приставлен здоровый грязный осколок. С мусорки притащили. В нём кто угодно будет похож на покойника. — Нормальное у меня лицо, — отмахивается Джисон. Хёнджин смеётся. Кусает сигарету и глядит так, будто смотрит не на Джисона, а на МРТ-снимок. Потом жутчайше откровенничает: — Я говорил с твоей мамой. Точно в висок стреляет, правда. Джисон скребёт ногтями поразительно сухую голову. Ни крови, ни следов ранения. Говорить о маме вне кабинета психиатра странно. — Любишь болтать с женщинами постарше? — поверженно вздыхает он. — Приходи в гости. Хёнджин легко пропускает мимо. В его жизни есть лишь одна женщина постарше, которую он готов с упоением слушать, и разница в возрасте между ними – всего пять месяцев. — Люблю, когда мне говорят правду, хренов ты йог. Медитировал он. Твоя мама сказала, ты делал домашку. — Тебя Хэин покусала? Представляешь, бывают люди, которые правда иногда учатся. Хотя бы пытаются. — В десятом часу? — Хёнджин беззлобно причмокивает сигаретой. — По телеку крутили «Трансформеров», обе части. Ты бы скорее хоту поджёг, чем променял Майкла Бея на тригонометрию. Говори уже, что случилось. У снега в марте грязный оттенок. Дорожная пыль вперемешку с солью. Джисон глядит из окна, как уличные кошки ползут по остаткам сугробов. Точки с хвостами, покрытые шерстью и копотью. Из-за взгляда Хёнджина чешется щека. — Мой психиатр считает, это смешанное расстройство, — раскрывает Джисон. — Знаешь, что это? Примерно что угодно, в общем. Переводится как «мы понятия не имеем, как вам помочь, будет здорово, если вы перепилите себе вены не в нашей клинике». Ещё это может быть депрессивный невроз. Или лёгкая форма паранойи. Или шизофрения на ранней стадии. У меня были слуховые галлюцинации из-за предыдущих препаратов. Хёнджин вшивается пальцами в волосы. Сминает окурок о железное дно банки и тянет: — Сколько у вас там, блять, названий этих? — Ой, завали ебало. Когда-то давно Джисон выбил Хёнджину зуб. Случайно, в сущности; не со зла. Они поцапались из-за сериала, и Джисон опрокинул Хёнджина через ограждение возле дороги. Машин, к счастью, не было. Хёнджин просто перевернулся вверх тормашками и вмазался подбородком в бордюр. У него была оглушительно-красная пасть, губы все в кровяных разводах, улыбка полного психопата. Он смеялся, когда доставал изо рта верхний маляр. Джисон так перепугался в тот раз, что ещё три дня говорил, заикаясь. Потом пообещал себе больше никогда не злиться на Хёнджина. Провалился, конечно. — Извини, — тянет он вполголоса. — Я не хотел. Хёнджин отмахивается, словно и не заметил. Он вообще сказочно отходчив. Другой на его месте уже давно закопал бы Джисона ночью в лесопарке. — Ты извини. Я ничего такого не имел в виду. Джисон притыкается виском к стене возле окна, прячет ладони в карманы школьных брюк. Ему хочется спать. Постоянно, на самом деле. Он бы и не просыпался, будь у него такая возможность. — Если кто-то узнает... ну, про психиатра. — Ага, — кивает Хёнджин. — Пиздец. До чего же он лаконичен. — Так а что таблетки? — интересуется следом. — Работают? — Вроде того. Нервничать стал меньше. Но там это... накопительный эффект. Потом станет ясно. — Накопительный эффект? Это типа как в «змейке»? — он чешет пятно от чернил на подбородке. Джисон улыбается. — Ага, типа как в змейке. Потом ты становишься большим и длинным и откусываешь себе хвост. — Жестоко, — соглашается Хёнджин. — Но у тебя нет хвоста. Джисон призадумывается: — Техническая недоработка. Тогда придётся откусить кому-нибудь что-нибудь другое. Как насчёт твоей головы? — Чувак! С радостью, — он прикладывает руки к груди и сбрасывает с подоконника ноги. — Ты знаешь, для тебя – всё, что угодно. Но сегодня нельзя. У меня вечером новая серия «Сейлор Мун». Сможем отложить экзекуцию на следующий вторник? Хёнджин тащится от японской анимации и девочек-воительниц в тельняшках. Больше всего он любит Сейлор Марс. Джисон любит Хёнджина.

***

Между Джисоном, мальчиком, что не видит снов, и душевным благополучием стоит ровно одна вещь – сбитая химия мозга. Их город, набитый ларьками сотовой связи, прокуренными компьютерными клубами и круглосуточными супермаркетами, напоминает окоченевшее животное. По пятницам Хёнджин сбегает в художку, а Джисона обычно придавливает приступом апатии. Это у них такое распределение обязанностей. Идеальный дуэт, нацеленный на саморазрушение и занятия, про которые говорят «это не то, чего хотела бы для тебя мама». Они стукаются кулаками на прощание. Примостившись у пожарного выхода из школы, Джисон наблюдает, как Хёнджин резво улепётывает дворами. На его длиннющих ногах можно было бы перешагнуть через Атлантический океан, но он всё равно передвигается трусцой, потому что вечно куда-то опаздывает. Иногда Джисону страшно, что однажды Хёнджин убежит по своим делам и не вернётся. Завёрнутая в остатки снега улица кажется ослепительно-белой. Джисон делает всё, чтобы не возвращаться домой до сумерек: слоняется по пустой детской площадке, перебирает баночки с соком в маленьком продуктовом напротив школы, скребёт взглядом витрины киосков. С фонарных столбов его зазывают женские имена с номерами, а урна возле перехода завалена окурками. Из-за шапки чешется лоб. Джисон бредёт по сухому асфальту. Его сопровождают собаки, что пугливо высовываются из-за угла. Окоченевшие и тощие создания. Они напоминают выкопанные скелеты, которым кто-то пробил леской суставы и научил танцевать. Небо едва начинает темнеть, когда в кармане что-то тихонько ёрзает. Джисон выскребает оттуда мобильник холодными пальцами. Откидывает крышку и сразу жалеет.

«Задержусь на работе. Позвони, как будешь дома. И не гуляй допоздна. Целую».

На часах 18:37. Домой хочется даже меньше, чем прежде. В сумерках он ждёт маршрутку – от школы ходит только троллейбус и тарахтящая консервная банка, передвигающаяся на божьем чуде. Её приходится вылавливать часами. Остановка спрятана между двух фонарей, один из которых перегорел, а другой никогда не работал. — Вам, ребята, хотя бы не нужно делать домашку, — говорит Джисон собакам, любопытно вьющимся вокруг остановки. Ему никто не отвечает. Маршрутка так и не приходит. Такое иногда случается, в их местах всё в принципе не слава богу. Город забывшихся взрослых и позабытых детей. Здесь легко выкопать чью-то курточку с чучелом владельца в комплекте. Лучше не читать газет, если не хочешь наткнуться на знакомое имя на странице с происшествиями. Их местное чудовище – это Санта-Клаус с мешком конфет, после которых мальчишки не возвращаются из волшебной страны. Так что приходится срезать через парк. Так его называет Джисон. Нормальные люди зовут парк гаражами. Металлические коробки рассыпаны вдоль парковой улочки. В них чинят автомобильные моторы, хранят коробки с велосипедными цепями и умирают от передозировок. Снаружи они пёстрые от надписей цветным баллончиком, а внутри пахнут плесенью. Машинным маслом. Дурью, сваренной над газовой горелкой. Это кладбище, только без именных табличек. Джисон шагает между могил, вспоминая мамино: не гуляй допоздна. В шорохе кустов можно разобрать фразы, которые никто никогда не произносил. Идти приходится прямо по остаткам проволочного забора, втоптанного в землю. Как будто по позвоночнику. Джисон уже знает, что такие прогулки не заканчиваются хорошо. Когда через двадцать минут ходьбы из тусклого света в конце гаражей возникает компания подростков, Джисон почти не удивляется. Они и должны здесь быть, где же им ещё собираться. Бритые головы, куртки нараспашку, кроссовки, у которых отходит подошва. Дети в них угадываются слёту, моментально: по высоким ломающимся голосам и нелепой осанке. Их собственные тела им словно не по размеру. Кому-то маловаты, кто-то болтается в непривычно длинных конечностях. Они курят, смеются, звенят разноцветными напитками в стекле. От них разит алкоголем. И трупным ядом, авансом. Джисон самую малость сбавляет шаг, спешно соображая, что сейчас лучше сделать. Ему никогда не хватает ни храбрости, ни глупости. Лица, закованные в броню. Покорёженные, фантасмагоричные лица. Носы, рты и глазницы складываются из жутких теней. Джисон старается не рассматривать их, пока идёт мимо, но всё равно невольно косит взгляд. Сам себя боится. Они похожи на немного живых мертвецов – эти хорошенько проспиртованные мальчишки. У них как будто по ножику в виске. И они улыбаются. Их город – это город позабывшихся взрослых и позабытых детей. Коллекция самых невероятных уродов. Время вырастило из местных ребят собак: пересадило им звериное сердце и научило сбиваться в стаи. Теперь они воют по ночам и сходят с ума от запаха крови. Джисон до боли сжимает челюсть, так что могут сломаться зубы. Поэтому дёсны солёные. Его так легко учуять. Свист прилетает Джисону в спину, когда он уже почти ныряет в съезд из гаражей. Режет ровненько по затылку. — Эй, пацан! — это чей-то сиплый шакалий голос. — Закурить не найдётся? Не найдётся, думает Джисон, продолжая идти. Не найдётся, не найдётся, не найдётся, не найдётся. — Э, — клацают зубы; это уже другой голос. — Ты чо, оглох там? Слышь, сигареты нет? Джисон прячет кулаки в карманы куртки, впечатывая в ладонь кровавые полумесяцы. Шарф превращается в удавку, перекинутую через плечо. Или это просто Джисон не может вдохнуть. Он бросает, не сбавляя хода: — Извините, не курю! Выходит дружелюбно. Наверное, стоило немного порычать в ответ. А, может, и не стоило. Чёрт его знает. Кто-то позади вздыхает. Это что-то вроде команды. Начинается мельтешение. — Обидно, — мычат оттуда. — А чо, совсем ничо нет? — Совсем ничего, — тише бормочет Джисон. — Обидно... — А чо, может чонить другое есть? — шепеляво интересуются снова; звучит ближе, чем было до этого. — Слышь, пацан, ну ты чо такой недружелюбный? Алё, вежливость-то проявлять надо? Вежливость, толкает Джисон сквозь зубы. Конечно. Вежливость. И оборачивается ровно на одну секунду, чтобы кинуть: — Я вам человеческим языком сказал – ничего нет. Отъебитесь, бога ради. И срывается с места, пока свора не успела опомниться. Лай поднимается за мгновение. Джисон бежит. Он бежит, и под его подошвой хрустит асфальт. Горят лёгкие. В спину прилетает вой – мальчишки слегка припозднились, но охотничий азарт горячит им кровь. Они рады, что Джисон побежал. Им нравится загонять насмерть. Джисон пролетает мимо полуподвальных магазинов, мимо пустых прилавков, мимо киосков с опущенными шторками. О затылок бьётся безумный смех и выкрики. Они что-то вопят – Джисон не может разобрать ни слова. У него так гремит в ушах, что виски вот-вот лопнут. Холодный воздух срезает кровавые слои с лёгких. Они несутся алчно, все вместе – Джисон, которого преследуют толпой, и уличные дворняги. Несутся, будто древние духи. Март забирается под шарф, хлещет по красным щекам, пытается на лету выхватить с головы шапку. Ноги пылают, но сильнее всего болит грудь. В Джисоне столько кислорода, что он может умереть не от погони, а от гипервентиляции лёгких. Непонятно, кто сваливает его первым – возможно, несколько человек сразу. Джисон понимает только, что летит носом вперёд. Ладони до мяса сдираются об асфальт. Он отбивает колени и рёбра, пока тормозит о землю. Потом влетает плечом в какой-то столб, и кажется, что там внутри что-то хрустит. У первой крови всегда такой нежный оттенок. Джисон прикрывается руками, тщетно пытаясь удержать её в венах. Его бьют скопом, стаей, сразу. Рюкзак слетает с плеча и падает куда-то в сторону. Челюсть щёлкает на манер замка. Звуки, звуки, звуки. Скрипы и хрипы, плевки, рычание и восторженный визг. Трудно понять, где чьё. Здесь даже конечностей не сосчитаешь. Ободранного Джисона хватают за шкирку, плотнее наматывают изгвазданный в грязи шарф вокруг шеи и приподнимают на петле. Крепко держат и колотят по позвоночнику. Где-то раздаётся весёлый звон – раскалывается бутылка. С другой стороны мелькает раскладной нож. — Гляди, какая милая мордашка, — выплёвывает тот, что с ножом. — Такой симпатичный и такой невоспитанный. — Надо научить его хорошим манерам, — соглашается бутылочник с зубастым осколком в руке. — Вежливые мальчики должны улыбаться. Может, разрежем ему рот, чтобы он не забыл? Раздаётся хохот. Зрение Джисона напоминает катушку диафильма. Кто-то хватает его за щёки. Крепко сжимает, аж до судороги. Затем брызгает водой в лицо, чтобы он быстрее очухался. Не водой, конечно. Спиртом. Таким липким, липким спиртом. Из-за алкоголя, забившегося в нос, хочется чихать. Джисон трясёт головой, украшенной синяками и венцом из прошлогодних сухих листьев. Лижет распухшую губу. Сладкое и солёное. Мясо и кости. Страшно и весело. Около его рта сверкает десятисантиметровое лезвие. — На восток и на запад, — смеётся кто-то. Джисону не смешно. А затем рука, сжимающая нож, отлетает в сторону. Пятна перед глазами мешают разглядеть. Джисон не столько видит, сколько угадывает: паренёк, собиравшийся распороть ему лицо, стоит в стороне, сложившись вдвое. Держится за расшибленный затылок. По его запястьям течёт. Руки, сжимавшие удавку, пропадают. Джисон падает ничком, хватаясь за опухшее горло. Вокруг него мечутся туловища, головы, ноги. Умножаются и делятся на два. — А ну отпустите его, уроды! Людей вдруг становится в несколько раз больше – целая дюжина. Сначала Джисон решает, что ему это просто мерещится. Что он слишком ушиб голову и теперь бредит. Что у него двоится в глазах от страха. Что-нибудь. Но через пару секунд понимает – нет, не мерещится. На крышке захлопнутого мусорного бака стоит мальчишка. Акварельное лицо и глаза собаки динго. У него куртка из животной кожи, чтобы прятать человечью натуру. По цветущим щекам ползают веснушки. Взгляд – будто спичка. И такое горячее сердце, что кажется: из-за него волосы вот-вот вспыхнут. Белые, белые волосы. Прямо как снег. — Пошёл ты нахуй, Феликс! — тявкают ему. Как-то неуверенно, почти робко. Феликс склабится. — Это наш район! Вы далеко ушли. Он выглядит щуплым и невысоким, и непонятно даже, куда в него умещается столько храбрости. Джисону кажется, что такого можно переломать пополам. Даже стараться не придётся. У него ведь при себе даже оружия нет. Оружие выползает из-за мусорных баков. Оно немного выше Феликса и в два раза шире в плечах. С шапкой, едва прикрывающей уши. С длинным подбородком. Дикое и цепное. Оно рычит: — Пацаны. Вы чё-то попутали. И дальше уже никто ничего не понимает, потому что: — Чанбин, — говорит стоящий на баках Феликс. — Давай кирпич. Тот, что в короткой шапке – Чанбин, – протягивает Феликсу нечто, завёрнутое в смятую тряпку. Феликс взвешивает в ладони и достаёт из внутреннего кармана куртки небольшую флягу. Обливает, прячет обратно, вытягивает зажигалку. Улыбается – совершенно ненормальной улыбкой. — Ну мы вам щас устроим, — предупреждает Феликс. И поджигает ком за секунду до того, как бросить прямо в толпу. Улица вспыхивает. На влажном асфальте горит алкоголь. Непонятно, сколько именно бутылок здесь разбили, но хватит, чтобы Феликс сыграл в Нерона. Джисон и сам с головой в спирте – так что приходится отскочить прежде, чем огонь доберётся до него. Феликс тем временем спрыгивает с мусорных баков, как второе пришествие. Как ураган. Он сходу влетает в толпу ублюдков и разбивает кому-то нос собственным лбом. У него кости из кремния – прочные и легковоспламеняющиеся. Только успевай уворачиваться. Чанбин тоже пускается в драку. Откуда-то возникают ещё двое: крошечная пронырливая мышь с тонкими угловатыми запястьями и что-то кошкоподобное, бледнолицее и глазастое. Оба ввинчивают себя в мясорубку быстрее, чем Джисон успевает разглядеть лица. И как будто наступает день – до того светло и шумно. Всё заканчивается молниеносно. Четверо уминают восьмерых, будто те состоят из папье-маше. Сжирают их живьём, с восторгом, с воплями. Даже спирт не успевает прогореть. Перепуганные щенки разбегаются, подтягивая смятые конечности. Хлопковая футболка, в которую был обёрнут кирпич, тлеет в цветастой луже. Безумный Феликс восторженно и диковато хохочет. — Видали? Я ему затылок кирпичом пробил! Прямо по темечку попал, аж оттуда! Земля покрыта копотью, и от неё шпарит. Не так много там было алкоголя, как казалось. Мальчишка с кошачьим взглядом, одетый пугающе легко для мартовской прохлады, подбирает с земли пачку сигарет. — Винстон, — говорит он. — Тонкие, с кнопкой. — Бабские, — посмеивается Феликс. — Нормальные сигареты, что за ебучие стереотипы, — одёргивает Чанбин. Мальчик-мышь, чьи волосы похожи на металлические пружинки, стоит в сторонке и пытается отдышаться. У него хрипящий механизм в груди. Джисон глядит на них. Таким осоловевшим взглядом, словно у них по десятку глаз на каждого и по три пары рук. Какое, должно быть, нелепое зрелище он из себя представляет. Лицо наверняка похоже на раскраску. Феликс утирает с верхней губы розоватые сопли. Ему тоже прилетело по носу; тот распух и кровит. Не сильно, без криминала. Рассечённая бровь выглядит хуже: он явно фанат драк до оторванных конечностей. Весёлый, безумный и эльфообразный – причудливое сочетание. Он скребёт веснушки, похожие на ожоги от звёзд, и утирает мокрый рот ладонью. Какое же странное, странное создание. Зверь с человеческим сердцем. Кровожадный ангел из электричества и зубов. Джисон не уверен, что такие люди существуют на самом деле. Так что, возможно, он всё-таки умер. Возможно, он всё-таки бредит. Возможно, это предсмертные галлюцинации. Феликс, которым галлюцинирует Джисон, подходит к нему и присаживается рядом на корточки. — Привет. Я Феликс, — говорит Феликс. — Ты в порядке? Джисон абсолютно точно, совершенно не в порядке. И поэтому он молча кивает. За спиной Феликса возникают трое оставшихся: Чанбин, вблизи чем-то напоминающий грозного дракона, но с пугающе дружелюбным выражением лица; крохотный щуплый мальчонка, младше даже Джисона – страшно взъерошенный, кудрявый, неморгающий. И тот последний, выше остальных на полголовы, со взглядом, от которого горит лоб. И он выходит немного вперёд. Бесшумно ступает, будто плавает между теней. — Они тебе немного щёку расквасили. И у тебя царапина, вот тут, — он указывает на собственное лицо, демонстрируя острую скулу. — Ты как вообще, порядок? Ничего не сломал? Ты очень громко вопил. Джисон не помнит, чтобы кричал. Он сглатывает: у него саднит горло. Он пытается пошевелиться. Лопатку моментально простреливает, так что от неожиданности Джисон садится обратно на асфальт. Пробует пошевелить рукой и сразу жалеет. — Плечо, — признаётся он. — Но я не уверен. Болит немного... Четвёрка резво стекается к нему. Рядом с Феликсом присаживается Чанбин – тянется руками, выглядящими, как что-то чрезвычайно неподходящее для хрупких предметов. Для хрупких Джисонов. — Можно? — Чанбин ловит предплечье, не дожидаясь ответа. — Я только посмотрю. Я в меде учусь. Учился. У него грозная внешность, а натура ягнёнка. Кого-то тёплого и родного. Он так ловко щупает мясо, что Джисон даже не понимает, действительно ли ему больно. Хватка у Чанбина цепкая, а глаза – глаза точно сваляны из шерсти. Мягкие. — Кость цела, — звучит вердикт. — Просто сильный ушиб. И вывих, скорее всего. Возможно, трещина, но это уже надо на рентгене смотреть. Короче – жить будешь, само затянется, если не трогать. Но в драки я бы в ближайшие пару недель не ввязывался. — В ближайшие пару месяцев? — смеётся Феликс, — Ближайшие пару лет. Кто ж так дерётся. — Феликс, — вздыхает мальчик с кошачьим лицом. — Да я и в этот раз не особо планировал, — Джисон нервно натягивает куртку, скребёт корку подсыхающей крови над глазом. Ему жалко штанов, что все в грязи и спиртовых пятнах, но он почему-то рад. — Так ты не местный? — Феликс подбирается к нему так близко, что почти дышит в щёку. Весь сияет от любопытства. — Я тебя здесь раньше не видел. Или видел?.. Темень, блин, не разобрать ни хрена. Ну-ка, поверни лицо. Ну и жуть! Не лицо, в смысле, бровь твоя. Так-то ты красавчик. Будешь, наверное, если умыться. Тебе лет-то сколько? Ой, так ты из гимназии! У вас классные пиджаки. С гербом, вы поглядите!.. Парни, видали? Только теперь зашивать придётся. Но это ничего, наверное, могло быть и хуже. Джисон едва за ним поспевает – у него от Феликсовых рассуждений кружится голова. Он дожидается, пока у того иссякнет словесный поток, и кое-как встаёт на ноги. Отряхивает штанины грязными ладонями. Наконец, поясняет: — Я из соседнего района. Обычно на маршрутке со школы езжу. Маршрутки не было, я пошёл пешком... не дошёл. Феликс понимающе кивает: — Кто ж в гаражи после заката прётся! — Я, — мрачно отвечает Джисон. — Я случайно. Мальчишка с кошачьим лицом усмехается. Так мягко и: — А зовут-то тебя как, бесстрашное создание? Джисон почему-то вляпывается в его взгляд, как в лужу с керосином. — Джисон. — Приятно познакомиться, Джисон, — кровожадно светится Феликс. — Мы с тобой уже, считай, почти как братья – повязаны кровью и всё такое, – а это Чанбин, Минхо и Чонин. Не обращай внимания на Чониновы хрипы, он астматик. Это не смертельно. — Это смертельно, — поправляет Чанбин. — Если не купировать приступ. Чонин принимается дышать ещё свирепее, чем прежде. — Мы можем проводить тебя до дома, если захочешь, — предлагает Минхо. — Чтобы к тебе больше никто не прицепился. Но ты... э-э-э... выглядишь несколько потрёпанным. — Чувствую я себя так же, — Джисон ползает руками по карманам. — Там рюкзак мой где-то... Рюкзак быстро находят. Он в пыли, грязи и со слегка подпаленным ремешком, но цел. Джисон расстёгивает заедающую молнию и долго копается в мятом брюхе. А потом вздыхает. — Вот блин. Разрядился, кажется. Чанбин присвистывает: — Моторола. Нихренасе, — но так, без претензии. Джисон захлопывает крышку мобильника и разочарованно прячет в пиджак. — У нас есть телефон, если что, — предлагает Феликс. — Если тебе надо позвонить. Только не здесь, а... там, короче. В доме. Пройтись надо. И там можно умыться и переодеться, если захочешь. У тебя, кхм, куртка вся в каком-то дерьме. Джисон нервно на него косится. Феликс тотчас поднимает ладони, капитулируя: — Я не настаиваю, если что! Ты не смотри так. Это просто... ну короче, если вдруг надо. Мы не обидим, честное слово. Приключений на один вечер, конечно, многовато. Джисон представляет, как заявится в таком виде домой: грязный, потрёпанный, с разводами на лице и одежде. Принесёт маме отбивную из собственного сына. Впечатляющее зрелище. Что там она просила? Точно – не гулять допоздна. — А далеко до этого вашего... дома? В Феликсе сверкает что-то искреннее, но безумное. Расшатанный рассудок катается по черепушке. Он растирает разбитую бровь, чихает, улыбается. Выходит дружелюбно и пугающе одновременно. — Минут семь пешком. Ну, с тобой десять. Это около переезда. Знаешь, где переезд? Железная дорога, северное направление. Там электрички ходят. Пойдёшь? Эти четверо – словно всадники апокалипсиса. Феликс, наверно, война. Ему только дай во что-нибудь ввязаться, он примется отрывать головы, пока не улетит его собственная. Чанбин, конечно, чума. Жутковатый медик с ласковым взглядом. В Чонине, щуплом и низкорослом, притаился голод. А Минхо – это смерть. Джисон ещё не знает, почему; но он уверен. — Спасибо, что помогли, — он неуверенно оглядывает компанию, что предвещает конец света во всём его многообразии — И да. Если можно, я бы сходил к вам позвонить. И умыться. Пожалуйста. Ночное небо их города всегда похоже на море.