поэзия беспризорной весны

Дом – это воспоминание о том, чего никогда не случалось. На улицах города забывшихся взрослых и позабытых детей тихо. Джисона ведут сумрачными дворами, но ему почему-то не страшно. То ли из-за компании сумасшедших подростков, оцепивших его, как кордон, то ли из-за обилия глаз. Кошки, автомобильные фары и окна. Здесь везде мерещатся чьи-то взгляды, хотя вокруг ни души. Спины – разноцветные и разномастные, – маячат впереди. Химически-белый затылок Феликса сливается со снегом. Уши Чанбина краснеют от холода. Мальчик-мышь с покалеченными лёгкими тащит за собой палку, балансирует на бордюрах и сипит. Его дыхание похоже на закоротившую электрическую цепь. У Джисона зудит взмокший загривок. Это потому, что он потерял шапку, пока бежал, и потому, что Минхо следит за ним, следуя по пятам. — А чей это дом? — Джисон осторожно расшатывает тишину. — Я не помешаю? И чуть не подпрыгивает от неожиданности, потому что ответ раздаётся сзади. — Ничей. Вернее, в нём никто официально не прописан, — у Минхо причудливый голос – эхо внутри эха. — Юридически, вроде, он принадлежит моей бабушке, но бабушки уже лет десять как нет в живых. Ремонт не делали ещё дольше. Без криминала, но вентили в ванной крути осторожнее. Чан там подлатал, насколько возможно, крышу перестелил, утеплил стены... Мне нравится, как Феликс говорит: это не дом – наш, а мы все – его. Так сразу и не объяснить, в общем. Придём – увидишь. — Ты только не пугайся, — предупреждает Феликс. — Мы там всякого натащили. Трофеи! Захочется назвать что-то мусором – подумай дважды. Чонин очень расстроится. В прошлом году Чан пытался выкинуть наш знак. Чонин тоскливо вздыхает: — Ну Феликс... Ну Феликс, кажется, физически не приспособлен для молчания. Его язык находится в состоянии суперпозиции, поэтому он говорит в два раза быстрее любого нормального человека. За мыслью не угнаться. Он рассказывает про садовую тачку, в которой выращивали анютины глазки, про самодельную теплицу из целлофановых пакетов, прохудившиеся трубы и сквозняк, что бормочет по ночам между комнат. Про старые обогреватели, из-за которых в помещении пахнет копотью. Про то, как они переживали зиму. Ужасающим и нежным историям нет конца. Джисон не понимает ни слова. — ...а потом Чанбин притащил волчонка! Воображаешь? Где только откопал. Мы его подлечили, в общем, а потом он куда-то пропал. Сам собой. Убежал, наверное... О! Пришли. Джисон спотыкается, потому что то, что вырастает перед его взором, никак не может быть частью городского пейзажа. Дом ютится около автомобильного моста, лентой перекинутого через железную дорогу. Двухэтажный, деревянный и слегка косой. С разваливающимся балконом и металлическими пластинами, нелепо прибитыми к стенам. На его крыльце громоздятся коробки, полные мусора: велосипедные цепи, бутылки из-под растительного масла, резиновый шланг. На его двери нет замка, а только ржавая ручка, приделанная гвоздями вместо шурупов. Ни одно окно не похоже на другое, ни одна ступенька не имеет целых досок. Крыша пёстрая, потому что её сложили из всего, что можно было прикрутить или прибить. А на самом верху, прямо на дымовой трубе, примостившись между облаков... — Это что... фонарик? — Джисон старательно щурится, когда они подходят ближе. — Луна! — Феликс весь пыжится от гордости. — Вот такая, — и он формирует руками круг, в который легко могло бы влезть человек семь. Или человечество. — Электрическая, — поясняет следом Чонин. — Её притащил Сынмин, она работает на батарейках. Десять штук. Сынмин. Чу́дно, просто замечательно. Странным сущностям здесь нет конца. Немножко покалеченная пятёрка пробирается дальше. По дороге, шершавой из-за остатков асфальта. Она ведёт прямиком к знаку «Проезд воспрещён», что стащен со столба и пристроен возле калитки. На нём надписи спиртовым маркером. «частная территория. пожертвования принимаются», «ОСТОРОЖНО: злая собака Феликс», «Действующий въезд. Парковка разрешена только по чётным числам в полнолуние, с 23 до 6 утра», «если вы думаете, туда ли вы попали – вы попали не туда», «берегите голову». — Почему нужно беречь голову? — осторожно интересуется Джисон. Не успевает прикусить языка, ведь: — А тебе что, головы не жалко? Мало ли, что с ней может приключиться. Голова, она же одна. Или у тебя две? Если две – предупреждай сразу, у нас нет столько крючков для шляп. Он оглядывается на Феликса, беспечно перешагивающего через остатки низенького забора. Проволочного, покрытого мхом. Деревянная дверь калитки болтается на трёх ржавых петлях и добром слове. Феликс открывает её со двора и услужливо пропускает вперёд, кланяясь, словно конферансье: — Прошу. Немножко помявшись, Джисон ступает во двор. На мягкую, влажную землю. Словно на нежное брюхо мамы-кошки. Здесь из-под талого снега виден грунт, и у прошлогодней травы неожиданно свежий оттенок. — Под нами теплотрасса, — поясняет сбоку Чанбин, мигом разгадав удивление. — Даже зимой до конца не замерзает. Осторожно, не споткнись: арматура. В паре шагов от Джисона из земли торчит железный прут. На него повязана ленточка, а рядом зеленеют ростки ландышей. — Вы... — он оглядывается. — Вы не хотите его убрать? Опасно же. — Тю! Это незаменимая в хозяйстве вещь, — Феликс кладёт руки Джисону на плечи, подталкивает дальше, принимается щебетать в два раза быстрее. — Летом мы на нём бельё сушим. В смысле, не на нём. С его помощью. Видишь столб электропередач? К нему привязывается верёвка. Или шнур от телевизора. Я, кстати, не знаю, откуда шнур – телевизора у нас нет. Может, был когда-то. В общем, один конец к столбу, другой – к арматуре, на него вешается белье. На провод, не на телевизор. Ну или на верёвку. Под ноги смотри! Измученный количеством информации, Джисон чуть не спотыкается. На земле перед ним стоит шахматная доска. Фигуры частично отсутствуют. Они с Феликсом оба опускают взгляд на партию, и тот вслух рассуждает: — А я бы ладью трогать не стал. — Не лезь, это ход Сынмина, — ворчит Чанбин. Никаких пояснений. Джисон их и не ждёт. Они обходят доску, подбираются к крыльцу. К разлагающемуся телу крыльца. Феликс проворно перескакивает через дыру в ступеньке и помогает Джисону, у которого ноет колено. Подмигивает и предупреждает: — Добро пожаловать домой. Звучит ласково, но зловеще. Войти в дверь – это как забраться в пасть к монстру. В ней тепло и влажно. Сказочный полумрак полон звуков. Щелчки, шорохи, скрипы и хруст. В утробе что-то гудит. С непривычки от запаха хвои хочется чихать и смеяться. Джисон принимается тереть нос, так что оттуда вот-вот хлынет. Стоит ступить внутрь, как становится слышно сердце. Мимо мелькает какая-то вспышка; Чонин. Он маленький и юркий, с вихрастой макушкой, рассекает пространство, точно несётся на роликах. Щёлкает десятком выключателей сразу, но свет всё равно получается тусклый. Желтоватый и рябой. Как будто сквозь ветки. Что-то гремит. — Чан, мы вернулись! — радостно возвещает Феликс, и дом отзывается гулким дрожанием. Из-под потолка осыпается пыль – как снегопад или оползень. Или как порох. Вот-вот рванёт. — Ботинки сними, мы там грязь не разводим, — Феликс сходу рассыпается на инструкции. — Куртку, если хочешь, можно замочить в ванне или под раковиной. У тебя есть с собой что-то тёплое. Тогда лучше оставить так. Пиджак мы тебе залатаем, будь спокоен. Тапочек нет, извини, можно просто в носках. Дать тебе оберег? — Чего? — Джисон замирает. — Оберег. У нас тут всякое водится. — Прихлопку от мышей, — устало переводит Чонин. — А, — понимающе тянет Джисон, хотя на самом деле ничего не понял; зачем прихлопывать мышей? — Не, спасибо, не надо. В коридоре у двери узко и едва хватает места, чтобы развернуться двоим. Джисон чуть не нанизывает собственный глаз на ветку, прибитую к стене. На ней болтается чья-то ветровка и варежки. Вешалка, догадывается Джисон. Во дают. Под вешалкой-веткой прячется полочка для ключей, набитая фарфоровыми котятами, парафиновыми свечками в форме зайцев и почтовыми марками. С краю ютится рюмка, в которой плавает скорчившийся от влажности помидор. Рядом свежий номер ТВ-программы заложен на странице с субботними мультиками. — У вас же нет телевизора. — О! — Феликс оборачивается. — Это для Чонина. Он у себя смотрит. У себя, думает Джисон. У себя – это значит не здесь. Это значит, есть какое-то другое «у себя». Мимо протискивается Чанбин, колдовски ужавшись до размеров булавочной головки, а следом Минхо. В его волосах копошится причудливый свет энергосберегающей лампы. Он учтиво подсказывает: — Если не хочешь стирать куртку, можешь оставить здесь, — и указывает на вешалку, снова целящуюся в Джисоново глазное яблоко — Кинь на ветку. А Джисон, наконец, понимает, что напоминает ему этот коридор. Подлесок. Густой, кустистый, заросший так, что не продраться; здесь бог знает откуда берётся электричество, и пахнет хвоей. Здесь по стенам бродят жуки-носороги, прикидывающиеся рисунком с обоев. Здесь слышно речку. И всё время что-то липнет к щекам. Кто-то, может. Не удивительно, что они водрузили на крышу луну. — Спасибо, — отвечает Джисон и действительно бросает куртку на ветку. Его провожают на кухню. По чужим следам и за тенью Минхо. Исчезают тут так же легко, как возникают из стен. Джисон не уверен, в какой момент сворачивает, но обнаруживает себя у холодильника, гудящего так свирепо, словно он вот-вот бросится в атаку. — У наш гошти, — сообщает Феликс, высовывая голову из навесного шкафа. Во рту зажаты засахаренные ушки. — Я понял уже, — отвечает тот, кто сидит за столом. — Мог и не утруждаться. Джисон замирает перед хозяином леса. Он выглядит... пугающе обычным. Страшно взрослым. Плотно сбитый, с шеей крепче ствола, с крупными ладонями и чертами. Ему то ли шестнадцать, то ли сто шестьдесят. Взгляд из гранита. Он мог бы обхватить руками мироздание, и ещё осталось бы место для котёнка. — Привет. Я Чан, — первым кивает тот, за чьей спиной легко укрылась бы вселенная целиком. — Джисон. Извини...те за вторжение. Извини. В смысле... — Можно на «ты», — Чан хмыкает и отпивает из кружки со сколом на ручке. — Я не настолько старый. Тебе сколько? — Пятнадцать. Скоро будет шестнадцать. — Ну вот. Выходит, всего на два года. Два года кажутся пропастью. Потом Чан оборачивается через плечо и кидает никому и всем сразу: — Вы где его подобрали? Клеёнка с круглыми следами от чашек и кружевной тюль на окне. Деревянный пол ничем не покрыт. Шкафы со съестным угрожающе нависают, прибитые к стенам над старой газовой плитой и ящиками для посуды. В кухне не так много места, но каким-то таинственным образом в ней легко умещаются пятеро. Не хватает Чанбина. — Возле станции. Его хвосты Бобби пытались избить за гаха... гаваж... тьфу ты, за гаражами, — Феликс кое-как проглатывает десяток печений разом и роняет себя на свободный стул возле Чана. — Те, что на прошлой неделе топили в подлёдье котят. Чан мрачно сплёвывает: — Вот ублюдки. — Я Лысому пробил затылок кирпичом, прикинь? — Феликс с энтузиазмом хвастается, рассыпаясь на кровожадные улыбки. В нём четыреста вольт лишнего напряжения. У Чана, похоже, на него иммунитет. — Я сколько раз тебя просил не лезть в драки без повода? — но звучит не слишком сурово. Чан, похоже, давно бросил его отчитывать. Феликса же не переспоришь. Его если только на тракторе переехать. — Повод был. Джисон. Чан снова переводит утомлённый взгляд на Джисона. Тому начинает казаться, что он виноват. Ну, в том, что Феликс ввязался в очередную историю. Хочется извиниться, что не позволил вместо этого разобрать себя по позвонкам. — А потом Ликс предложил привести его к нам, — вставляет Чонин. Феликс тут же подскакивает. — Точно! Телефон. У нас только стационарный, тебе подойдёт? Джисону всё, что угодно подойдёт. Хоть голубями – лишь бы не влетело потом. Мама берёт трубку с третьего раза. Пока Джисон ждёт, прислонившись плечом к стене в коридоре, Феликс рисует на прицепленной на обои бумажке непонятных зверей. С двумя парами рогов и крылатых. Многоглазых. В панцирях и без хвостов. С перьями, с шипами и иногда – с доброй хищной улыбкой. Прямо как у него самого. Он замечает, как бы между делом: — У тебя взгляд человека, который очень не хочет возвращаться домой. Джисон опасливо на него косится. — Это ты с чего взял? — А я специалист по таким взглядам, — он радостно подмигивает, мигом возвращается к своим каракулям. — Считай, докторскую защитил. — В пятнадцать лет? — Мне шестнадцать. Я просто щуплый, — он старательно выводит клыки саблезубому зайцу. — А в пятнадцать я уже был кандидатом. Так я прав? Спираль телефонного провода наматывается на палец. — Предположим. — Ага, значит, прав. Ты не стесняйся, у нас все такие, — Феликс не поясняет, какие именно «такие». — Оставайся на ночь, если захочешь. Наверху есть свободная кровать. Джисон не знает, что ужасает его сильнее – проницательность Феликса или его непринуждённая готовность приютить у себя человека, которого он видит впервые в жизни. Он не успевает ответить: в трубке раздаётся шипение. Связь барахлит. — Ало, мам? Мам, привет, — Джисон поплотнее жмёт трубку к уху. — Джисон, это ты? Солнышко, ты где? Почему не отвечаешь на мобильный? — Он разрядился, мам. Всё в порядке. Я... — он на мгновение замирает. Феликс не смотрит на него, поглощённый разукрашиванием цветного чудища. — Я у Хёнджина. Мы хотели посмотреть фильмы на кассетнике и засиделись. Трубка понимающе булькает. — Вы там никому не мешаете? Мне не нужно уточнять у его мамы, как вы себя ведёте? — Нет. Нет, вообще-то, она уже спит, — Джисон врёт, не задумываясь. — Хёнджин сказал, она вернулась со смены и легла пораньше. Я... Мне её разбудить? — Боже, нет, конечно! — ожидаемо восклицает мама. — Пускай отдыхает. У меня после работы тоже только одно желание – валяться без задних ног. Да, это Джисон знает. Он молчит какое-то время, уткнувшись лбом в стену. Трубка тёплая и греет ухо. Увлечённый Феликс не слушает его, высунув кончик языка и скребя оранжевым грифелем по заячьей голове. Он – создание из какого-то неизвестного, потустороннего мира. Где Джисон вообще оказался? — Слушай, я хотел спросить... Можно переночую у Хёнджина? Поздно уже, а завтра суббота, нам к десяти на три урока. Таблетки у меня с собой. И это выходит так легко, что Джисон сам себя пугается. — Вы сделаете домашнее задание? Учти, возьмётесь прогуливать – я же всё равно узнаю. — Десятый класс, мам. Всё клёво, мы справимся. Она вздыхает. Так печально, так милосердно. — Набери меня завтра после школы, ладно? И лучше приходи обедать домой. — Хорошо. — Хорошо. Тогда спокойной ночи. Не засиживайтесь допоздна. Джисон кивает, как будто мама способна увидеть это из их кухни. Вешает трубку прежде, чем она успевает ответить. Лоб льнёт к обоям. Прохладно. У Джисона поролоновое сердце, но ему почему-то жаль, что он не испытывает стыда, когда врёт маме. Феликс заправляет карандаш за ухо. — Отпросился? — щурится он; Джисон косится, не отнимаясь от стены. — Пошли, Чанбин тебя подлатает. А Минхо выдаст чистые шмотки. Утром в доме был Сынмин, так что вряд ли от еды что-то осталось, но, глядишь, чего-нибудь наскребём. Пострадавшим нужно восстанавливать силы!

***

Вместе они возвращаются в кухню – заметно опустевшую. Из неё пропадают Чан, Чонин и Минхо. Феликс усаживает Джисона за стол, ставит перед ним пустую кружку и кидается рыскать по ящикам. Чанбин возникает так неожиданно, будто вываливается из потолка. А впрочем... Он ставит на стол пластиковый таз с медикаментами, и у Джисона лезут на лоб глаза. — Меня побили, — неуверенно говорит он, — а не расчленили. Меня не надо сшивать заново. Чанбин только хмыкает и принимается разбирать пузырьки, коробки, зажимы, сверкающие блистеры, перетянутые резинками, вязанки бинтов, какие-то иглы. В этой аптечке, кажется, можно найти всё, что угодно. Джисон бы не удивился, вытяни Чанбин оттуда кардиостимулятор или что-то вроде того. — Всё нормально, я ж не буду на тебе всё наше хозяйство проверять. Ты от такого сдохнешь. Мы храним всё в одном месте, чтобы не терялось. — В тазу? — скептически уточняет Джисон. — Очень удобно, правда? Правило первое: не задавай вопросов, если не готов смиренно принять ответ. Джисон послушно молчит, пока Чанбин колдует над его синяками. Смазывает чем-то ушибы и заклеивает царапины. У него проворные пальцы, хотя выглядят они так, будто ими сломали не одну шею. Он не произносит ни слова ни когда вправляет Джисону плечо, ни когда тот вопит матом. Только неслышно посмеивается. Предупреждает, прежде чем покинуть кухню вместе со своим чудодейственным тазом: — Неделю не поднимать тяжестей и не делать резких движений. Потянешь второй раз – придётся носить повязку. Зови, если выпадет какая-нибудь кость. Я у себя. И он исчезает так же стремительно, как до этого появился. Джисон даже не успевает его поблагодарить. Только растерянно пялится на место, где Чанбин стоял секунду назад, и пытается сообразить, нет ли здесь потайных дверей, которые он не заметил. Феликс с любопытством его разглядывает. Всё происходящее явно приводит его в восторг. — И много вас тут живёт? — уточняет Джисон, игнорируя чужой цепкий взгляд. Феликс щерится от удовольствия, выскребает откуда-то миску с шоколадными шариками, двигает её к Джисону. Первым закидывает пригоршню в рот. — Шестеро. Ты знаком со всеми, кроме Сынмина, но я бы не сказал, что это большое упущение. Он клёвый, просто с ним... бывает непросто. Мы с Минхо и Чаном живём тут на постоянке, Чанбин, Чонин и Сынмин заходят время от времени. Хотя Чанбин скорее время от времени уходит, но сути дела это не меняет. А ты? — А что – я? — непонимающе моргает Джисон. Феликс подбирает к себе колени, чудом умещаясь на крохотной табуретке; раздутый сквозняком тюль гладит его по спине. — Ну – ты планируешь остаться или иногда заходить? Его прямота... обезоруживает. Феликс бесстрашный, безумный и святой. Он протягивает сердце на ладони, нисколько не боясь, что его раздавят. Наверное, он из тех, кто будет спать в обнимку с бродячей собакой, потому что у неё добрая морда. Или бросится в ледяную воду за чужой ветровкой. В общем, не поймёт, когда нужно остановиться. В этом доме нет ни одного здорового рассудка. — Я там кое-что из чистых вещей нашёл, если тебе надо. Штаны и пара футболок. Посмотришь? Они оба синхронно подскакивают. Минхо смущённо чешет шею. — Напугал? Извините. — Мы тут чаёвничаем, — возвещает Феликс, набивая щёку шоколадными шариками; возвращает взгляд к Джисону. — А ты чего не пьёшь? Из кружки на Джисона взирает грязноватое дно: — Так... нечего же. — Господи! Так а чего ты молчал? Феликс подскакивает, как ужаленный. Принимается крутиться на кухне, сходу отращивая лишнюю пару рук. Он похож на стереокартинку. Его много, а попробуешь разглядеть – закружится голова. Минхо вздыхает. — Поставь пока кипятиться воду на всех, а мы скоро вернёмся. — Газа хватит? — взволнованно уточняет Феликс. — Должно хватить. Пошли? Правило второе: ничему не удивляйся. Каждый раз, когда Джисон выходит в коридор, ему кажется, что тот становится каким-то другим. Перемещаются картины в рамах. Крючки для одежды переползают из угла в угол. Появляются и пропадают деревянные плинтусы. Иногда Джисону начинает мерещиться, что под потолком качаются ветки ясеня, а в полу пробивается плющ. Что кто-то дёргает его за штанину, пока он не видит. Его психиатр говорит: у Джисона слишком живое воображение. В этом-то и прелесть. Они проходят по коридору до самого конца, и Джисон снова замечает лестницу на второй этаж. Проглоченную темнотой, широкую деревянную лестницу с резным поручнем, зубастую и тяжело дышащую. Ребристый загривок легонько покачивается. У неё нет глаз, но Джисон уверен, что она видит его. И он смотрит на неё в ответ. Минхо оборачивается через плечо, остановившись на секунду. Неуловимо хмурится. Что-то замечает. У него не только голос двойной, но и в голове будто несколько сущностей сразу. Он сворачивает в последнюю дверь справа, и Джисон послушно ныряет за ним, прежде чем лестница начнёт шевелиться. В доме с луной на крыше странностям нет конца. У комнаты Минхо запах и сердце лесной чащи. Чего-то прохладного, сверхъестественного. В углы сметена хвоя, на подоконнике кладбище для мошкары. Тут не работает тепловентилятор, потому что все розетки выкорчеваны с мясом. В стакане брусничного сока утоплен мотылёк. Если долго сидеть на кровати, не шевелясь, можно дождаться, когда стены покроются мхом. — У тебя... У тебя нет даже лампы? — Я не люблю электрический свет, — признаётся Минхо. — У меня от него болят глаза. Я читаю днём, а когда не спится – сижу у Чана. Или с Феликсом на кухне. Если хочешь, оставь дверь приоткрытой. Он первым проходит вглубь. На ходу прикрывает створку платяного шкафа, кидает на скупо застеленную кровать ком подушки. У него удивительно мало вещей. Словно он и не живёт тут, а так, переехал пару недель назад. Полки забиты потасканными книжками (может, со свалки), на тумбочке тухнет горшок с хризантемами. Письменный стол, коллекция плакатов на стене, деревянный ящик с замком – вот, собственно, и всё убранство. Минхо снимает со спинки стула пару футболок и какие-то старые штаны из плотной джинсы – они явно будут Джисону велики. — Здесь так чисто, — невпопад брякает Джисон, принимая из рук одежду. Минхо многомерно ему улыбается. — Бардак разводить особо нечем. Мне выйти, чтобы ты переоделся? — Да я это... только футболку надену. В смысле, спасибо большое! Просто я в твоих джинсах утону. — О-у. Кхм... — он потирает острейший нос, которым можно резать мироздание. — Извини, у нас выбор не большой. У тебя с Феликсом, наверное, примерно один размер, но Феликс стирает шмотки раз в пятилетку. Вряд ли тебе понравится. — Да нет, я ничего такого не имел в виду, я очень благодарен, — Джисон мнёт в ладонях футболку, мягчайшую на ощупь. — Да и не то чтобы я сам сильно чище... Они неловко замолкают. Минхо разглядывает постер с Radiohead на стене, приделанный на канцелярскую кнопку. По нему никак не понять, о чём он думает. Джисону некуда деть глаза, так что он гуляет по бумажным лицам, выдранным из журналов: Atoms of Peace, Thom Yorke, The Smiths, Nirvana. Рок-группы вместо обоев – это круто, наверное. — Так значит... ты останешься на ночь? Джисон мигом оживает: — Ты не против? В смысле, это же твой дом. — Он общий, — рефлекторно поправляет. — Не против, конечно. Мы никогда не прогоняем, если кто-то уже вошёл. Такие здесь правила. Феликс не успел рассказать, как он к нам попал? Это клёвая история. Джисон мотает головой. Минхо посмеивается, всё так же бумажно-тихо – будто дышит на цветок – и улыбается; вмиг становится ослепительно ярким. Он весь как чёрно-белая плёнка, а глаза сверкают. — Попроси, пускай потреплется. Он это любит, ему только дай языком почесать. Он тебе ещё не надоел? — Он дружелюбный. — Дружелюбный! — Минхо понимающе кивает. — Настырный, ты хотел сказать. Думаю, с непривычки должно казаться, что его как минимум трое. Мне, по крайней мере, так и казалось, когда мы познакомились. — Это было давно? Он задумчиво жуёт щёку: — Года три назад? Три или четыре. Феликсу было двенадцать. Значит, четыре. Честно говоря, иногда я думаю, что он всегда тут был. — Его... много, — соглашается Джисон. Минхо признаётся вполголоса: — Иногда я боюсь, что его так много, что он может забыть, когда нужно остановиться. У него ведь не девять жизней. В комнате, набитой книгами, плакатами с рок-группами и секретами, удивительно тихо. Наверное потому, что здесь нет часов. Может, времени здесь тоже нет. — Пойду приготовлю тебе спальню на втором этаже, — Минхо отряхивает со штанов несуществующую пыль. — Скажи Феликсу заварить тебе успокаивающий чай с ромашкой. Он у него круто получается – может, потому, что Феликс больше ничего не умеет. И не соглашайся есть его стряпню! Отравишься. Но чай выпей, чай классный, очень помогает. По ночам тут бывает шумно, так что спать лучше крепко. Или не в одиночку. Но ты вряд ли захочешь делить комнату с кем-то? Джисон тупит взгляд. — Я лучше один, да. Если можно. Спасибо большое. Минхо ныряет в коридор, будто в чёрную речку, и моментально в ней исчезает. Джисон уверен, что стены за ним сразу меняют своё положение. Он торопливо переодевается в футболку Минхо. Комната молчаливо за ним наблюдает. Тихая и опустевшая, она источает запах брусники, сыреющего дерева, снега. В ней точно поселился апрель. По ковру, пристроенному возле кровати, ползают жуки-солдатики, которых наверняка запрещено убивать. Джисон не уверен, почему он так думает. Минхо сказал: такие здесь правила. Такие – значит странные. Беспокойный коридор спешно проглатывает его. Изгибается, скручивается, любезно выкидывает на кухню. В ней многомерный Феликс. Пытается сладить с вопящим чайником, газовым баллоном и плитой одновременно. От дома он унаследовал жутковатый взгляд весёлого безумца и узость кости. И странную магию, у которой нет имени. Ему едва хватает рук, чтобы за всё хвататься. — Джисон! — радостно выдыхает Феликс, завидев его в проёме. — Ты страшно вовремя! Подойди сюда. Видишь винт? Нужно закрутить – он очень тугой, у меня никогда не хватает сил в одиночку. Они вместе наваливаются на баллон под аккомпанемент завывающего кипятка и шипение конфорок. Винт и вправду поддаётся с трудом – его получается сдвинуть только с третьей попытки, и пока они пыхтят, Джисон всё думает, как они все тут выживают, если каждая готовка стоит такого количества крови и усилий... — У нас нет газопровода, — поясняет Феликс, вытирающий влажный лоб; проверяет кругляши переключателей на плите и снимает чайник за прорезиненную ручку. — Закупаем баллонами. Вообще, каждый год обещают провести, но, по-моему, про нас забыли. Да ты садись за стол, чего стоишь? Мы, в общем-то, не в обиде – если будем слишком громко возмущаться, к нам полезут с проверками, и выяснится, что в доме попеременно проживает пятеро детей, из которых один числится пропавшим без вести, один должен находиться в интернате последние лет пять, а один состоит на учёте в детском отделении милиции. И всё это под надзором единственного взрослого, который здесь даже не прописан. Хороша компания, а? Феликс щёлкает улыбки, как орешки. Его рукам нет ни конца, ни числа. Джисон не успевает сообразить, когда на клеёнке перед ним возникают несколько пиал, миска с засохшими пряниками и блюдечко с сосновым вареньем. — Получается, Минхо тоже школьник? — Ему семнадцать. Симпатяга, правда? У него лицо малахитового принца, — Феликс смеётся, глядя, как меняется Джисоново выражение. — За порядок у нас отвечает Чан, он недавно получил права, только машины у нас своей нет. Чанбину тоже семнадцать, он бросил медицинский колледж полгода назад, Чонину вот-вот стукнет четырнадцать. Сынмину – вы с ним ещё не знакомы – пятнадцать исполнилось пару недель назад. Джисон едва успевает подставить пиалу, чтобы Феликс не вылил чай прямо на клеенку. — И давно вы здесь живёте? — кипяток царапается о язык. Джисон не успел сказать Феликсу про ромашку, потому что Феликс – это ураган, который не выйдет остановить руками. Но из пиалы отчётливо веет разнотравьем. Голова тотчас становится лёгкой. — Я – последние четыре года. Четыре с половиной даже. Я пришёл сюда в конце лета, вроде бы в сентябре. Или это был октябрь? Листья уже желтели, вроде бы... Чонин с Сынмином чуть больше года, они оба появились в прошлом январе, на зимних каникулах. Чанбин сказал – это новогоднее чудо. Он тут года два или что-то типа того. Насчёт Чана точно не скажу – он жил тут до меня. Я как-то пытался посчитать, вышла какая-то ерунда. То ли пять лет, то ли пятнадцать. Скорее, конечно, что-то посередине. У меня не слишком хорошо с математикой. А Минхо... ну, Минхо здесь всю жизнь. Его воспитывала бабушка – это же её дом. А потом она умерла, вроде. Точно не помню. Это лучше у Минхо спрашивать, я, если честно, не в курсе всех деталей. Знаю только, что двадцать лет назад она отказалась переписывать имущество, и поэтому сейчас у нас нет газа! Что-то в этом духе. Но электричество провели! Феликс жуёт пряник, отмоченный в варенье, и тот каменной крошкой хрустит у него во рту. Возможно, это зубы. — И что, вас совсем никто не проверяет? Не приходят снять показания счётчиков? Поставить в очередь на жилищный ремонт? Впарить подписку на каталог? — Джисон, мой хороший, — Феликс многозначительно улыбается. — Ты вообще видел, где мы живём? Да никто в здравом уме не сунется в эту дыру. Тут же одна шушера ошивается. Шпана, наркоманы, бродячие собаки и мы. — Хочешь сказать, вы в списке шушеры? — Обижаешь. Мы главная шушера в этой забытой господом глуши! Если бы у непосредственности было имя, её звали бы Феликс. По дну пиалы курсируют чаинки. Словно крохотные рыбёшки. Джисон разглядывает их, пытаясь понять, как он себя чувствует. Ему... странно. Пусто и тепло одновременно. Как скелету, завёрнутому в плед. — А есть чайная ложечка? Феликс мотает подбородком куда-то в сторону плиты: — Вон там, справа от вытяжки. Ага, нижняя полка. Под крекерами посмотри. Да они чистые, бери любую. Джисон вытягивает две – на всякий случай – и садится обратно на стул. Стена, обклеенная обоями в цветочек, ластится к боку. Зачарованный Джисон разглядывает расцветающие на ней тюльпаны. — Ты не спросил самого главного, — добавляет Феликс. Джисон косится на него с подозрением. — Чего? — Кто из нас состоит на учёте. Дорожный знак в качестве предупреждения. Ветка, прибитая к стене возле входа. Таз, полный медикаментов, газовый баллон, журнальные плакаты, рисунки, чьи-то глаза между половиц, странный холодильник, коробки и правила. Луна, лежащая в дымовой трубе. Здесь так много странных вещей, что дети кажутся почти нормальными. — Не уверен, что хочу знать, — сознаётся Джисон, пряча волнение за глотком. — Если обещаете не убивать и не бить, меня всё устраивает. Феликс сияет. Хохочет так звонко, что впору записывать его смех на пластинки в качестве терапии для душевнобольных. Он либо исцелит, либо окончательно сведёт с ума. — Это правильно, — щерится он. — Но у нас тут спокойно, вообще-то. Никакого рукоприкладства. Мы не любим, когда кто-то злится или грустит. Кроме Чонина – Чонин настоящее чудовище, лучше не оставайся с ним наедине. Джисон отставляет пиалу на стол. — Правда? Феликс снова заливисто смеётся. — Нет, конечно, я же шучу! Чонин из нас самый славный. Он обычно неразговорчив – экономит кислород. Я уже говорил, что он астматик? Знаешь, что такое астма? — Это когда задыхаешься? — Ага, типа того. Я, если честно, сам не шибко хорошо разбираюсь. У Чонина бывает что-то вроде приступов – он иногда начинает жутко хрипеть и кашлять, совершенно внезапно. Вроде как у него в лёгких всё опухает. Нужно следить, чтобы он всегда таскал с собой ингалятор, иначе он может случайно умереть. Это Чанбин так говорит. А Чонин говорит, что он сам разберётся. Он, вообще-то, страшно ответственный, наш Чонин, серьёзнее нас всех вместе взятых. Никогда бы сам не догадался, что ему всего тринадцать. Джисон вспоминает похожего на тень Чонина: ребёнка с немигающим взглядом и кинжальными локтями. Такими можно кого-нибудь зарезать. Нечаянно. Из большой любви. Из Феликса продолжают литься истории – он говорит, говорит, говорит... Про зимы, полные пуховых одеял, колючих подушек, электрогирлянд на сотне переходников. Про дождливый октябрь, когда в доме течёт крыша, так что приходится расставлять тазы по углам. Про притащенный Чаном холодильник, в котором первые месяцы хранили консервы и кашу быстрого приготовления, потому что он не работал. Про то, как Чанбин читает Чонину медицинский справочник перед сном, а Минхо катает на садовой тачке, когда копает картошку. Как по ночам кто-то скребётся под половицами. Мыши, вроде как, но Феликс уверен, что это духи. И под утро где-то звучит свирель – хотя никто из них не ходил в музыкалку и толком даже не знает нот. Только Чан, кажется, умеет играть на гитаре. Джисон слушает его, облизывая сладкую от варенья ложку и чувствуя, как сердце скатывается в ватный ком. Их прерывает шорох из коридора, а то они бы так и не замолчали до самого рассвета. Минхо поправляет за собой тень, приваливается к косяку. Малахитовый принц с брусничной улыбкой. — Я там постель подготовил. Вы закончили уже? Джисон оглядывается через плечо, а Феликс вытягивает шею, удлиняясь вдвое. — А остальные не будут? — Чанбин помогает мелкому сделать биологию. Чан копается в щитке, там опять что-то сгорело. Так можно и без электричества остаться. Но он, скорее всего, придёт чуть позже, ему не помешает успокоить нервы. — У меня ещё полный чайник, — радостно возвещает Феликс. — И пряники с вареньем остались. — Это которые третий месяц в шкафчике лежат? — Минхо косится на Джисона. — Я надеюсь, ты их не ел? Джисон сглатывает: — Только варенье. — Варенье ладно, варенье у нас хорошее, мы его сами закручиваем. Если готов, то идём, я покажу тебе спальню. Коридоры пропитаны памятью. Следами. Пятнами краски, разводами от дешёвого моющего средства. Порезами на дверях, что остались от ножика. Кто-то то ли играл, то ли дрался, то ли не мог отделить первое от второго. Обои – вместо записной книжки, и на них карандашом накарябаны послания. Из-за полутьмы ни слова не разобрать. Но выглядит всё равно волшебно. Как будто... ...как дома, да. Джисон, пока идёт, пытается прикинуть, поменялись ли местами картины и крючки, но хоть убей – не помнит их предыдущего расположения. И в глубине души уверен, что не запомнит нынешнего. Они подбираются к лестнице; она щёлкает зубами-ступеньками. Мрачный деревянный монстр с ребристой спиной. Его нужно уважать, бояться и, наверное, любить. Именно в таком порядке. Минхо клацает выключателем, и по перилам стекает тусклый свет. Всё равно ни черта не разглядеть. От светильников не больше пользы, чем от пожелания не расшибить голову, оступившись. — Они пыльные очень, — смущённо поясняет Минхо. — Мы редко их вытираем. Каждый раз, когда пытаемся – происходит что-то плохое. В прошлый раз нам крышу проломило дубовой веткой. Здоровой, мы её еле вытащили. На чердаке неделю шёл дождь, пока мы с Чаном всё не заделали. Голос дома – это скрипящие перекрытия и ступеньки, вздыхающие, когда на них наступаешь. Джисон боится браться за поручень, потому что ему кажется, что кто-то может сцапать его ладонь. Лестничным пролётам не видно конца. Это как нора Белого Кролика; только падать приходится вверх. Минхо протягивает руку: — Ты не боишься темноты? — Я боюсь одиночества, — признаётся Джисон. — Это хорошо. Одиночество тебе здесь не грозит. Здесь – это между причудливым сновидением и кошмаром наяву. Между вчера и никогда больше. Между «держи меня за руку» и «вцепись в меня намертво». Между шорохом и шёпотом. Здесь – это однажды и навсегда. Даже если всего на одну ночь. Комната, которую отвели Джисону, состоит из нескольких квадратных метров чистейшего спокойствия. Маленькая, тихая и... живая. Будто скорлупка, в которой греется сердце. Даже зеркало на стене и то больше окна. Чудо, как сюда вмещаются одновременно кровать, комод для одежды и письменный стол. К стенам прибиты гвозди, а на них болтаются обереги, чтобы ловить сны. Десяток или даже два – легко сбиться со счёта. Настоящий алтарь. Джисону всегда казалось, что он не любит узких пространств. Но Минхо говорит: — В общем-то, вот. Это твоя комната. И Джисон понимает, что влюблён. Он проходит вглубь, чтобы провести рукой по жёсткому покрывалу. Через стекло с улицы подглядывает полночь. Робкая и своенравная леди. Она завёрнута в кружевную ткань, потому что штора на окне сшита вручную крючком и больше напоминает платье. — Не самая большая, но тут потеплее, — немного смущённо поясняет Минхо. — Я заправил бельё на кровати, если что – есть пара пледов в комоде. Они чуть-чуть колются. Ты веришь в сказки? Джисон оборачивается, застыв с маленьким зеркальцем в руках, найденным на деревянном облупившемся подоконнике. — Не знаю. Смотря какие. — Разные. Страшные, к примеру? Про детей, которых крадут из постели, или про лесную тропинку, усыпанную костями вместо конфет. Про мертвецов, с которыми можно болтать по ночам. Про голоса за стеной, за которой никого нет. Их город – это спазм в горле, из-за которого трудно дышать. Минхо говорит странные вещи, но в нём нет страха. И так и должно быть. Потому что в доме с луной на крыше странностям нет конца. — Нет, наверное, — врёт Джисон. — Не верю. Минхо кивает. — Хорошо. Тогда ты не испугаешься, если ночью кто-то примется слоняться по коридорам. Или смотреть на тебя из пустого угла. Джисон косится с сомнением. — Чонин говорил, у вас тут мыши. — Ага, — Минхо мягко улыбается. — Поющие мыши. Они смотрят друг на друга, и Джисон понимает, что Минхо не шутит. То ли пытается напугать, то ли правда верит в то, что говорит. А, может, просто сошёл с ума. В конце концов – как там сказал Феликс? – никто в здравом уме не сунется в эту дыру. Минхо вырос здесь, в доме. Возможно, его рассудок с самого начала не был в порядке. — Это ветер, если что, — примирительно улыбается тот. — Ну или придумай себе какое-нибудь другое объяснение. Я буду у себя, можешь стучаться, если что-то понадобится. Я положил твой рюкзак под стол. Вода на кухне, туалет на первом этаже слева от лестницы, там маленькая дверь, не пропусти. В комнаты к остальным лучше не лезть, хотя не воспрещается, но на чердак в одиночку не поднимайся. Это вроде всё. Вопросы? Джисон пожимает плечами. — Нет вопросов. — Тогда здорово. Если что – кричи, Феликс обожает гоняться за домовыми. — Кажется, это в его духе. Много поймал? — Ни одного пока. Но он не теряет надежды. В общем – доброй ночи. Когда дверь за ним закрывается, Джисон кладёт руку на рёбра, прощупывая грудную клетку. Она мягкая и... цветёт. Можно ухватиться покрепче, дёрнуть, и в пальцах останутся ростки. Берегите голову – так было написано на знаке у входа. Голова идёт кругом. Её нужно хватать, а то укатится, и не догонишь. Под кроватью, мягко украшенной жёстким покрывалом, мерещится какое-то копошение. Бог, думает Джисон. Это бог переворачивается с бока на бок. Он повторяет слова, что произнёс Феликс, прежде чем пустить на порог. Жуткие, непоправимые слова. Смертельный приговор, страшное проклятие. Заговор, от которого немеет язык. В доме с луной на крыше странностям нет конца. — Добро пожаловать домой.