поэзия беспризорной весны

На счёт три было принято разбегаться, на пять – проваливаться прямиком в стены. Дом звучал как воспоминания. Голос Чана катился по коридору шаром для игры в боулинг. Тяжёлый и стремительный. Таким можно сломать малоберцовую кость, если неудачно подставить ногу. Джисон вытянул вперёд ладонь, двинулся и замер. Пальцы уткнулись во что-то. Дом оставил на фаланге заусенец. Джисон сжал пятерню, и шишка больно впилась в кожу. Пахло еловой сладостью. «...восемь, семь, шесть!» Все шторы в доме были задёрнуты – такое правило. В прятки играли в темноте. Двери нараспашку, но всё равно казалось, будто комнаты оторваны друг от друга и существуют в разных измерениях. Лестницу в конце коридора почти не было видно, она топорщилась ребристой спиной, позвонки которой самопроизвольно отсоединялись. У входа булавками были приколоты листы, вырванные из блокнота. Почерк – Феликса. В полутьме едва удавалось что-то разобрать, но всё, что так или иначе касалось Феликса, в доме подозрительно светилось. Подсвечивалось. Даже чернила. Джисон бегло скользнул взглядом, проходя мимо: «понедельник, 14 часов, задний двор, русалки, 12.08.1», «купить корм для улиток», «НЕ ТРОГАЙТЕ ЛУК!», «финал чемпионата мира по футболу, с., ч., ч.», «сметана, кефир, ливерная, сдобные слойки (чонин). P.S. холодильник ест молочку». Ниже был прикреплен красно-синий монстр, пробитый иголкой прямо в один из своих семнадцати глаз. Феликс рванул куда-то первым, стоило только Чану начать считать. Он легко скакал по дому, и – если верить рассказам Минхо, – чаще других побеждал. Теперь отыскать его не вышло бы до самого конца игры. Джисон то и дело натыкался на сверкающие побрякушки, но то был не Феликс, а его приманки. Дом зашевелился так откровенно, что расслоился почти на глазах. Коридор вмиг стал двойным – и сразу же вернулся в норму. Ветка, шишка с которой покоилась в руке Джисона, пропала. Что-то гудело. «Пять, четыре!..» Следовало прятаться; но куда? По пережатому коридору выходило двигаться только согнувшись. Что-то гладило по затылку: листья или чьи-то ладони. Джисон смотрел под ноги, боясь прочесать носом пол. Там было, на что поглядеть. В кружке, хлюпающей от воды, плавала луковица. Уже тонула. Её заботливо сдвинули к краю, чтобы не мешала ходить. Улитки, набитые в банку из-под варенья, копошились в траве. За плинтус был заткнут дневник Чонина за четвёртый класс. Дощатый пол прятал разноцветные сокровища, приютившиеся в древесине: резиновые мячики из автоматов с игрушками, пластиковые принцессы из «киндер-сюрпризов», стеклянные бусины. Чьи-то резинки для волос и волосы с резинок смотались в шар. Было так тесно и так тепло. Как будто ползёшь под брюхом у деревенской собаки, считающей тебя за собственного щенка. Джисон избегал кладовки: там скрылся Сынмин. Он важно блеснул очками вместо глаз, прозвенел многочисленными подвесками и нырнул к стиральной машине. Жутчаший дуэт. Звуков оттуда не раздавалось, так что становилось только страшнее. Из комнаты Феликса тянуло скисшим молоком. Кажется, он унёс к себе всё, что смог отвоевать у холодильника. Бутылки, подвешенные возле окна, звенели, сталкиваясь стеклянными боками, хотя сквозняка не было и шторы не двигались. Джисон просунул лицо в проём. Пол устилали дешёвые журналы и вырванные оттуда плакаты. Стопка разноцветных тарелок громоздилась возле кровати. Цветные карандаши в чашках. Кассетник с лохматым проводом, сломанный кубик Рубика, монокль без стекла, пустая чернильница, игрушки, фишки с Покемонами, блокноты, транспортир, жвачка, железные банки из-под газировки, ржавые гвозди, монетки, выкопанные из земли. В вещах и тенях от вещей можно было не только потерять, но и потеряться. Глаза разбегались, так что Джисон на всякий случай прижал ладонь к веку. Оно было тёплым на ощупь. Нагрелось от невидимого света. В комнате Феликса прятаться было нельзя. Велик риск никогда не найти путь обратно. На языке словно скаталась паутина. Голова тяжелела от скоротечных изменений, происходящих в облике дома. Коридор снова выгнулся. Картина в рамке – симпатичный морской пейзаж, которому дорисовали космический корабль, – подплыла ближе. Джисон погладил её. Шершавую на ощупь раму, ластящуюся под пальцы. Прикосновение к прикосновению. Картине было примерно лет сто, но краска всё равно казалась влажной, липкой, будто ещё не успела засохнуть. Пальцы резво к ней клеились. Картина неторопливо поползла дальше и потащила Джисона за собой. Он следовал, стараясь не наступать на коробки с проводами, выставленные в проходную, металлические вёдра и швабры. По стене растекалось какое-то свежее ярко-красное пятно. Кровь? Или клюквенный морс? Джисон мазнул костяшкой и облизнул. Язык обожгло сладостью. Морс, выходит; что ж, славно. Значит, кто-то оставил без присмотра пакет с продуктами. Картина продолжала брести вглубь дома. Где-то на кухне Чан закончил отсчёт. Расстояние здесь было субъективно. Кухня маячила в паре метров позади, но чтобы добраться туда, пришлось бы идти целый день. Ну или срезать. Знать бы только, кого или что. Мимо со свистом пронеслось нечто звероподобное. Лисица, или заяц, или Чонин. Ободок лжепёсьего глаза сверкнул в темноте. Ярко. Точно колечко из медного сплава. Оно прозвенело, прокатилось до лестницы и исчезло. Ступеньки закашлялись от пыли. Чонин – или лисица, или заяц, – скрылся на втором этаже. — Спрятался, значит, — пробормотал под нос Джисон. Правила не обязывали сидеть на одном месте. Можно было перемещаться, бродить из комнаты в комнату, проходить сквозь стены или проваливаться через пол второго этажа. В общем, творчески реализовываться. Главное: не открывать шторы и не попасться вóде. Однако из таинственного и верного источника Джисон знал, что Сынмин никогда не покидает угла, в который решает заползти, Чанбин не спускается на первый этаж, а Минхо избегает гостиную. Возможно, дело было в том, что гостиная соседствовала с комнатой Чана и готова была с потрохами сдать ему всякого, кто пытался прятаться внутри. Возможно, Минхо просто знал что-то мудрое. В конце концов, он занимал почётное второе место по количеству побед после Феликса. А Феликса не было ни видно, ни слышно, несмотря на то, что Джисон был уверен: он носится по дому как угорелый. Бегает туда и обратно так, что едва не поджигает всё вокруг. С хирургической точностью избегая воспламенения: деревянный дом не любил искр. Поэтому его и не находили, собственно говоря. Найти было невозможно – только поймать. Чисто случайно, вытянув в воздух руку. Если Феликс вдруг материализуется в нужной точке. Чья-то ладонь возникла в дверном проёме. Минхо прямо в нём и умостился – идеально замаскировавшись под тень от платяного шкафа. Джисон и не заметил бы его, если бы не запнулся случайно о чужую ступню. — Т-с-с! Минхо прижал палец ко рту, а предупредительное шипение явно раздавалось откуда-то из обоев. Ничего необычного, впрочем. Холодной ладонью Минхо обхватил запястье Джисона – как будто замок защёлкнул, – и втянул внутрь. Они приземлились на пол возле комода, прижались к нему спинами, и Минхо указал на потолок, мазнув вверх подбородком. Джисон поднял голову. Ахнул. Сверху капали звёзды. Потолок был усыпан крохотными лампочками, похожими на светлячков, и они щёлкали об пол, падая. Джисону ударило по щеке. Он размазал влажный свет основанием ладони. — Это Феликс? — Джисон едва выдыхал звуки. Минхо уткнулся холодным ртом прямо в ухо. — Шастает по комнате Чанбина, — растолковал он. — С него всегда что-то сыплется. Щас получит. Наверху громыхнуло. Дом вздрогнул. Звёзды разом рухнули на пол, оглушительно прозвенели и закатились в щели между половиц. Фундамент жадно глотал. Испугавшийся Джисон от неожиданности втянул в плечи голову, которая казалась бумажной. Минхо беззвучно смеялся, спрятав нос в локте. По коридору второго этажа что-то прокатилось. Будто огромный железный шар, мнущий всё на своём пути. Разглядывая потухший потолок, Минхо улыбался. С восторгом пояснил: — Не поймал. Чанбин ему потом голову открутит. Мимо двери неторопливо проползла тень. Большая, тёплая, состоящая из множества шерстяных слоёв и запаха хвойного масла. Она казалась странным акварельным пятном и отскакивала от взгляда, как краска от спирта. Джисон и Минхо притихли. Они прижались плечом к плечу и электрически наблюдали, как сгусток бесформенной темноты полз по коридору к лестнице. Почти склеились. В месте, где соприкасалась кожа, было тепло. — В гостиную не иди, — посоветовал Минхо, когда тень скрылась за проёмом. — Там тебя в два счёта отыщут. И в комнату Чана. И... — И в кладовку, — догадался Джисон. — Там Сынмин. Он меня пинком выкинет, лучше сразу сдаваться. Минхо рассмеялся, блеснул влюблённостью во взгляде. Беззаботной и нежной. Наставил напоследок: — Осторожнее на лестнице. Не поцеловал, но нос всё равно зачесался. Джисон осторожно выбрался в коридор. Там, на удивление, всё оставалось примерно так же. Картина уже добралась до конца стены и теперь с ленивым упорством постукивала о потолок, пытаясь перебраться выше и каждый раз терпя неудачу. Мгновение казалось, что в дальнем углу что-то шевелится. Затем снова стало тихо. Из трещин вылезли мыши и бросились к лестнице. — Наверное, безопасно, — рассудил Джисон, глядя, как микроскопические лапки отстукивают по ступенькам. Поручень на ощупь был как чья-то рёберная кость. Привычный путь вверх по лестнице вызывал головокружение. Вроде гипоксии – аж дух захватывало. Чан был где-то впереди, или где-то сзади, или он был прямо над Джисоном, но пока не подавал виду. От азарта и волнения в носу защипало. Аккуратно выглянув из-за лестницы, Джисон взобрался на второй этаж. По ощущениям – вполз на макушку сосны. Приятное и пугающее чувство. На первый взгляд второй этаж казался намного громче первого, хотя здесь не раздавалось ни звука. Только пол... да, по полу однозначно прошлись чем-то с электродвигателем. Чем-то, возможно, по имени Феликс. Джисон прохрустел половицами, протиснувшись в узость прохода. Будто забрался в сердечный клапан. И тепло, и узко, и хочется жить. Пульсация становилась вещественной. Он погладил стену, почесал вздувшиеся на обоях шишки, постучал подушечками пальцев по древесине, видневшейся в обойных дырах. Оттуда пахло смолой. Как же легко здесь выходило не бояться. В комнате Чанбина загустевала тьма. Не было видно ничего, кроме очертания неестественно-огромного стола. Как будто его изготовили для великана. Порог был усыпан какими-то сверкающими блёстками: следы Феликсова присутствия. Это они просачивались потом через потолок в комнату Минхо. — Жуть, — резюмировал Джисон. Но зато какая волшебная. В собственную комнату не хотелось соваться: там кто-то копошился под кроватью, ворочался, кряхтел, и Джисон чувствовал это издалека. Дом разговаривал шорохами и скрипами, пощёлкиваниями, попискиваниями, воем сквозняка и стуками с крыши. Существо под кроватью наверняка умело мяукать, но от молока упорно отказывалось. А существо, поднимавшееся по лестнице, проминало ступени, как клавиши. Джисон метнулся по наитию: провалился в ближайший дверной проём и оказался в чулане. Раньше стиралка обитала здесь, но потом её перенесли вниз, потому что шланг вечно тёк, и от воды гнили перекрытия. Теперь здесь хранили хлам, который не влезал в кладовку на первом этаже. Колёса от велосипеда, весло, смешную красную неваляшку, набор чугунных гирь, альбом для фотографий без фотографий, ржавую сковороду, чью-то прохудившуюся дублёнку. Между сегментом водопроводной трубы и башней из обувных коробок примостился Феликс. Он спешно уточнил: — Идёт? Джисон кивнул. Феликс пяткой расчистил место для Джисона, сдвинув в сторону ящик с инструментами, и сверкнул улыбкой так, что на секунду в чулане стало совсем светло. — Тогда сидим тихо. Ему с трудом удавалось сдерживать блеск. Волосы казались горящими нитками; будто их облили керосином и подожгли. Веснушки походили на ожоги. Джисон сидел, обхватив голени руками, умостив подбородок на коленях, и разглядывал лицо, от взгляда на которое дымились ресницы. Палёным пахло – это Феликс игрался с бензиновой зажигалкой, у которой прогорел фитиль. — Услышит, — предупредил Джисон, когда Феликс в очередной раз щёлкнул крышкой. Феликс захлопнул и спрятал драгоценность в карман. Чан прокатился мимо двери полуночной грозой. Грохотал. Гремел. Гр-р-р. Звук от него так и стучал о зубы, и зубы стучали о другие зубы. Совсем не похоже на пушистую тень, что ранее выползла из кухни. «Почему он не зайдёт внутрь? — зачарованно подумал Джисон. — Почему не проверит, кто внутри?». Правила оставались загадочными, непонятными, но волнующими. Секрет, спрятанный в мышеловку. — В детскую он не пойдёт, — вслух рассудил Феликс. Он качал пушистой головой в такт шагам, бьющим, как удар молнии. Маленький тонометр. Феликс называл комнату Сынмина и Чонина «детской», хотя сам был немногим старше. И больше походил на игрушку, чем на игрока. — Почему? — Сынмин оставляет там ловушки, — Феликс улыбнулся. — Колдует. Затем предусмотрительно добавил: — Поэтому там никто и не прячется. Ставить-то ловушки он умеет, а вытаскивать из них – через раз. Однажды туда угодил Минхо. — Вытащили? — Нет. Она... как-то сама. Отвалилась. Но Минхо не понравилось. Что-то взорвалось за стенкой. Хлопок такой звонкий, что от неожиданности Джисон икнул. Феликс рассмеялся и завалился на коробки. Из них посыпалась обувь. — Чанбина раскрыли, — догадался он. — Давай к двери! Аккуратнее... Они высунули носы в проём. Феликс навалился Джисону на спину, умостился щекой на макушке, обхватил костлявыми руками вокруг шеи. Высоковольтное создание с птичьими предплечьями и горячей кровью. От него можно было поймать солнечный удар. — Задушишь!.. — Цыц! Не шуми. Гляди: вон. Чанбин – весь в пыли и паутине – отряхивал футболку от грязи. Волосы неестественно посерели, на двухдневной щетине скатался пух. Старец с лицом ребёнка. Невысокое тело занимало поразительно много пространства. — Он залез в шкаф, — Феликс надул щёки от досады. — Как скучно. Чанбин зычно сообщил в воздух, ни к кому конкретно не обращаясь: — Сдаюсь, сдаюсь! С меня чипсы. — Значит, Чонина ещё не поймали, — сообразил Феликс. — Ты мне локтем в ухо заехал, — сообщил Джисон. — А, ой! Извини. Дом отозвался на признание мягким гулом в стенах. Раздосадованный Чанбин засунул руки в карманы джинсов и мрачно поплёлся к лестнице. Пол возле его ступней выглядел поразительно... нормальным. — Выметайся, — Феликс задорно постучал Джисону по темечку. — Нужно менять дислокацию. — Зачем? — Раз Чанбина нашли, значит его комнату использовать больше нельзя. В местах, в которых кого-то поймали, прятаться не получается. Верь мне. Минус детская, минус твоя спальня... кстати, что у тебя там происходит? За полупрозрачной пеленой раскрытой двери что-то творилось. Прямо напротив, невидимое, но ощутимое. Кровать подскакивала и тряслась, стучала ножками по полу, билась о стену изголовьем. Феликс и Джисон не отрывали взглядов – восторженного и яркого, взволнованного и осторожного – от влажного полумрака. — Кто, — наконец, поправил Джисон. — Кто происходит. Кто-то. Я не знаю. Мы же не станем проверять? — Обязательно станем, — заверил Феликс. — Но не сегодня. Он не мешает тебе спать? — Иногда я слышу, как он ворочается по ночам. Под кроватью. Феликс с завистью вздохнул: — Круто. А мне только мыши поют... Прямо за стенкой послышалось шевеление. Чан щёлкал крышками ящиков. В соседней комнате, в которой никто не жил. Там стояли две раскладушки, крутящийся офисный стул с отломанными колёсиками, несколько плетёных корзин. Сокровищница для пыли, бесполезных, но восхитительных вещиц и воспоминаний. — Это не мыши, — догадался Джисон. Феликс кивнул. — Тикáем. Давай вниз. Шустрее, шустрее! И не прячься со мной в одном месте, так нас быстро раскроют. Бегущий Феликс превращался в фотон. Ни поймать, ни уследить. Только тепло в ладонях доказывало, что он действительно существует. Феликс ринул вперёд, пока Чан не выбрался обратно в коридор, метнулся к лестнице и пропал. Джисон остановился только на мгновение: когда в паре шагов позади раздался хлопок. Это из лисьего духа материализовался Чонин. Его отыскали. Он чертыхался, смеялся и кашлял. Прелестный набор для больных лёгких. — Так не честно! — весело лаяли за спиной. — Тебе Чанбин подсказал. Это против правил! Скрутившаяся в улиточную раковину лестница поначалу казалась бесконечной. В ней можно было прятаться хоть всю жизнь, потому что она полнилась укромными углами, щёлками, узкими стыками, разломами и тайниками. Их было не перечесть. Джисон кружился по спирали, вцепившись в перила, чтобы не потерять спуск. Неизвестно, куда лестница могла сейчас его завести. Непонятно было даже, откуда именно она брала начало. Зато вот в чём можно было не сомневаться: гостиная дралась с кем-то. Оттуда раздавались вздохи и пыхтения. Джисон испуганно отскочил от проёма, потому что дверь принялась вертеться на петлях. Феликс, угодивший в обезумевший плед, бесстрашно крутился по полу. — Лучше прячься, — меланхолично посоветовали из дальнего конца коридора. — Щас его услышат. — Может, стоит ему помочь? — уточнил Джисон, втайне надеявшийся, что помогать не придётся. Плед вцепился в Феликса насмерть. — Не. Сам справится. Или не справится. Ты не трогай – зацепит. У таинственного голоса было несколько отражений, а владельца не было. Только звучал он капельку насмешливо. И знакомо. Когда шаги Чана послышались на лестнице, Джисон метнулся в единственное место, до которого смог добраться одним прыжком – на кухню. Минхо сидел на табуретке возле стола, рассыпáл крошки из хлебного мякиша и возил чайной ложкой по дну пиалы, в которой ютились вишнёвые косточки. Баночка с вареньем стояла рядом. Губы Минхо влажно светились алым. «Не морс, — вскользь сообразил Джисон. — Варенье, значит». — Это был не ты? — Что – не я? — Минхо облизнул ложку. — В коридоре. Кто-то посоветовал мне не помогать Феликсу. Минхо на секунду задумался. Потом почти уверенно сообщил: — Вроде бы не я. Феликс полез в гостиную? Бедолага. Я предупреждал. Тут ещё осталось немного булки с вареньем. Будешь? Во влажной и тёплой полутьме они уселись за стол. Лампа без абажура гудела, но не светила. Как будто с неё сцедили всё электричество. Игра ещё продолжалась. Минхо поделился ломтиком белого хлеба, полил сверху вишнёвым вареньем, улыбнулся. Зубы связало сахаром. От очередного хлопка – самого громкого из всех, – Джисон подавился. — Ничего себе, — воодушевлённо вздохнул Минхо. — Феликса нашли. Третьим. Бывает же! Постучать тебе по спинке? Варенье поднялось в нос, и Джисон принялся кашлять от смеха. Из-за влажности (или странности) волосы Минхо слегка вились. Чýдно смотрелось. Джисон прятал косточки за щекой, воруя вишню прямо из банки. Газовый баллон забавно сопел, а холодильник подмигивал кнопками. — Почему мы не прячемся? — Мы спрятались, — Минхо капнул на клеёнку и вздохнул. Потёр пятно. — Чан ведь отсюда начал? Обычно никто не хочет возвращаться туда, где уже был. Из-за сладости язык стал липким и малоподвижным. Не хватало чая. Джисон чесал нос, смотрел в угол кухни. Там, за ножкой отодвинутого в сторону стула, осторожно казавшиеся из-за плинтуса, моргали чьи-то глаза. У дома не было лица, зато были отражения. Внутри избегали зеркал, потому что те постоянно бились. Не выдерживали количества взглядов, которые катались туда и сюда. У дома не было рта, не было языка, зато был голос. Шероховатый, тихий и хлёсткий. Он звучал, как бормотание июльской листвы или смех лесной речки. Что-то чарующее и страшное. Очень волшебное. Кроваво-родное. Что-то, на вид и вкус напоминающее вишнёвое варенье. Под щекой было чужое плечо. Ламповидные глаза наблюдали. Без угрозы, но с любопытством. Они принадлежали кому-то, чему-то, живущему в доме намного дольше Джисона, Феликса и даже Минхо. Они расхрабрились до того, чтобы показаться. Джисон расхрабрился до того, чтобы сохранить секрет. И подмигнул. Из секретов состоял дом. *** — Если бы Чанбин играл по-честному, меня бы не нашли! Никто сто лет не проверял эти ящики. — Между прочим, если бы он не намекнул на кухню, Чан бы и туда не сразу пошёл. Не по правилам выходит. — А, так мы всё на Чанбина валим? Тогда я тоже присоединяюсь! Плед – его рук дело, мамой клянусь. Отродясь его на полу не оставляли, я ж не дурак так запутаться. — Совесть имейте, ну! В гостиной от запаха дружбы и ромашкового чая чесался нос. В форточку задувал ветер, резвившийся со шторами. Подушки валялись на полу, сверху были набросаны одеяла и дети. Только Сынмин практично умостился в кресле. Прихлёбывал из кружки со сбитой ручкой. — Слушайте, завязывайте, — Чан продемонстрировал ямочки на щеках, пока разносил вазы с печеньем. — Прятаться лучше надо. Вон Сынмин просидел всю игру молча в кладовке – его даже в конце еле отыскали. — Так вы про меня забыли, — без укора, а даже с каким-то удовлетворением вставил Сынмин. — Вы бы так и ушли чай пить, если бы я не вышел. Феликс с высокочувствительным сердцем приложил руки к груди. Сделал оскорблённое лицо. На секунду показательно умер и сразу же ожил. Смерть выглядела, как кровяная речка, текущая к подбородку, и подозрительно отдавала вишней. — Сынмин! Как ты можешь такое говорить? Разве мы могли бы тебя бросить? Сынмин приподнял брови. — Ты был в первых рядах. Я думал, ты обо что-нибудь споткнёшься и разнесёшь себе нос. — Это потому что Минхо с Джисоном втихаря трескали наше варенье... последняя баночка... Джисон подумал, что было бы с Феликсом, если бы они успели доесть варенье. Очки Сынмина сверкали. По металлическим дужкам катались блики, цепочка держалась за шею или держала шею. Сынмин макал печенье в чай и облизывал пальцы от крошек, выглядя до противного удовлетворённым. Торжественное молчание работало лучше разговоров. Феликс примостился на Чанбине и принялся мять тому живот затылком. Белокурая голова каталась туда-сюда. В сумерках Феликсов профиль казался жгучим, а от висков наверняка шпарило. Зимой, наверное, одного Феликса хватало, чтобы обогреть целый этаж дома. — В чулане столько хлама, — протянул он, болтая мыском правой ноги, перекинутой через левую. — Вы вообще пытались разобраться, что там лежит? Из нагромождения пледов и одеял показалась голова Чонина. Мышь, лисица и заяц – всё в одном. Чонин легко превращался то в одного зверя, то в другого. — В западной комнате есть металлические коробки из-под конфет. Целая куча. Дорецо... дорювелецо... дорюва... — Дореволюционных, — подсказал Феликс. — Из-под них. Крутые, в общем. В них можно хранить наклейки. — Они же были пустые? Надеюсь, ты ничего оттуда не ел? — Надейся, — загадочно согласился Чонин и стёк в щель между подушек. Чан заботливо взбил место, возле которого свернулся Чонин. По странному короткому писку стало понятно, что Чонин взбился тоже. Но только слегка – и с искренней любовью. На подоконнике плавала в чашке луковица, переставленная туда из коридора, чтобы никто не разбил мимоходом. Она принадлежала Феликсу. Он где-то вычитал, что некоторые овощи можно прорастить в воде в домашних условиях, и теперь экспериментировал со всем, что попадало под руку. Смертью храбрых уже пали свёкла, морковь, кочан капусты и азербайджанские помидоры. Луковице явно плохело от количества воды, в которой её содержали: она подгнивала и странно расслаивалась. Минхо дул на свою кружку. Джисон слышал его дыхание прямо возле правого бока. Мимоходом подумал: наверное, так дышит дом. — Лестница была длиной километра два. Ну, когда мы играли. И я прошёл её за десять секунд, — поделился Джисон, приютившись щекой на плече Минхо. — И такое случается, — согласился Минхо. — Будешь карамельку? — Давай. Шуршали фантики. Щёлкали суставы, которые разминал подвижный Феликс, сквозняк неторопливо насвистывал что-то, подозрительно напоминавшее гимн, чай плескался, украшения позванивали, наволочки похрустывали, мысли шелестели. Из лёгких Чонина раздавалось какое-то хлюпанье. Он уже спал. Он всегда засыпал одним из первых и умел отрубаться за пару секунд. С ним можно было говорить ещё долго, прежде чем вышло бы понять, что он давно ничего не слышит. От усталости и количества впечатлений Джисона тоже клонило в сон. Он слушал, как Чан тихо и очень старательно что-то объясняет Чанбину: про девальвацию и курс валют. Было у них такое странное полувзрослое развлечение: обсуждать скучнейшие вещи с серьёзнейшим лицом. Экономику. Выборы. Курс валют. Или вольют? Куда вольют? И зачем? — Осторожно, — предупредил голос над правым ухом. — Сейчас уронишь. Чашка Джисона была ловко подхвачена над самым полом. Минхо аккуратно отставил её в сторону. Мягкий взгляд гладил дом по спине. Он всегда так смотрел на комнаты: устало, нежно и с грустной любовью. Как будто видел болезненный скелет, спрятавшийся под ярким мясом. И всё равно продолжал любить. Джисон признался в полудрёме, не успев одуматься: — Иногда мне кажется, что я не слышу твоего сердца. Он потянулся, чтобы уткнуться ладонью в чужую грудь. Минхо подхватил запястье. — Не здесь, — и переложил на половицу. — Вот тут. Лёгкая пульсация отдавала в ладонь. Дерево было тёплым. Джисон провёл пальцами вдоль трещин, в которых скопилась пыль. — Врёшь? — Может быть. А, может, просто недоговариваю. — У тебя есть сердце. — Правда? — Ага. Я в него влюблён. Минхо принял откровение, как подарок. Молча смутился. Его пульс на секунду сорвался и стал заметен в рассинхроне с другим – гулким, тёплым и древним. Затем удары снова совпали и принялись звучать, как один. Вот в чём был секрет. Под щекой грелась ткань футболки. Феликс казался горячим на вид, а Минхо – на поверку. Засыпать на нём – это как запекать сновидения над огнём. Волнительно, но чарует. Джисон чувствовал глаза, глядевшие на него из угла. Они подмигнули. Игра давно закончилась, но оно продолжало наблюдать. Как наблюдало уже сотню лет, как продолжит наблюдать, даже когда Лес проглотит мироздание. Одно из созданий дома. Нечто без имени, но с памятью. У дома не было лица, зато были артерии. По ним тёк древесный сок, вишнёвое варенье, кровь. У дома не было рта, но он говорил. У дома не было костей. Не было рук, за которые его можно было держать. Только электрическая луна на крыше и несколько пёстрых голов. Иногда Джисон думал, что у дома нет ничего, что подтверждало бы его существование. Ни адреса, ни владельца. Получится ли нотариально заверить воспоминания? Сколько лет пройдёт, прежде чем станет ясно, что время, в общем – это считалочка, прочитанная задом наперёд? У дома не было ничего. Только дети. И поэтому он безусловно существовал.