поэзия беспризорной весны

Существует три способа остановить кровотечение из носа.    Во-первых, можно пережать переносицу около хряща и подождать, пока кровь свернётся и закупорит сосуды. Из-за этого будет немного трудно дышать, может начать печь, но в целом метод рабочий, если крови немного.    Во-вторых, к носу можно приложить пакетик со льдом. Ни в коем случае нельзя запрокидывать голову назад или пить воду – только сидеть и ждать, пока сосуды сузятся от холода.    В-третьих, если кровотечение сильное, рекомендуют смочить ватный диск смесью воды и трёхпроцентной перекиси водорода (соотношение примерно один к одному), вставить в нос и ждать вплоть до получаса. Если за это время диск присохнет к слизистой, его ни в коем случае нельзя выдирать: сначала следует заново его увлажнить, и только потом доставать.    Хёнджин думает об этом и ещё о некоторых других вещах, привалившись плечом к колонне автомобильного моста. После третьей подряд сигареты в голове легонько позванивает. Губы сладкие из-за вишнёвого фильтра. Хёнджин докуривает до звёзд под веками, тушит сигарету о бетон и щелчком отправляет в траву.    Что он делает здесь?   Дом, затесавшийся в узкую щель между железной дорой и городской окраиной, напоминает рухлядь. Превосходный образец запустения. Покосившаяся ржавая калитка, дорожный знак, приваленный к забору, проседающая мшистая крыша. В дымовой трубе лежит какой-то тусклый фонарь. Господи, ну и местечко.    Хёнджин запускает ладонь в карман джинсов и выскребает четвёртую сигарету. Фильтр уже тает на языке, когда медитативный гул машин над головой разбавляется треском телефона.    — Ал... ой, блин... Алло. Привет, — Хёнджин кое-как зажимает трубку между ухом и плечом, параллельно щёлкая зажигалкой. — Что-то случилось?   Он неторопливо раскуривает, слушая электронный щебет Хэин в динамике. Жмурится, затягивается. Лёгкие набиты дымом, горло саднит. Здесь можно до бесконечности убивать время, сжирая одну пачку за другой, потому что мост никогда не спит, а из-за жуткой деревянной развалюхи тянет блевать.    — Сегодня уже не успею, сегодня я занят, — он косится на запястье, окольцованное ремешком дешёвых аналоговых часов. — Да я тут... в общем, решил заглянуть в одно местечко. Это по поводу Джисона. Может, завтра?   Хэин ожидаемо смягчается. Голос становится ласковым, почти как прикосновение к щеке. Хёнджину из-за этого неловко. Он проворно съезжает с темы и обещает:   — Я заскочу с утра. Лады? Супер. Тогда увидимся, солнце.    Июль тошнотворный.    Мобильник проваливается обратно в карман, а Хёнджин сминает фильтр зубами, сдерживая позыв в распухающем горле. За шестнадцать с небольшим лет с ним приключалось всякое: он хоронил домашних животных, перешагивал через наркоманов, раскатанных на ступенях в подъезде, дрался с девчонками вдвое старше его (и проигрывал), подолгу рассматривал голубиные трупы, запутанные в колючей проволоке, бил по лицу отца, терял вещи, терял телефонные номера, терял надежду.    И всё равно не думал, что терять людей тоже начнёт раньше положенного.    Полтора месяца назад Хан Джисон, лучший друг Хёнджина, бесследно пропал. Просто одним днём не вернулся домой. Тревогу подняли не сразу: в школе Джисона считали нелюдимым, и с одноклассниками он почти не общался, а его мама часто уходила в ночные смены, так что почти неделю никто не подозревал, что он не ночует дома. Когда спохватились, время было упущено. Ни прощальной записки, ни звонка. На телефон он тоже не отвечал. Полиция сказал: сделаем всё возможное, но вы же сами понимаете.    Хёнджин понимать отказывался.    Кто-то даже предполагал, что Джисон покончил с собой: он был депрессивным ребёнком с тяжелым детством. Рано потерял отца. Наблюдался у психиатра. Ел таблетки, неважно учился, уже пару раз пытался прогуляться вниз с подоконника. В общем, клиническая картина на лицо. Лечащий врач Джисона так и сообщила следователю по его делу – бывает, такие дети просто уходят и тихонько умирают. Как больные животные. Искать их – всё равно, что искать труп бродячей кошки в лесу.    Но Хёнджин знал, что всё это чушь собачья.    Потому что Джисон вообще никогда не хотел умереть.    Догадка подтвердилась, когда возле отделения, куда Хёнджин регулярно бегал, чтобы обменять сигареты на детали расследования, возникли двое: неразговорчивый вихрастый мальчишка со смутно знакомым лицом, и его слепой друг, закованный в безупречное равнодушие. Хёнджин заметил их, сидя на скамейке возле дурацкой клумбы с хризантемами. Пахло солнцем. День был жаркий, сухая от никотина глотка болела, а на подростке с серебристо-серой радужкой болталось тяжёлое пончо и несколько десятков украшений, так что Хёнджина скривило от одного вида. Парочка юнцов вышла из пластиковых дверей, держась друг за друга, и тогда тот, что пониже, вцепился в локоть слепца. Что-то пробормотал на ухо. Потом закашлялся. Слепой кивнул ему, не поворачивая головы, и они оба направились прямиком к Хёнджину.    — Я тебя помню, — опередил их Хёнджин, целясь кончиком сигареты в кудрявого мальчика. — Ты приятель Джисона, приходил к нам в школу. Как там тебя? Чонмин? Ченын? Ча... Блин, забыл.    — Чонин, — подсказал тот. В его плотно сжатом кулаке покоился край чужого пончо.    Хёнджин щёлкнул пальцами.    — Точно! Младшеклассник, который приезжал на велике.    — Мне четырнадцать.    — Это пройдёт, — успокоил Хёнджин; он прищурился, катая солнечные лучи из роговицы в роговицу и глядя на второго. Задумчиво затянулся, прежде чем озвучить: — А вот тебя я раньше не видел.    — Я тебя тоже, — отозвался слепой. — И уже, вероятно, не увижу.    Каким же... странным он был. Из-за обилия заколок, бус, браслетов и подвесок не получалось сфокусировать взгляд. Смотреть на него – это как глядеть в разбитое зеркало. Глаз то и дело соскальзывал. Хёнджин видел стеклянные серьги, видел металл брекетов, кольца на тонких пальцах, молочные склеры. Веки поднимались не до конца, словно были сломаны. Мальчишка подолгу замирал, прислушиваясь к миру, но не вздрагивал и не боялся. Жуткий образ. У него были пустые глаза, но сущность, от которой хотелось спрятаться.    — Ты ведь Хван Хёнджин, верно? — уточнил он, смотря Хёнджину куда-то за плечо.    — Откуда знаешь меня? — Хёнджин облизал вишнёвый из-за фильтра рот.    — На бумажке прочитал, — невозмутимо ответил слепец. — Меня зовут Сынмин. Я друг Джисона из...   — Того странного дома, куда он таскался всю весну. Я догадался. Джисон не говорил, что среди вас есть слепые.    — Потому что слепых не было. Были слабовидящие, — рука Сынмина потянулась к носу и замерла возле хряща, не найдя чего-то привычного. — Я ослеп недавно.    Сынмин вёл себя так спокойно, словно не видел с самого рождения. Хёнджин цепко его разглядывал, но чем дольше смотрел – тем сильнее кружилась голова. Он принялся мять глазницы, уточняя:   — Так уж недавно?   — Полтора месяца назад.    Хёнджин застыл.    Отнял пальцы от лица. Рассудок похрустывал. Сигарета казалась безвкусной, а горло – ужасающе узким. Будто опухшим. Хёнджин сглотнул и бесстрашно озвучил:   — Тогда же, когда пропал Джисон.    — Верно, — спокойно согласился Сынмин. — Ровно в то же время.   Мышеподобный Чонин глядел за двоих – колюче, настороженно. Ждал подвоха. Он прятался за плечом Сынмина, как за щитом, и был до того тих, что про него легко выходило забыть. Хёнджин мял затухший окурок, переводил взгляд с одного на другого и хотел задушить обоих. Сжечь. Сбросить в обрыв. Утопить в речке, привязав камни к лодыжкам. Сделать что угодно, лишь бы они пропали. Хёнджина укачивало от их аур.    Он кое-как скопил храбрость во рту, чтобы спросить:   — Это как-то связано с его исчезновением?   Сынмин неуловимо склонил голову к плечу. Серьги зазвенели. Его веки были чуть красными, так что издалека казалось, будто глаза тлеют.    — Может быть. Может, нет. Может, мне есть, что тебе рассказать, если захочешь слушать.    Пугающие речи пугающего ребёнка. Хёнджин всё пытался рассмотреть его лицо, но глаза слезились. Казалось, он смотрит на отражение солнца в стекле. По нему хотелось размахнуться молотком.    — Ты что-то знаешь, — догадался Хёнджин. Сынмин не стал отпираться.    — Я знаю много разных вещей. Приходи завтра вечером в дом. Автомобильный мост над железной дорогой к северу от города. Знаешь, где это? Мы живём рядом. Не ошибёшься.    — У нас луна на крыше, — подсказал беззвучный Чонин.    Хёнджин не понимает, почему тогда не послал их обоих к чёрту. Язык вязало от желания. Но Сынмин посмотрел на него – прямо на него, – и Хёнджин вдруг оцепенел, а когда тело снова стало послушным, странная парочка уже удалялась, всё так же держась друг за друга, и непонятно даже было, кто из них кого на самом деле ведёт. Хёнджин с трудом проглотил оторопь. Вцепился в костлявые предплечья, потому что хотелось соскрести кожу. Тогда он твёрдо решил: ни в какой дом он не пойдёт.    Поэтому теперь он смотрит на смотрит на контуры разваливающейся халупы и чувствует себя предателем.    Поздние июльские сумерки пахнут лугом, нагретой землёй, металлом железнодорожных рельсов. Хёнджин гипнотизирует дом в надежде, что тот провалится под землю. Грудь колючая изнутри, словно игольница. И сердце не на месте. Сбежать бы отсюда и никогда не возвращаться.     Лунообразный фонарь, светящийся на крыше, пугающе завораживает.    Хёнджин старается не думать об этом, пробираясь через высокую траву. Она острая, твёрдая, достаёт почти до бедра. Почва под ногами хрустит. Хёнджин минует знак «проезд воспрещён», исписанный перманентным маркером, хлипкую калитку, торчащую из земли арматуру; и без конца повторяет про себя: существует три способа остановить кровотечение из носа...   Он не знает, почему эта мысль никак не выйдет из головы. Но она успокаивает. Это хорошо, хоть и жутко.    Поднявшись по хлипким ступеням в дырах, Хёнджин останавливается у входной двери, что держится на двух ржавых петлях и линяет краской. К ней страшно прикоснуться: то ли развалится, то ли раздерёт ладони. Снова хочется курить. Там, по другую сторону, на Хёнджина словно смотрит кто-то, прямо сквозь дверь, прямо в лицо. Кто-то беззвучный, терпеливый. Чужой, но знакомый. Кто-то, кто умеет ждать.    Нужно разворачиваться, пока не поздно. Нужно уйти, вычеркнуть этот вечер из памяти и никогда больше не возвращаться. Нужно...   — Почему не стучишь?   Хёнджин дёргается, врезаясь плечом в стену.    На краю крыльца, бережно укрытая тенью от дома, сидит маленькая фигура ребёнка, которого можно было бы уместить в карман. Не больше напёрстка, не меньше вселенной. Она шевелится, тихонько увеличивается, и лицо Чонина вырисовывается в свете уличного фонаря.    — Господи... Твою мать, — Хёнджин прикладывает ладонь к сердцу, которое выворачивается иглами наружу. — Нельзя же так пугать! Откуда ты здесь взялся?   — Я с самого начала здесь сидел, — Чонин пожимает плечами, гоняя по рту травинку.   Хёнджин скребёт ногтями запястье, успокаивая дыхание. Эти чёртовы дети.    — Мог бы хоть поздороваться. Я тебя даже не заметил.    — Привет, — кивает Чонин. Его лицо неподвижное, и он не моргает. Как кукла. Хёнджин ёжится.    — И тебе не хворать. Дома есть кто-нибудь?   — Сынмин.    — И всё? А остальные?   — А ты кого-то ищешь? — Чонин щурится.    Хёнджину хочется задушить его, когда Чонин смотрит прямо в глаза. В нём будто теснится несколько сущностей сразу. Та, что принадлежит ребёнку – любопытная, но пугливая. Другая может сожрать живьём.    — Вы сами меня позвали, — напоминает Хёнджин, сдерживая руки, тянущиеся к горлу. Чонин выплёвывает травинку.    — Это верно, — он тянется, чтобы постучать в тёмное окно за своей спиной. Внутри загорается лампочка.    Хёнджин удивляется:   — Он там без света сидит, что ли?   — Он слепой, — равнодушно комментирует Чонин. — Ему не нужен свет.    Мальчик, что не отличает день от ночи, открывает входную дверь. Полупрозрачный, жуткий. Болезненные веки наполовину опущены. Во рту тлеет ароматическая палочка, от которой расползается запах апельсинов, а серьги достают до плеч. Он держится за стену, прислушивается и легчайше находит Хёнджина.    — Всё-таки пришёл.    — У вас отвратительные манеры, — ёжится тот.    Сынмин чуть улыбается, выхватывая аромапалочку пальцами в кольцах.    — Это верно. Зайдёшь внутрь? Я как раз заварил чай.    Нутро дома чудовищное. Буквально: оно похоже на брюхо зверя. Всё гудит и тихонько подрагивает. Хёнджин проваливается в коридор, едва не накалывает на что-то глаз, чудом уворачивается от полочки для ключей. Сынмин, проворно минующий всякую опасность, тихонько посмеивается впереди. Совсем неслышно, потому что все звуки здесь заглушаются звоном его украшений.    — Осторожнее: справа вешалка, — предупреждает он, когда Хёнджин уже отшатывается. — Обувь сними в коридоре. Если нужно помыть руки – ванная в конце у лестницы. Но я бы не советовал, у нас сорвало вентиль у раковины. Предпочитаешь чай с сахаром или с вареньем?   — Ещё есть сухари с изюмом, — подсказывает Чонин, возникая возле плеча.    — Я... Мне бы просто... — Хёнджин сглатывает тяжело, будто у него тёрка в горле. — В общем, без разницы.    Сынмин поправляет рукава пончо, утыканные булавками.    — Тогда прошу за мной.    Одно нехорошее помещение сменяется другим. Хёнджин осторожно оглядывает кухню: ловушку для страшных сновидений. Тканевые обои в цветочек, старый газовый баллон возле плиты, которая вот-вот взорвётся. Холодильник угрожающе ревёт. Чонин выдвигает из-под стола стулья и сам молниеносно вскарабкивается на подоконник.    Хёнджин выхватывает взглядом пепельницу на подоконнике и уточняет:   — У вас тут можно курить?   — Только подальше от Чонина, — разрешает Сынмин, стаскивающий с плиты тяжёлый металлический чайник. — Он астматик, у него слабые лёгкие. Чонин, открой форточку.    Чонин послушно тянется к ручке, прежде чем передать Хёнджину пепельницу.    Сынмин заливает кипятком травы, которые оглушительно пахнут. Странно, но многозвучность кухни убаюкивает. Или усыпляет. Хёнджин раскуривает сигарету, пытаясь понять, почему ему мерещится дюжина детей в кухне, в которой сидит всего трое.    — Нехорошо себя чувствуешь? — интересуется Сынмин, подавая горячую кружку. Сам садится на угол стола. Бродит ладонью по клеёнке, пока не находит сахарницу, в которой всё слиплось.    — Вы как будто живёте в могильнике, — спокойно признаётся Хёнджин. Сынмин улыбается. Странновато.    Советует:   — Расслабься. Выпей чая, покури. Мы не съедим тебя. Ты ведь пришёл за ответами? Только не забудь правильно сформулировать вопрос. Мы подождём, если нужно.    Сидящий на подоконнике Чонин играется с колодой, тасуя карты в руке. Сынмин размешивает сахар ложечкой, постукивая по краям чашки. Его взгляд драгоценный. Жемчужный, опаловый, перламутровый. Трудно смотреть. Хёнджин неторопливо прикладывается к фильтру, иногда смачивая горло чаем с ромашкой, пока кухня привыкает у нему, как животное привыкает к новому запаху.    Всё здесь такое... подвижное. Неуловимое, неторопливое, живое. Стены похожи на рёбра, к которым страшно прикоснуться. Потолок будто дышит в затылок. Хёнджин чувствует, словно сидит в сердцевине самого старого леса, где ночь никогда по-настоящему не заканчивается. Это и пугает, и завораживает.    Но пугает всё-таки немножко больше.    Он наполняет пепельницу целиком и почти допивает чай, прежде чем неспешно расхрабриться:   — Вы двое знаете что-то о том, что случилось с Джисоном.    Сынмин неуловимо светится, пряча улыбку за краем чашки. Подсказывает:   — Это не вопрос.    Хёнджин прижимается мягкой спиной к обоям, откидывает затылок на стену и выдыхает облако дыма. Рёбра хрупкие. Сердце приколото к ним на булавку, и Хёнджин хочет разворотить себе грудь, но костей будет не собрать. Он тихонько вертит сигарету между пальцев.    — Когда ты видел его в последний раз?   — Ты спрашиваешь это у меня? — Сынмин изламывает бровь. Хёнджин чертыхается.    — Без обид. Я не это имел в виду.    — Я догадался.    — Но ты ведь общался с ним? Как давно?   — «Давно» – растяжимое понятие, — равнодушно признаётся Сынмин. — Чем дольше живёшь, тем сильнее оно ужимается. Мы разговаривали совсем недавно по моим меркам, и ужасающе давно по твоим.    — Это не ответ.    — Это он самый. Я не стану потакать твои неловким формулировкам. Дальше.    Хёнджин цыкает. Руки чешутся и тянутся вцепиться в бусы.    — Ты знаешь, что с ним случилось?   — Да.    — Можешь рассказать?   — Нет.   — А если бы мог – стал бы?   — Смотря кому.    — Милиции?   — Ни за что.    — Мне?   — Едва ли.   — Получается, ты и не хочешь рассказывать?   — Не хочу, — покорно соглашается Сынмин. — И не могу. Одно не исключает другого.    — Тогда какой от тебя прок?   — Моя задача не говорить, — Сынмин водит пальцем по краям кружки, — А слушать. Я не вижу тебя, но знаю, что ты раздражён, потому что ты дышишь сквозь зубы. Я чувствую, что ты хотел бы свернуть мне шею, потому что твои пальцы скрипят на чашке, которую ты сжимаешь. Я чую, что тебе страшно, потому что твоё сердце очаровательно громкое. Ты думаешь, я слабее тебя, потому что у меня нет глаз, но на самом деле ты даже не умеешь по-настоящему пользоваться собственными. Ты слишком привык не замечать.   Дно чашки гремит, когда ударяется о столешницу.    — И зачем тогда, чёрт возьми, вы позвали меня?   — Плохие вопросы, Хёнджин, — Сынмин вздыхает. — Потому что я не могу понять, что тебя интересует. Зачем ты нам? Или почему тебя пригласили в дом? Может, тебе любопытно, почему именно ты? Так много способов интерпретировать одну фразу.    — Ты заговариваешь мне зубы, — кровожадно, но устало склабится Хёнджин.    — Отнюдь.    Под мышиное копошение на подоконнике разум становится пластилиновым. Сумерки похожи на ежевичное варенье, и этот привкус не вытравить со щёк ни чаем, ни никотином. Хёнджин лижет дёсны, солоноватые у зубов. Не нужно было приходить сюда с самого начала.    — Ты так громко размышляешь, — замечает Сынмин. — О чём?   Хёнджин признаётся:   — У меня такое чувство, словно меня хотят сожрать.    — Глупости. Чонин? — тот оборачивается. — Карта.    Он выхватывает что-то из колоды и выносит приговор:   — Десятка жезлов.    — А впрочем, может, ты и прав, — соглашается Сынмин, отпивая ещё чая. — Пойдём, я хочу показать тебе кое-что.    Он встаёт, не дожидаясь ответа. Хёнджин выше на полголовы, но всё равно словно бы смотрит снизу вверх. Сынмин скребёт стену пустыми взглядом, а кажется – видит дом целиком. Чонин рушится с подоконника и тотчас возникает возле его плеча.    — Сбегай вперёд, проверь, в порядке ли второй этаж, — Сынмин треплет его по волосам, проворно находя макушку. — Справишься?   — Лесом пахнет, — жалуется Чонин.    — Скоро полная луна. Не бойся, всё в порядке.    Хёнджин наблюдает, как Чонин исчезает в коридоре. Молниеносно впитывается в стену, ныряя в полумрак. Коридор за ним шуршит и шепчет – но ласково. Хёнджину кажется: он слышит больше, чем должен бы.    — Иди первым и ничего не пугайся, — наказывает Сынмин, пряча ладони в рукавах. — Лестница в конце коридора. Только не останавливайся слишком резко, я могу влететь тебе в спину.    Хёнджин поднимается из-за стола и вцепляется в дверной косяк, вглядываясь в лицо, что дробится на отражения.    — Как давно ты потерял зрение, говоришь?    — Я не мог видеть с рождения, — апатично признаётся Сынмин. — А глаз я лишился в конце мая. Выметайся.    Приходится подчиниться.    Коридор сильнее напоминает пищевод. Узкий, тугой. Здесь не продохнуть и не протолкнуться. К стене приделан телефон с перерезанным проводом, на дверях царапины от ножа. Обои покрыты рисунками цветными карандашами, и с них на Хёнджина смотрят многоглазые, многоголовые чудища. Каждое замирает, стоит посмотреть прямо на него. Каждое оживает, стоит отвернуться.    — Это рисовал не Чонин, — догадывается Хёнджин.    Голос Сынмина за спиной кажется эхом от эха.    — Не он.    — Тогда кто?   — Тот, кого ты здесь уже не найдёшь. Осторожнее на ступеньках.    Намёк выходит весьма прозрачным. Хёнджин ужасается зверя, что именуется здесь лестницей. Это кроличья нора, уходящая вверх. Это глотка. Это спираль вроде тех, какие вставляют в сердечные сосуды. Она пульсирует.    — У вас здесь что... яблоки? — Хёнджин замирает от неожиданности. Нечто острое и звенящее врезается в его лопатку.    Сынмин потирает ушибленный лоб.    — Я же просил, — вздыхает он. — Ты яблок никогда не видел? Отодвинь и шагай.    — Что яблоки делают на лестнице?   — Лежат, очевидно, — Сынмин морщится. — Поразительно, твои вопросы действительно настолько бездарны.    — Почему здесь яблоки? — Хёнджин почти готов вцепиться Сынмину в горло.    Тот устало мнёт глазницы, под которыми прячутся снег и молоко. Браслеты сползают до локтей. Сынмин опускается на корточки, шарит рукой по ступенькам, находит яблоко. Мягко прижимает к губам, принюхиваясь. Кожура кроваво-алая на фоне его щёк.    — Потому что скоро полнолуние.   Он жалуется, что Хёнджин спрашивает невпопад, но его ответы – это открывашка для хрупкого рассудка. Режет до мяса.    Вместе они добираются до комнаты на втором этаже, возле которой сидит Чонин. В его пальцах зажат осколок бутылочного стекла, и он прикладывает его к веку, смотря на Хёнджина. Один глаз зажмурен, другой зеленеет. Чонин улыбается образу в стекляшке.    — Видишь что-то необычное? — интересуется Хёнджин.    Осколок исчезает в кармане, а глаз всё равно остаётся малахитовым. Чонин проворно стирает зелень ладонью. Признаётся:   — Постоянно.    Они будто два отражения, застрявших в стеклянном сколе. Можно порезаться, если подойти слишком близко. Хёнджин держится на расстоянии, и, наверное, это мудро.    — Где мы?   — Комната Джисона, — Сынмин указывает на дверь. — Здесь он жил.   Жил, ночевал, играл в подкидного дурака, смотрел на звёзды, вспоминал сновидения, болтал по мобильнику, валясь на постели, хранил секреты, скучал, тосковал, щурился от рассвета, бежал от прошлого, смеялся от счастья. Так много всего внутри простенького словечка.    — И почему мы здесь?   — Знаешь, как-то раз Джисон сказал нам: святая семёрка никогда не состояла из семерых, — Сынмин говорит так, что голова кружится, смотрит так, что немеет лицо, думает так, что страшно разгадать его мысль. — Я тогда не понял, что он имеет в виду. Такое часто случалось – Джисон легко видел волшебные вещи, а принимал их ещё легче. Мне для этого пришлось принести жертву. Но всё-таки он был прав. Ты хочешь знать, почему ты здесь? Потому что ты единственный из нас готов спорить с домом. Потому что ты маленький, слабый и испуганный, но всё равно говоришь «нет». Это удивительно, хотя я такое и не люблю. Дом никогда не звал тебя, но ты даже здесь диктуешь свои условия.    Хёнджина выворачивает от его рассуждений, но он цепляется за единственное:   — Из нас?   Сынмин отходит на шаг, ныряя в собственную тень.    — Заходи. Там на столе письмо. Это для тебя. Я не знаю, что в нём, так что не проси пояснений. Я бы не дал их, даже если бы мог прочесть.    В кое-то веки Хёнджин рад, что ему никогда не хватает ума развернуться назад. Потому что за его спиной Сынмин. Хуже и не придумаешь. Он игнорирует любопытный взгляд Чонина, вцепляется в ручку, толкает не дыша. Шагает вперёд прежде, чем успевает испугаться.    И проваливается в самую страшную сказку.    Комната Джисона – мышеловка для необычайных, но кошмарных фантазий. Такая же удивительная, как он сам. Пустая на вид, набитая колдовством до хрипа, если прислушаться. Кто-то выглядывает из зеркал, кто-то вертится под кроватью. У окна, в которое стучится ветка ясеня, стоит письменный стол. На нём письмо. Сынмин не соврал.    Хёнджин долго, ужасающе долго держит конверт в руках, прежде чем вскрыть. Рвёт судорожно, чтобы не передумать. Читает через страх в горле.    И так долго, долго молчит.   Буквы, похожие на зверей, щекочут роговицу. Плотно вгрызаются в бельмо и остаются на глазах мягкими шрамами. Хёнджин позволяет голосу поселиться в ушах, пальцам испачкать края листа жирноватыми разводами, горлу – ужаться до размера бутылочного.    Потом тихонько сползает на пол.    Бумага превращается в мятый ком, по которому ползают мазки грязных чернил. Хёнджин не запускает им в стену только потому, что кости в руках пластилиновые. Рассудок легонько пошатывается. Даже молочные зубы в детстве сидели крепче.    Хёнджин прислоняется спиной к стене, из которой лезет трава, смотрит на иллюзию потолка над собой и с трудом ловит линию горизонта.    Что он делает здесь?   Мягкие пальцы кое-как находят лицо. Оно как будто принадлежит кому-то другому. Заколки в волосах, острые ресницы, сухой из-за сигарет рот. Всё это детали сборной мозаики. Хёнджин не чувствует швов, но хочет отстегнуть голову и посмотреть, чей череп окажется у него в руках.    Что он делает здесь?   Время неторопливо кружится. Мерещится бой настенных часов где-то вдали. Хёнджин зажимает уши и прячет голову меж коленей, скрываясь от зубов, что разыскивают его шею. Дом сгрызёт его. Он давно охотился на Хёнджина. Ждал и терпеливо молчал, боясь спугнуть.    Терпение закончилось.    Что он делает здесь?   — Почему я? — сипло толкает Хёнджин, защищая позвонки от укуса.    Дом кружится возле него, но не решается вцепиться. Хёнджину страшно, но ещё сильнее он зол. И если Сынмин – это голос дома, то Хёнджин предпочёл бы оглохнуть.    — Не смей, — цедит. — Прочь.    И дом отступает. Кровожадная, голодная зверюга с дюжиной пастей. Каждая пахнет мясом и лесом. Он отступает, потому что Хёнджин говорит «нет». Потому что Джисон завещает ему храбрость.    Вот, что Хёнджин здесь делает:   Хранит воспоминания, которые остальные предпочтут зарыть в землю.    Он с трудом поднимается. Рот в чём-то тёплом, мокром и липком, капающем над губой. Хёнджин смазывает хлещущую из носа кровь. В его разуме гуляют странные образы: мальчик, состоящий из света, мальчик с медвежьим лицом, мальчик, у которого лес в глазах и мальчик, в чьей груди теснится вулкан. Все они так близко, что могут схватить за руку, если зазеваться. Хёнджин ловит собственное отражение в настенном зеркале. Оно испуганно смотрит, а потом сбегает.    — Вот дерьмо, — Хёнджин снова утирает кровавую речку из-под носа.    На шерстяных ногах он вываливается обратно в пустой коридор. В нём царствует лес, который трудно увидеть, но легко почувствовать. Шорох живой. Хёнджин держится за стену, как за шёлковый бок, хочет отдёрнуть руку, но не может. Тяжёлая голова болтается на тонкой проволоке.    Чонин встречает его на первом этаже, протыкая таким необыкновенным взглядом, словно ему не четырнадцать, а четыре сотни лет. Хёнджин глядит на него, как на чудовище. Превосходный щенок дома. Воспалённый разум в теле ребёнка.    Из кухни тихонько выползает Сынмин, таща на хвосте собственную тень.     — Что было в чае? — кривая улыбка Хёнджина липнет к стене, к которой он приваливается плечом. Керамический черепок вместо головы болит. Виски нанизаны на леску.    — Ничего, — спокойно отвечает Сынмин. — Только чай.    Волосы влажные у корней и липнул ко лбу. И холодно. Почему-то Хёнджину так холодно.    — Хочешь сказать – это нормально? — Хёнджин демонстрирует ладонь, всю влажную от крови. Горло солёное и липкое.    Сынмин молчит, прежде чем признаться:   — Для того, кто увидел лицо дома – вполне.    И Хёнджин правда, правда хочет сломать ему шею.    Сынмин прикрывает веки, пряча плёнку на ослепшей радужке, позволяя проклюнуться усталости. Он такой юный, но в нём столько равнодушия, злости, одиночества и смирения. Дети не должны быть такими. Это ненормально.    — Прости, — примирительно вздыхает он. — Возможно, тебе действительно не стоило приходить.    Ворот футболки становится мокрым. Хёнджин с усилием сдерживает гул в висках, среди которого растворяется чей-то шёпот. Вены горячие до ожогов.    Чонин проворно вцепляется в край Сынминова пончо.    — У него кровь, — шепчет вполголоса.    — Я слышу запах.    — Нужно ему помочь. Ведь нужно же?   — Не примет, — Сынмин ласково гладит макушку. — Дом напугал его. Всё нормально, не беспокойся.     Выпотрошенный Хёнджин вытирает подбородок краем футболки. Пальцы ледяные и острые. На них трескается корочка запёкшейся крови. Хёнджин отдирает себя от стены, приближается к Сынмину вплотную и проглатывает страх, застрявший в гортани.    Он выше на целую голову, даже две. Сынмина можно переломать без особых стараний. Никто и не узнает. Достаточно дотянуться до горла.    Хёнджина едва не выворачивает, стоит осознать, что эти мысли принадлежат не ему.    — Сделай мне одолжение, — цедит Хёнджин в непроницаемое лицо, чей сломанный взгляд упирается в его кадык.    — Смотря какое.    — Никогда больше не пытайся заговорить со мной первым. Ладно?   Уголок Сынминова рта приподнимается. Едва заметно, будто подтянутый за нитку. Он жуткая кукла в чьи-то бесконечно древних руках, и страшно даже не то, что он знает об этом, а то, что он согласен.   — Как будет угодно.    Кровь засыхает на лице.    Это ничего страшного – у Джисона она засыхала на руках. Хёнджин мажет костяшками по губе, скоблит ногтями подбородок, сдирая корку. Продираясь мимо, не удерживается, чтобы не задеть плечом плечо Сынмина; и тот покачивается, растерянно хватаясь ладонью за то, что попадается под руку. Чонин отскакивает сам. Смотрит исподлобья. Обижен.    А Хёнджину хочется только убраться отсюда побыстрее.    Он всовывает ступни в кроссовки, не завязывая, уворачивается от ветки, чиркает взглядом по полочке для ключей и вываливается на крыльцо. По коридору проносится шелест. Зубы щёлкают возле затылка, Хёнджин мечтает выбить их до одного, но только стаскивает себя во двор, рушась в высокую-высокую траву.    Маленький силуэт на фоне крохотной вечности.    Окна на мгновение вспыхивают, прежде чем в чреве дома что-то находит своё упокоение. Хёнджин ныряет под автомобильный мост. Призрачная граница лопается.    Шаги Чонина торопливые, а Сынмина наоборот – спокойные и размеренные. Они двое как рассвет и полночь, пойманные в ладонь.    Чонин присаживается на ступеньки при входе, подтягивает колени к груди. Парной воздух ранней ночи заливается в рот вместе с запахом цветочной пыльцы. Две луны – настоящая и та, что на небе, – прочно приклеены к просвету между звёзд.    — А он мне даже понравился, — вздыхает Чонин.    — Ты расстроен?   — Не знаю. Он ещё вернётся?   — Он напуган. Дом не был милосерден к нему, — Сынмин находит пушистую макушку на ощупь. — Но есть кое-что сильнее страха.    — Любовь?   — Сердце. У Хёнджина оно крепчайшее.    На окраине города, возле железной дороги и автомобильного моста, стоит старый дом. Два этажа и чердак, дверь в который всегда закрыта. В доме нет газопровода, нормального электричества и замков. Но есть дети. Двое, если считать по головам, и намного больше, если пересчитывать души.    Мальчик, чья роговица выжжена до белизны, предрекает:   — Мне кажется, это не последняя наша встреча. Ещё увидимся.    Он поправляет пончо, грузно наваливающееся на плечи под тяжестью украшений, и протягивает ладонь.    — Пойдём внутрь, Чонин. Сегодня будут хорошие сны.    Как и всегда, он знает больше, чем думает.    Той ночью Хёнджину снится девочка: жёлтое платье и сердце такое огромное, что не вмещается в грудь. Чей-то взгляд в разрезе из зеркала. А детям снится дом. Снится полная луна, лежащая в дымовой трубе, снится смех, дым от аромапалочек и гостиная, забитая сущностями. Они юные и они вместе. Лампа без абажура на кухне потрескивает. На чердаке звучит дудочка. Из костей течёт.    Рано или поздно время перемалывает всё, до чего способно дотянуться. Будущее – это животное с железными зубами, от которого не убежать. Раны не зарастают, шрамы не смягчаются. Проще выстрелить ему в висок, чем ввязаться в драку. Довериться – значит положить голову в пасть зверя.    Рано или поздно время перемалывает всё.    Как хорошо, что над ними оно не властно.