Отзовись хотя бы ты...

Сеул, психиатрическая больница Конджиам, 2001 год

      — Три месяца, всего три месяца, Джеюн, поверь мне, я же твоя мать, я желаю тебе только лучшего, — шепчет женщина, чьё лицо скрывает мрак, но парень чувствует родное…       — Мам, я не хочу, я клянусь тебе, что всё хорошо… перед Богом клянусь, — а на блестящих глазах прозрачные жгучие слёзы. — Закройте меня в комнате, хоть где-нибудь, но не тут… Я умру, я перережу себе вены или задушусь посреди ночи! — истерически, потому что внутреннее чувство жертвы побеждает; он боится самого себя.       — Милый, мой милый, — на бледном лице слёзы, отчего-то тёмные, наполненные ядом. — Тебе помогут, тебе обязательно помогут здесь, — в руках золотой крест, как и на тонкой шее. — Попроси его о пощаде и тебе обязательно помогут, — мать целует во влажный лоб и опускает руки…       — Мама!

***

      Белёсые стены больничной палаты — петля, которая обвивается вокруг тонкой слабой шеи. Прощелины между кафелем, как глаза, смотрящие в никуда — точнее туда, где нет и признака жизни. И Джеюн теснится среди всего дискомфорта, принуждая себя на болезненные вздохи. Она же обещала… всего три месяца, сказала молить о пощаде и окупать свой грех. Но его не окупишь, пока не осознаешь. До этого слишком далеко, ведь в мозге чёрный густой туман с мыслями, уходящими в тупик.       Всю жизнь быть послушным и сорваться звучит как проявление жалости к себе и способ отдохнуть. Но даже будь он прислужником, отдых — непосильная часть. И вспороть вены — сказка, потому что спасут, или он просто неудачник с опухшими запястьями и зашитыми внутренностями.       Синющие рубцы зудят, покрываются язвами поверх смазанной кожи, а глаза — бусины по ощущениям. Вроде больно, а вроде и напоминает, что до сих пор жив, но не хочет. Ему не нравится работа организма: сердце бьётся мерзко, желудок издаёт странные звуки и лёгкие требуют пропитанного хлоркой воздуха — здесь другого нет. В пределах лечебницы невозможно сорваться, только если сойти сума от бреда заместо музыки и ненормальности персонала. Человек здесь не живёт и не работает, он пытается выживать. Гуляя по коридорам обширного четырёхэтажного здания, можно окончательно потерять звание «homo sapiens». В течении всех шести месяцев Джеюн лишь вновь и вновь осознаёт ужас того, куда его определили.       Но не осознаёт то, почему каждый раз на его запястьях темнеет бинт и почему его выписку отсрочивают…       За всё время нахождения в психиатрической больнице Конджиам в его медицинской книжке записано больше пятнадцати попыток свести счёты с жизнью. Поэтому действия не числятся, как осознанные, ещё у них нет причины. На всех личных беседах со специалистом Джеюн лишь мотает головой и уходит, а его состояние колеблется от жертвы до маньяка, что характерно для самоубийц.       Одна сторона Джеюна желает смерти, а другая спасается от нее. Подобное состояние может довести до сумасшествия из-за неопределенности. А отсутствие рационального мышления при этом, как последствия сбоя.       Он убивает себя медленно и с сожалением, каждый раз делая шаги ближе к Смерти. Но она отступает от него, признавая неспособным. И судьба-насильница, что не рисует ему новую хронологию жизни.       В их спальной комнате пять кроватей и заставленное решёткой окно, он спит на третьей, молча втыкая в потолок, зарастающий плесенью, пока серые неживые соседи разбираются сами с собой: один бредит, страшно скалясь, пока по бледным губам течёт слюна; другой разбивает до крови морщинистый лоб, вещая, что в стене кто-то есть. Верно… там глаза, что беспрерывно наблюдают за ними. Ещё есть парень, молодой и красивый, если бы не ярлык психически нездорового… Его фарфоровая кожа потресканная, а пепельные волосы погибают под родным тёмным… Взгляд сродни загнанной зверюшки в клетку. И он находится здесь, наверное, чуть дольше, ведь именно Джеюн стал соседом…       За всё время юноша не проронил и слова, только действия, что обычно выражались в внезапных панических атаках или смене настроения. Но это не спасло от того, что Джеюна повлекло… Ведь удары взглядов бессердечные, а глаза хоть и бесцветные, но глубокие, хранящие в себе историю или уже её эпилог.       Наблюдать за юношей, что раскрывает рот лишь для того, чтобы вдохнуть воздух, кажется интересным, даже когда санитары заходят в комнату с небольшим подносом с баночкой таблеток для каждого… Они успокаивают до того, что взгляд мутнеет и веки тяжелеют. Джеюн чувствует себя раздробленным…       В белых стенах прячется история создания и история каждого умершего человека, а их было не мало. Люди сдаются понемногу, от них не стоит ожидать этого, даже не стоит задумываться, потому что всё происходит внезапно. И Джеюн прекрасно осознаёт, что в любой момент парень, которого окликают как Сонхун, может оступиться. Точно так же, как и он сам. Но когда душа рвётся на непостоянность — не предугадаешь.       Приступы самоповреждения случаются внезапно, как что-то обыденное, когда Джеюн находится в уборной, без зеркал и того, что может разбиться под напором. Но, прожив здесь достаточно, можно зацепиться за край кафельной плиты и вытянуть раскладной нож…       А после с опущенными глазами наносить узоры на изуродованные запястья, до помутнения рассудка и тучами над головой… И каждый раз произносить: «Отзовись хотя бы ты»…       Его молитвы и жалобные вои бесполезны, потому что в ответ — белый потолок перевязочной. Кто-то отзывается, кто-то беспечно тянется за ним и вырывает из лап смерти, но продолжает издеваться — нож каждый раз на прежнем месте.       И всё же каждой истории в этих стенах приходит конец: самоубийство, свобода или сумасшествие. Джеюн не чувствует золотых открытых ворот, не слышит голосов, он просто знает, что его ждёт эпилог.       Белый кафель вновь раскрывает свои очи и отзеркаливает целый фильм на серо-белой плёнке. В блестящем покрытии он видит себя, а в подтёках Его. А ведь мать твердила всегда: чище Его никого нет, снаружи свято и внутри до кислотного остатка. На шее нет золотого креста, его изъяли ещё тогда, когда санитары протянули руки. Теперь черёд Джеюна тянуть свои ладони к свету.       Шесть месяцев в обмане и сумасшествии, в молчании от безысходности и жалких всхлипов от страха, когда серые люди начинают своё пение, внушая истории, основанные на страшном бреде.       — Отзовись хотя бы ты… — дверь в ванную тихо раскрывается, а в щели глаз, покрытый туманом.       Джеюн вжимается в холодный кафель и подтягивает ноги к себе. Он устал, до слёз и горечи в горле. А в мыслях нет и толики адекватности, хотя его внутренности рвутся напополам. Жертва просит пощады, а убийца — крови…       — Убери нож, — тихий, подростковый голос, и Джеюн сгибается от мурашек, корябая кончиком ножа бледную кожу. — Это не твоё время, убери его, — голос Сонхуна он слышит впервые, но ощущает надломленность.       — Чьё время тогда? Чьё? — по запястью плещется кровь, а мальчишка напротив припадает к стене.       — Не твоё, он обязательно отзовётся, но не сейчас, — словно бредит, а паника в его глазах нарастает. — Медсестра! Медсестра! — кричит так истошно, а Джеюн понимает, что вот Он, тот кто спасёт и доведёт до безмолвия. В глазах юноши испуг и желание…       Память отшибает, когда Джеюн вновь отворачивается на бок на твёрдой кровати и засыпает, смотря на точёный профиль и признак жизни…