Protège Moi

Америка, город N., 80-е

      Холодный воздух ноября пронзает легкие насквозь – дело к зиме, а значит: привет, депрессия.       Драная прокуренная кожанка машет крыльями в стороны, но нет, ты не взлетишь, Феликс Ли. Потому что ты умеешь только падать. – Мне уже девятнадцать, мать вашу! – блондин свистит что есть силы, пока шайка его соратников гогочет и оплёвывает асфальт.       Их группировка относит себя к мелким преступникам – святого в них мало, но и на дьявольское еще не наскребли.       Чонин и Сынмин едва отбились от мамкиной титьки, им по четырнадцать, Чан – скейтер с тяжелым взглядом, он старше всех остальных, но никто не знает точно на сколько. Феликс же, болтаясь в межвозрастных пространствах, находит общий язык со всеми. – Кажется, я сейчас блевану, – парень округляет глаза и убегает в подворотню, чтобы очистить желудок. – А что уж, мог бы и прямо тут! Панки блевотины не боятся! – слышит он вслед.       Мешать паленую водку с пивом всегда дурная идея, а что еще делать, если нужно напиться, а проклятые дыры в карманах как обычно растеряли все деньги. – Так-то лучше, – Феликс прощается с содержимым желудка, вытирает ладонью рот и шипит от боли: свежий прокол в губе, сделанный прямо сегодня напоминает о себе хотя бы таким образом. – А это еще что? – взгляд фокусируется на железном заборе, что непрочно впивается в сырую землю. Один из плакатов цепляет глаз юноши, во-первых, его цвет. Этот насыщенно синий сложно не заметить, как и то, что на нём. Высокий брюнет, изогнутый в танце, картинно вскидывает ладони кверху. Он замер в этой причудливой позе, словно белый лебедь, готовящийся упорхнуть куда подальше из грязного города. Туда, где свежий воздух будет колыхать его лёгкую белоснежную рубашку, где горная вода омоет его обнаженные ступни и заберёт за собой все боли и страдания. На его фоне расположена остальная балетная труппа, но очевидно – он главный танцор. Когда-то в детстве, Феликс и сам мечтал танцевать, но отчим жёстко спустил его с небес на землю – ссадина поперек брови так и не заросла, а в голове доносились крики: «Только пидоры занимаются танцами, ты меня понял?!». – Педик, – сквозь зубы шипит Феликс и затягивается.       Выкурив четверть сигареты он с чувством тушит её о лицо изображенного на плакате и возвращается к любимой шайке. – Чего долго так? Мы замерзли тебя ждать, – Чонин шмыгает носом и прячет длинные пальцы в карманы безразмерных джинс. – Пока блевал, увидел плакат на стене, – Феликс хрипит и прокашливается. – Какой-то пидор вздумал выступать у нас прямо на главной сцене, прикиньте? Ещё и в мой день рождения! – Танцор этот? – отзывается Сынмин. – Мы только сегодня с этого угорали. Ему с такими жестами можно сразу в публичный дом, а не на сцену. А волосы его видели? Как у девки!       Подростки тихо посмеиваются и умолкают. – Что если нам сорвать его выступление? – на последнем слове Чан делает реверанс и расплывается в скользкой улыбке. – Да, точно! – Феликс с охотой потирает ладони. – А как? – Да просто пойти туда и закидать тухлыми яйцами, – Чан сморкается в сторону и пожимает плечами. – Нужно, чтобы все это видели.       Пока мелкие по-дурацки хохочут, шестеренки в голове блондина вертятся быстрее. – А деньги на билет? Эта петушня наверняка стоит сотню баксов! Будем еще платить за это? – За всё нужно платить, особенно за удовольствие, – Чан покровительственно кладёт руку Феликсу на плечо. – Но пойдёт только один, иначе мы разоримся.       Путём нехитрых размышлений, «счастливый» билет достаётся имениннику.       Вооружившись пачкой яиц (правда, стухнуть они еще не успели), под овации и хохот, Феликса провожают в местный театр. – Повеселись там за нас всех! Потом расскажешь. Яйца умещаются в большой карман брюк и юноша, несмотря на неопрятный вид проникает в театр, ловя на себя косые взгляды окружающих. Ему не стыдно – он привык к такому образу жизни, привык, что от него разило куревом и пивом за километр, а одежда была не стирана не один месяц. После школы он никуда не поступал, как и положено панку – он просто съехал из дома в гараж к Чану и большую часть времени тусовался в компании таких же отморозков. Вместе они совершали небольшие кражи, брали «заказы» по типу провести с местными гопниками профилактические беседы и всё в таком духе. – Если не нравится то, чем мы занимаемся, можешь свалить, – Чан никогда не церемонился, но принести лёд из морозилки считал своим долгом. – От твоей смазливой мордашки скоро ничего не останется. – Всё в порядке, – Феликс привычным жестом запрокидывал голову назад, чтобы остановить кровь из носа.       Им часто прилетало. За дело и без дела, от своих и от чужих.       Феликсу всё равно, как от него пахнет или сколько дней назад он чистил зубы, но здесь, в театре…       Зеркала, обрамленные массивными позолоченными рамами, подзывают подойти поближе.       Давай, посмотри на себя. И Феликс смотрит.       Потертые грубые ботинки скрипят на паркетном полу, вельветовые бежевые брюки кое-где запачканы кровью и грязью – это почти красиво, почти искусство. Только как будто его изнанка. Волосы на голове спутались — Феликс давно не стригся и маллет сзади болтался без дела. Губа припухла из-за пирсинга, а маленький нос был усыпан дерзкими веснушками. Глаза запали и потерялись, они прятали всё, что на душе, охраняли сокровенное: то, что Феликс скрывал от всего мира – остатки живого сердца. – Ты заходишь внутрь или любуешься? Для кого звонки? – сотрудница театра брезгливо поджала губы, пропуская Феликса внутрь.       Место у него было не самое близкое, но вполне достаточно, чтобы разглядеть всех на сцене. Как сказали на кассе, повезло – ведь свободных мест давно не было, просто у одного из посетителей резко ухудшилось самочувствие перед спектаклем.       Феликс и сам не понимал, чего ждать – вывеска гласила, что это не просто балет, а модернизированные танцы с элементами балета. Едва ли он в этом разбирался, да и какая разница, что танцоры будут из себя корчить на сцене. Особенно тот, патлатый.       К слову, о нем.       Он превосходил остальных во всём – в росте, пусть и незначительно, в ширине плеч и стройности ног. Нос с горбинкой делал его взгляд горделивым, когда он приподнимал подбородок и вглядывался в зрительский зал. Сцену обрамлял тяжелый занавес бордового цвета, а софиты подсвечивали каждое движение танцоров на сцене. Шло торжественное приветствие, за которым Феликс завороженно наблюдал. В груди нарастало гнетущее чувство – то, зачем он на самом деле пришел сюда никак не вязялось с интересом, который разгорался в нём с каждой минутой всё больше. – И наконец, главный солист сегодняшнего представления, – торжественно объявил ведущий. – Хван Хёнджин.       В темной маленькой клетке что-то гулко падает в горстку пыли и корчится в несвободности её стен. Здесь тесно, грязно и очень-очень тоскливо. Это что-то едва живо или, быть может, оно никогда и не пробуждалось по-настоящему?       Хван Хёнджин.       Феликс запоминает это только, когда слышит. После он тонет в аплодисментах, адресованных танцору. Тот в последний раз вглядывается в толпу. На секунду Феликсу кажется, что они встречаются взглядами, и он быстро опускает взор на свои колени в грязных вельветовых штанах. Хван Хёнджин опускает подбородок и коротко кланяется толпе, выказывая ей своё уважение.       Представление начинается с бурного яркого танца, который исполняет с десяток танцоров – как парней, так и девушек. Первые кружат вторых, а их платья развеваются в воздухе, движения лёгкие и острые, страстные и яркие.       Феликс вытирает вспотевшие ладони о штаны и сглатывает. Он ловит себя на чувстве, что ждёт его.              Как ждут свидания или встречи с человеком, о котором давно мечтал. Как если бы Феликс тогда осмелел и позвал Сандру из 8С-класса на прогулку или, как если бы он встретился наконец с девушкой по переписке из другого города. Но Феликс не встречался. Он только трахался – бездумно, бездушно, безлюбовно. Зачем ему чувства, они только мешают здраво мыслить.       Когда он выходит на сцену все замирают. Зрители явно разбирались в искусстве получше Феликса. Макушки и спины вытягиваются – все хотят на него посмотреть, разглядеть получше.       Белые колготки не такие смешные, как думал Феликс изначально, особенно если под ними скрывается нечто очень внушительных размеров в области паха.       На лбу у Феликса проступает испарина, он тяжело сглатывает и уводит взгляд в толпу. Юные девушки широко улыбаются и многозначительно переглядываются друг с другом. Интересно, только ли за танцами они сюда пришли?       Юноша возвращает взгляд на сцену и с облегчением обнаруживает, что на танцоре есть ещё и свободная рубашка с широкими рукавами. Они были слишком длинными, поэтому кисти рук то утопали, то выныривали из белоснежных волн. Его руки танцевали сами по себе в воздухе: плавно, завораживающе, узорчато. Мышцы на ногах то и дело сокращались, слишком отчетливо было ясно: его тело не просто крепкое, он силен и статен.       Плечи Феликса ссутуливались всё больше. Ему хотелось исчезнуть, испариться, и как можно скорее.       Здесь, в месте высокой культуры, он вспомнил о своей ничтожности. О своем неталанте, неумении что-либо делать. О своих слабостях, о гнусных поступках и мыслях.       Что я забыл здесь?       Волосы брюнета собраны в тугой хвост и залакированы. Его подбородок заострен, а о скулы можно порезаться, щеки выбриты и припудрены, глаза сверкали хладнокровием и жаждой. Жаждой к движениям, жизни и к самому танцу. Он не танцевал, чтобы жить. Он жил, чтобы танцевать. Его движения плавные и отточенные изнурительными тренировками, носок натянут, спина прямая, а в следующую секунду – гнётся дугой. Танцор хватается за горло, изображая нехватку воздуха. Его танец о невыраженной страсти, о невысказанных чувствах. Он зажимает пестрые алые губы руками и падает ниц, чтобы забиться в агонии. Лишь один прожектор подсвечивает его уменьшающееся тело на полу. И тогда ладонь взывает к свету. Длинные пальцы тянутся наверх, символизируя несломленную силу воли. Герой может выйти лишь победителем, не дав страхам и сомнениям убить его личность и дух.       Феликс обнаруживает себя замершим, с грудью, что пронзает стрела и мешает дышать. А на глазах слёзы. Горячие, солёные и совсем не скупые.       Нужно смахнуть скорее, чтобы никто не заметил. Какой же я жалкий.       Пачка яиц уныло отправляется в мусорку театрального туалета, и Феликс врёт всем потом, что её отобрали сразу на входе. Спектакль ему, безусловно не понравился, тут и рассказывать нечего. Старый гараж погружается в липкую тишину, похоронив очередной невысказанный секрет.